Непрофильный актив

Начало здесь: http://proza.ru/2026/07/10/452

Прошло сорок лет.

Я знал, что однажды вернусь. Правда, уже совсем в другую страну и в другое время.

Люди испокон веков мечтают о машине времени, чтобы путешествовать в прошлое или будущее. Странные люди. Ничего изобретать не нужно. Вот тебе и прошлое, вот тебе и будущее — без всяких чудесных машин. Нужно лишь немного терпения. Если повезло прожить эти сорок лет, время само откроет перед тобой всё.

Но прежде чем заглянуть в прошлое, подобно библейскому Моисею, стоит спросить себя: а ты точно этого хочешь? И не испугаешься ли увидеть будущее?

— Что его бояться? — усмехнулся Саша, когда мы встретились на кладбище. — Вот она, вся наша история.

Он обвёл рукой свои владения.

— Здесь же покоится и будущее.

— Ты стал настоящим Аидом — царём мёртвых, — пошутил я.

— Можно и так сказать, — улыбнулся он. — Хотя, если честно, именно здесь я наконец самореализовался как историк.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Когда жена уходила от меня, сказала то, что обычно говорят все жёны в таких случаях. Мол, думала, что выходит замуж за гения, великого учёного, а оказалось — за обычного неудачника.

Он помолчал.

— Но она ошиблась. Я всё-таки написал книгу. Называется «Путеводитель по старому кладбищу города О.».

— И как?

— Обсуждали даже в Академии. Пока её не закрыли. Правда, решения так и не приняли. То ли не успели, то ли не захотели. Зато теперь её можно найти где угодно: в любом магазине, в любом плеймаркете. Тиражи растут, книгу переводят на другие языки. Видимо, за границей тоже пытаются понять, что с нами произошло.

— Название интересное.

— Для тебя я даже приготовил экземпляр с автографом, — подмигнул он, но как-то невесело.
Он ещё немного помолчал, потом сказал:

— После кампании оптимизации университет превратили в фонд. И в этом фонде, как в кипятке, растворилось всё.

Музеи закрыли за ненадобностью. Библиотеки — тоже. Книги частью разворовали, частью уничтожили. Остальные просто выбросили.

Картинные галереи приватизировали.

Образование, науку и культуру — оптимизировали.

Наверху решили, что незачем содержать за счёт налогоплательщиков столько бездельников. Так они называли академиков, профессоров, научных сотрудников.

Академию распустили.

Университеты передали частным корпорациям.

Там быстро разобрались, кто чего стоит. Точнее, кто способен приносить прибыль. Остальных сократили.

Таким оказалось большинство.

Тем, кого признали бесполезными, государство назначило содержание. Почти как отставным военным.

Академикам — ежемесячную выплату и продуктовые талоны.

Профессорам — половину академической ставки и бесплатные обеды в столовых для бедных.

Доцентам...

Он махнул рукой.

— Дальше сам догадаешься.

— А при чём здесь кладбище?

— Как это при чём? После разгона Академии оно стало единственным местом, где ещё можно было увидеть историю науки.

Он усмехнулся.

— Материальная сторона — дело важное. Но ведь человеку всегда хотелось бессмертия. Вот кладбище и стало последней академией.

Я внимательно посмотрел на него.

Саша обладал редким даром говорить о страшном так, будто рассказывал смешной анекдот. А иногда, наоборот, говорил шутливо, и только потом становилось понятно, что смеяться не над чем.
— И что же стало главным?

— Заслуги, — ответил Саша. — После разгона Академии кладбище превратилось в последнее место, где ещё определяли, кем человек был при жизни.

— Не понял.

— Как только умирал какой-нибудь академик или профессор, коллеги устраивали здесь такие диспуты, что мама не горюй. Такие речи произносили, будто святого хоронили.

— И о чём спорили?

— О бессмертии.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Не в буквальном смысле. О надписи на памятнике. Каждый хотел, чтобы именно его учитель, начальник или приятель стал «выдающимся деятелем науки», «великим академиком», «наставником молодёжи», «гордостью отечественной науки»...

— То есть протокол составляли прямо на кладбище?

— Почти. Создавали коалиции, интриговали, давили друг на друга, шантажировали. Лишь бы своего человека пристроить в великие.

— И получилось?

Саша задумчиво потёр небритый подбородок.

— У людей свои законы. У кладбища — свои.

Он показал на старые захоронения.

Надгробия позапрошлого века почти не изменились. Простые солдатские могилы, забытые всеми при жизни люди — стояли как новые.

— Помнишь, с какой помпой хоронили Кобца?

— Ещё бы.

— Не повезло ему. Склеп оказался дрянной. Развалился. Чинить уже некому. Теперь там наркоманы собираются. Почему-то именно это место им приглянулось.

— А у Щётченко?

— Там алкаши.

— Почему отдельно?

— Потому что у каждого сообщества есть чувство собственного достоинства, — совершенно серьёзно ответил Саша. — Уважающий себя алкоголик рядом с наркоманом сидеть не станет. Да и наркоманы считают себя людьми другого круга.

Я невольно рассмеялся.

— Здесь вообще все лежат по профессиям, — продолжил он, словно речь шла о городской карте.

Он обвёл рукой кладбище.

— Здесь университетские.

Повернулся в другую сторону.

— Там военные.

Потом показал ещё дальше.

— А там блогеры.

— У блогеров теперь отдельное кладбище?

— Почему кладбище? Участок. У коучей — свой. У психологов — свой. У нытников — свой. Все теперь лежат цехами.

— Кстати, университет тоже здесь.

Я непонимающе посмотрел на него.

— То есть?

— У нас теперь все факультеты здесь.

— В каком смысле?

— Историки — в третьем секторе. Физики — за часовней. Филологи — возле старых лип.

Он помолчал.

— Самое стабильное учреждение города.

Я невольно улыбнулся.

— Здесь, по крайней мере, никого не оптимизируют. Все уже оптимизированы.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла о прогнозе погоды.

Потом продолжил:

— Университет ещё можно превратить в корпорацию. Корпорацию — в инвестиционный фонд. Фонд может распродать непрофильные активы: музеи, библиотеки, архивы...

Он посмотрел на старые надгробия.

— Самым непрофильным активом оказалась история.

Мы молчали.

— И я понял одну простую вещь. Единственное место, где прошлое ещё нельзя снести, — кладбище.

После долгой паузы он вдруг сказал совсем другим тоном:

— Могила Кира в полном порядке. Только буквы подкрасить нужно.

— Это хорошо. Но ты-то как здесь оказался?

Он даже удивился вопросу.

— А где ещё историку быть в наше время?

Пожал плечами.

— Всю жизнь я ездил в археологические экспедиции. Потом работал в музее археологии. Какая, в сущности, разница?

Он оглядел кладбище с неожиданной теплотой.

— Тем более кладбище это непростое. Историческое. Оно началось ещё в позапрошлом веке. По нему можно проследить историю не только города, но и всей страны.

Он улыбнулся.

— Вот я и занялся тем, чем всегда хотел заниматься.

— Историей?

— Историей.

Он посмотрел куда-то вдаль.

— Книга сама себя не напишет.

Я представил его одного среди старых памятников. Долгие кладбищенские ночи. Ранний сон. Рассвет. Запах сырой земли. Старый стол в сторожке, заваленный архивными фотографиями и пожелтевшими тетрадями.

— Если человечество выживет, — тихо сказал Саша, — потомки будут изучать нашу эпоху по этому кладбищу.

Он улыбнулся.

— Поэтому не думай, что сюда можно поставить любого сторожа. Здесь многое понимать надо.

Немного помолчал и, будто вспомнив что-то смешное, добавил:

— По штатному расписанию я, между прочим, старший лаборант. Был и остался.

— Грустно здесь, — сказал я.

— Это потому, что ты писатель, — ответил Саша. — На самом деле всё не так печально.

Он немного помолчал.

— Здесь есть и те, кто как живые.

— Кто?

— Братва.

Он сказал это совершенно спокойно.

— У них со склепами всё в порядке. И с памятью тоже. Они своих помнят. Постоянно приезжают. Поминают. Цветы меняют. За памятниками следят. Даже охрана у них круглосуточная.

Он показал на первый ряд вдоль ограды.

— Видишь? Все они лежат здесь.

Я посмотрел.

И действительно, вдоль самой ограды тянулся ряд дорогих гранитных памятников.

Там всегда было чисто, свежие цветы, новые венки.

Почти каждый день кто-нибудь приезжал.

Открывали багажник. Доставали бутылки, пластиковые стаканы, закуску.

Садились рядом. Вспоминали. Смеялись. Иногда спорили. Иногда молчали.

Изредка кто-нибудь смахивал слезу.

Потом расходились.

Казалось, они просто пересели за другой стол.

— Академиков никто не трогает, — продолжал Саша. — Их памятники стоят себе как стояли тридцать, пятьдесят, сто лет назад. Простоять могут ещё столько же.

Он пожал плечами.

— Только туда никто не приходит.

Одни уже не могут. Другим — незачем.

Я посмотрел в глубину кладбища.

Там тоже стояли красивые памятники. Белый мрамор почти не потемнел. Бронзовые буквы ещё можно было прочитать. Только их уже никто не читал.

Я сказал:

— Знаешь... Мне кажется, братва победила не потому, что была сильнее. Просто у них память организована лучше.

Саша покачал головой.

— Нет.

Он сказал это тихо.

— Просто братва своих не бросила.

Мы долго молчали.

Говорить было больше не о чем. Он достал бутылку. Не спеша открыл её.

Разлил по стаканам.

— Давай помянем Кира, — сказал он.