Еще раз о художественной правде

Вопросы, связанные с оспариванием художественной правды, чаще всего касаются степени правдивости исторических личностей и фактов, но не истинности в изображении эпохи и описании «романтической души», внутреннего мира героев, или «vague des passions» (смутные чувства). Парадигма «vague des passions» подразумевает психологический комплекс «мировой скорби», включивший, кроме традиционной меланхолии (см. Бертона), социологию эгоцентризма и индивидуализма,   «болезни века» («сына века») и «пассивного повиновения» (сеидизма, поклонения кумиру и пр.). Отсюда особая избирательность в области литературных жанров, приоритет поэзии над прозой, «личного» романа, исповеди и монодии над сатирической литературой, доминанты личного над общим, психологического над социальным. Эти проблемы последовательно и порой глубоко изученные еще в 1950-х – 1970-х гг., продолжали волновать исследователей разного толка и в последующие годы. Сегодня они снова набирают актуальности, особенно те, которые приобрели остроты в последние десятилетия ХХ в.: проблемы души как измененного сознания, воображения и мифопоэтических фантазий, «аффективных расстройств» и особенностей их проявления в разножанровом художественном тексте (Pierrot J. Merveilleux et fantastique. Une histoire de l’imagination dans la prose fran;aise du romantisme ; la d;cadence (1830–1900). Lille, 1975. P. 86–139; Rieben P. A. D;lires romantiques: Musset, Naudier, Gautier, Hugo. P.: J. Corty, 1989; Vax L. La s;duction de l';trange. P.: Presses universitaires de France, 1965. P. 129–232, 308–313).

Одним из интереснейших аспектов является вопрос о прототипах в романе и мемуарной литературе. Романист постмодернизма Мишель Бютор выдвинул аргументы в защиту «художественной правды» и отношения к прототипу как воплощенной идее: «<…> описываемое романистом не поддается проверке; следовательно, только то, что он говорит об изобретаемом, само по себе должно сообщать правдивость его рассказу. <…> коль скоро писатель поставил на обложке своей книги слово «роман», он уже заявил тем самым, что стремление к такого рода проверке тщетно. Именно благодаря тому, что он говорит о своих персонажах, и только благодаря этому персонажи его должны внушать доверие, должны жить даже и в том случае, если их прототипы существовали в действительности» ( Бютор М. Роман как поиск  // Судьбы романа. М.: Прогресс, 1975. С. 195).

Но относится ли сказанное к жанру дневника и мемуарам? Справедливы ли к ним требования биографической точности и следует ли относиться к этим литературным жанрам как к копии жизни, как к официальному документу? Касаются ли эти принципы  правды факта автобиографий, в которых находят место легендарные персонажи из родословных писателей, семейных преданий и рассказов о прошлом членов семьи, в которых искренне верит повествователь, верит в их подлинность и неисгладимость из памяти, ибо с детства они утверждались в его сознании и в его воображении как реальные действующие лица, как родоначальники,столпы легендарного рода. Память свидетельствуе, подтверждает, что они действительно существовали. Слова автора, повествователя не могут не внушать доверие. Но они могут быть опровергнуты или подтверждены в научном исследовании, в том числе биографическом, с опорой на существующие и обнаруженные доказательства, официальные документы, рукописи, автографы, но это требование может и не распространяться на мемуарно-дневниковые формы, на талантливо написанный литературный текст, даже в том случае, когда он заявляен как автобиографический. Ибо для нас это «текст, а не просто биографическое свидетельство», и как текст он интересует нас на всех своих уровнях, даже если в них совсем отсутствует забота об исторической правде (Didier, B;atrice. Le Journal Intime. Presses Universitaires de France, 1976. Р. 21).