Борзый минус. Глава 21. Картошка

«Чистить весело картошку
Одному на целый взвод».
М. Дудин
        Сегодня наш взвод чистит картошку на весь лагерь. Это у нас первый раз такое. Естественно, занимаемся мы этим общественно полезным делом, после отбоя. Лагерь спит, над нами высокое звездное небо, темные свечи тополей, очень тепло, а мы сидим вокруг костра и при его свете чистим гору картофеля.
– Да, – уныло говорит Рома, – такую свинью мама Жора нам еще не подкладывал. Ведь знал, что будем чистить эту злополучную картошку, мог бы организовать все так, чтобы мы начали это дело часа на два-три раньше. Эх.
– Ножи хоть острые, – говорит Веня, – а у нас дома вечно ножи тупые. Папа наточит, а мама возьмет, перевернет тарелку и об ее дно специально их тупит! Не любит острых ножей, потому что всегда ими режется.
– Может, сварим картошки в мундире? – предложил Зона.
Вася поведал, что в его краях  говорят картошка в «штанах». Я предложил испечь ее в золе. Мы всегда так делали в турпоходах.
– Когда еще эта зола будет, а сварится быстро, – настаивает Зона. Он как всегда не прочь поесть. За его неизменно превосходный аппетит ему уже дали еще одну кличку – Желудок.
– Лучше всего жареная картошка, – мечтательно говорит «замок», – но на тридцать человек не нажаришь.
Лео и Батя поставили большой лагун с картошкой на кирпичи и продолжили вместе со всеми чистить картошку. С недавних пор все мы практически все время испытываем непрекращающееся чувство голода. С недавних пор это с тех самых пор, как мы надели курсантские погоны.
– Здравствуй, милая картошка, низко бьем тебе челом,
   Даже дальняя дорожка нам с тобою нипочем! – декламирую я.
– Ух, ты! Сами придумали? – удивляется Веня. – Здорово!
– Нет, придумали это произведение Евгений Долматовский, а называется оно «Картошка».
– Может споем, а? – предлагает замкомвзвода. – Все веселей будет, и время быстрее пойдет. А ну-ка, Батя, сгоняй в роту за гитарой! Ну, одна нога тут, а вторая тоже здесь!
Батя принес гитару, хотя и не так быстро, как мы этого ожидали. Пробежавшись по струнам, волнующим голосом Батя прерывисто запел:
– Моя дорогая не блещет красою,
  Ни яркостью красок, ни русой косою,
  Ни стройной фигуркой, ни гибкостью стана,
  Чем блещет всегда героиня романа.
И платье свое, мышиного цвета,
Она не снимает от лета до лета.
Но как мне не стыдно, друзья, я не скрою,
Свою дорогую раздеваю и мою!
  И платье снимаю, рукою несмелой.
  Скорей бы увидеть желанное тело!
  Губами прижмусь я, ты – лучшая в мире!
  Моя дорогая, картошка в мундире!
Все смеются, и в разговоре выясняется, что многие слышат эту песню первый раз.
– Вот гад, еще большего аппетита нагнал!
– Интриган! В смысле, напустил туману, а, оказывается, речь идет о картошке!
– Молодов, – говорит «замок», – ты гитару-то отдай своему командиру отделения, а сам не стесняйся, присоединяйся к чистящим картошку. К тому же Иванов играет и поет не чета всем остальным.
Не знаю, специально он решил противопоставить меня Молодову или нет, но в первую минуту я оцепенел от изумления. С моей колоколенки, Игорь как раз играет и поет лучше меня. Батя оказался молодцом, на провокацию не поддался, и вообще не проронил ни слова. Он просто отдал мне гитару, взял нож и стал чистить картошку.
– А мы, – вспоминает Рома, – на Дальнем Востоке тоже часто ходили на природу и сидели у костра. Только картошку мы пекли, а под костром закапывали утку в глине. Красота!
– Значит, папа служит в ЗабВО? – спрашивает замкомвзвода, как будто он этого не знает. – А знаете, как расшифровывается ЗабВО?
– Конечно, знаем, – отмахивается Леонтьев, – Забайкальский военный округ. И что?
– Забудь Вернуться Обратно! – смеется «замок»,  довольный произведенным эффектом.
– Вы зря смеетесь, – говорит Журавлев, а вслед за ним и Литинский. Они одноклассники, и их отцы служат в одной железнодорожной бригаде. – Что вы знаете о ЗабВО? Да это самое лучшее место в стране! Мы, лично, перед выпуском сами будем проситься в желдорбат на Дальний Восток!
– Ловлю на слове! Всех призываю в свидетели, – говорю я. – Смотрите: я не забуду!
– Не сомневайтесь, сами будем проситься! Чтоб нам на симферопольских жениться!
Мы уже знаем, что в стенах нашего училища это считается проклятьем: «Что б ты на симферопольской женился!» Это из-за того, что местные девушки, как правило, не хотят уезжать со своими мужьями дальше Крыма. Тут из темноты вышел Веня. Он стоял в стороне и явно не торопился присоединиться к нам. На вопрос замкомвзвода, где это он пропадал, Веня ответил, что отлучался в туалет.
– В туалет? – негодует «замок». – Ты бы еще в театр сходил! Давай, присоединяйся уже. И быстро мне!
На это Веня поведал, что у него еще и голова болит.
– Голова болит? – удивился «замок». – Тогда присядь куда-нибудь и читай устав.  Иванов, давай уже ты что-нибудь спой. И вообще, пой, не умолкай! Можешь?
В это время Веня, поколебавшись, все-таки сделал свой выбор в пользу чистки картофеля. Я заметил, что мой подчиненный курсант Борисов из бывших вояк чистит картошку со скоростью улитки, и сделал ему замечание. Дело у него пошло быстрее.
– Могу, только когда картошка сварится, снимите мундир и с моей доли, – с обольстительной улыбкой попросил я.
– А с моей штаны! – шутит Вася.
– Даже и не подумаем! Ты-то тут при чем?
– А я буду подпевать! – нашелся Вася по кличке Вася.
– Хитрый какой, мы все будем подпевать! – воскликнули все без исключения.
И мы весело орали песни, а потом с аппетитом уминали картошку с солью. Уже ложась спать, Леонтьев сказал:
– Чудесный был вечер, жаль только, что не выспимся.
Все с ним согласились и без лишних слов отправились спать. Мне интуиция почему-то сказала, что мы выспимся, и она меня не подвела. Поспать нам лишний часок все-таки удалось. Правда, не только нам, а всему городку. Ночью курсанты соседнего училища (СВОУ, где готовят диверсантов и переворотчиков), связали весь наряд в нашем городке. Так что пока офицеры не проснулись – весь лагерь спал.
– Ох, и ужас, – рассказывал  Генка Чернов, который этой ночью стоял в наряде дневальным по роте. – Полудрема, сладость в теле и вдруг – негры в ночи! Заикой можно остаться. Прямо кошмар, брр!
После этих слов Генка замолчал, раздумывая, стоит ли продолжить. Но решил, что его слова и так могут расценить, как оскорбление братьев наших меньших, и, как не велико было искушение, но он больше нам ничего говорить не стал.