Детство - начало жизни

    Что такое человеческая хрупкая жизнь? Один миг и нет ее. Столько непредвиденных трагических, роковых случайностей с самого дня рождения ждет ее. Многим так и не удается дожить до преклонного возраста. Говорят, что все зависит от Ангела – Хранителя! Не знаю, но вот уже скоро мне стукнет восьмидесятник, отпущенный свыше! И мне хотелось бы подбить предварительные бабки, пока еще что – то помню.

 Пишу в основном для себя и мне незачем перед кем – то красоваться. Флешка – это хорошо, лежит, где – то в темном углу. Но в интернете надежнее, кто – то из молодых, спустя годы, возможно, откроет для себя, как жила детвора ушедшей поры. Я не призываю уважаемых читателей, обязательно прочесть мои предыдущие рассказы, которые с избытком опубликованы на моей странице, там нет выдумки – это моя жизнь. Сюда же все включено, что не вошло в мои мемуары. Читайте, если время, желание и терпение ваше позволяет.
 
В 1946 году некстати я на свет и появился. Я с самого начала подозревал, что на этом свете меня ничего хорошего не ждет. Так ведь, наверное, за уши вытащила бабка – повитуха. Кто ее просил? Кругом разруха, голод в стране повальный, а мне и дела до этого нет. Мне жрать давайте, а то возьму и помру. Вот меня мать почти от груди своей и не отнимала.

 Старшенькие, мои брат и сестра - трех и пяти лет - с голоду наелись какой – то отравленной травы, да так и померли. Потом наладилось все более - менее, какие – то мякиши чёрти с чего начали насильно в рот совать. А в два годика стажер – мотоциклист чуть не задавил. Вот не повезло, так не повезло! Пришлось дальше на этот свет голодными глазами смотреть.

 Выросло к трем годам что – то худющее, которое в Азовском мелком море решило утопиться, благо женщина заметила, да вытащила уже почти утопленника. Потом уже в шестилетнем возрасте кто – то с пацанов столкнул меня с помоста на глубокое место, а я же плавать еще не умел! Там бы и оставался! Так нет, брыкался и каким - то чудом, тонул от дна отталкивался и до берега добрался, воды изрядно нахлебавшись.

 Потом уже в одиннадцать лет еще попытался покончить жить самоубийством, пригнув с новой десятиметровой вышки, да поскользнулся и в воду прилетел вместо ног спиной и шеей. В результате скорая помощь и корсет на шею, вместо медали за отчаянный прыжок. На второй же день половину вышки благоразумно срезали. С нашего пруда с апреля по ноябрь почти не вылазили, а сколько ведер воды при этом нахлебались! Руки и ноги ломал, да еще и резал до крови с фонтаном - это уже проза жизни. Уже не считаю сколько раз нам вдогонку с бахчей, виноградников, питомников и садов стреляли солью бдительные сторожа, и сколько раз мы скатывались кубарем с движущегося состава поезда – это уже повседневные боевые раны и ссадины.

 По большому счету, все мы были беспризорниками. И предоставлены были сами себе, поэтому, чтобы описать все наши похождения - книги не хватит. Каждый раз выход нашей ватаги в «люди» обязательно оборачивался каким – нибудь приключением. А родители? Не смешите меня. Что они могли с нами поделать. Разве что убить, паразитов.

 Из нашей трехэтажки, в шесть подъездов, было всего семь мужиков, да и то не все здоровые. Моя мать первого мужа потеряла еще в финскую войну, а моего отца доконали боевые раны в 1953. Жили мы с подселением в шестиметровке, уже без отца, втроем с матерью и сестрой, как и многие семьи в нашем доме, на два хозяина с общей кухней и с нулевыми удобствами. Вот такая неприглядная бытовуха.

  Сколько я себя помню, мы всегда жили под взрывами, от которых вся мебель и посуда в квартире дрожала. Дело в том, что на юго – востоке и северо – востоке были огромные карьеры по добыче ценного камня, снабжавшего не только Союз, но и всю Европу. Естественно, чтобы его добывать, нужно было предварительно скалы взрывать. Вот в эти карьеры нас и тянуло всегда, как манна небесная.

 И взрыватели находили и метры бикфордова шнура тоже не редкость попадало, но главной для нас удачей было найти порох. Из него мы делали бомбочки, всего – то делов……. И готово. Ночью кому – нибудь под ноги кинул, минимум, уписался человек. И еще мы делали буры (самодельные пистолеты) но это был процесс очень долгий и требующий терпения. В наших краях была в прошлом война и патроны у нас, как осы, жужали из костра.

 А однажды еле приволокли здоровенный снаряд, бросили в костер, залегли за камни. Ждали, ждали, устали ждать!  Только вылезли из своего укрытия, а он как рванул, и с диким визгом, ударившись об скалу, улетел в даль светлую. Тут уже уписались мы! Сколько я себя помню, у меня всегда при себе была игрушка - рогатка, сперва старший двоюродный брат делал, а потом и сам приноровился. Рогатку сделать – это же целое искусством было: сперва очень долго рогатину в парке ищешь, потом полируешь, кожа и резинка не всякая годилась, все собираешь с точностью до миллиметра, потом уже проверяешь с пацанами по голубям или воробьям на центральный бой.

 В депо из списанных колец набъешь пуль - вот тебе и патроны, Это вам не камни, которые как попало летят. Голубей мы конечно же жарили на костре, в заброшенных карьерах, да еще если картошка из золы – это уже царский обед. Но однажды мы попали в одном из карьеров в пещере во время взрывов. На наши головы мелкие камни летят, того и гляди выход завалит, как зайцы, зигзагом оттуда драпали, на улице не лучше - камни кругом свистят. Все же хватило ума у скалы за валунами залечь.


 Вся пацанва моего времени были детьми улицы и воспитывала нас именно улица. А нравы у нее были не всегда джентельменские. Среди сверстников я был самым маленьким, но меня очень выручало то, что я умел в драке виртуозно кусаться, в любом положении всегда находил точку куда вцепится намертво зубами в своего противника – по гороскопу оказывается я до сих пор собака. Курить я научился еще перед школой – «бычки», сухие листья, все в ход шло.

 У старшего двоюродного брата папиросы воровал постоянно. Однажды, я уже в первом классе был, он сам мне предложил папироску, в мой открытый рот всунул только обратной стороной, да еще и рот закрыл рукой. Как меня потом выворачивало - не передать словами! С тех пор, не то что сигарету -  запаха дыма не переношу. А сколько вороватого у меня звереныша было приводов в милицию – не сосчитать. И с комнаты дружинников в форточку убегал, пока он ходил звонить в милицию. А потом уже постарше, с ребятами с другого района возле танцев стенка на стенку дрались отчаянно. В детской комнате милиции на учете состоял, все грозились в колонию для несовершеннолетних отправить.

 Всего - то три раза мать за меня платила штрафы по пять рублей, а это были солдатские вдовьи деньги, в остальном все обходилось. Даже операции по добыче денег с рук сходило. Ночью сковырнули чей – нибудь замочек взяли пустых пару трех литровых банок, а наутро у магазина дефицитных по полтиннику и продали. Не каждая хозяйка знала, сколько у нее в сарае банок было, а знала, так не будет же она из – за них милицию звать, умным двоечником был, все рассчитал. А рубль – это целое богатство! Кино - десять копеек, фруктовое мороженное - всего семь.

 А вот, чтобы играть в карты, лото, пятаки – это уже другая статья расходов. Посреди парка, возле стадиона, была огромная «Зебра» – забегаловка, особенно после футбола там столько народа скапливалось. Вот это и было нашей Меккой. Вся прилегающая территория была поделена между пацанами с точностью до каждого дерева и никто не посмел взять пустую бутылку с моего «огорода». Если пьяный попадался в кустах, шарили по карманам без зазрения совести, мелочевку выгребая. Если денег было много, брали только пятерку, по рублю на брата.

 Однажды сунулись к одному спящему, а он был то ли трезвый, то ли слегка выпивший. Как мы удирало от него легкой кавалерией, благо, он за пень зацепился. Убил бы не глядя, паразит. Там же в парке была огромная клумба, вокруг которой стояло около двух десяток глубоко сделанных для сидения скамеек. Рано утречком поползаешь под ними, если повезет, рубль мелочи и насшибаешь, а расчесок до фига и даже больше попадалось.

Но не всегда выпадал такой фарт, а играть то охота. Однажды послала меня мать с последним рублем за сахаром и хлебом, я его «успешно» и проиграл в карты. Явился домой виноватый уже поздним вечером пустой. Думал мать уже спит и ругать меня не будет. Она и не ругала совсем, но как мы плакали вдвоем, словами не передать. С тех пор, и на всю жизнь, я больше никогда не играл на деньги, хотя все азартные игры до сих пор люблю. Всегда, если кто – то предлагает сыграть на «интерес», у меня появляются в памяти материны слезы и желание общаться с этим человеком сразу пропадает.

 В лагерь меня солдатская мать отдавала летом сразу на три сезона бесплатно, но я там редко до конца отбывал. Выгоняли, как правило: за мелкие и крупные проделки, за послеобеденный «тихий час» никому не дававший покоя, ну и за драку, само собой. Считай с первого класса, моим самым любимым предметом был портфель -  ох как лихо он опускался на голову противника, не передать словами. А чего его было жалеть, ведь там были только тройки, да двойки.

Потом образовалась у нас в городе школа – интернат, со своими порядками и ином укладе жизни, не привычным для меня. я был одним из первых ее обитателей бесплатно, конечно, и единственным из всех обитателей нашего двора. Как сейчас помню, как меня мать со слезами на глазах просила - не драться и учиться хорошо. Да мне там и самому очень понравилось, живи не тужи на полном гособеспечении, с парадной и повседневной формой, да еще и платочки носовые китайские к празднику выдавали.

 Вел я себя в интернате более – менее пристойно, правда, на утренней общешкольной линейке почти всегда перед строем с выговором за свои проделки стоял. Бунтарский дух трудно во мне было вытравить – этими строгими распорядками дня. Дома никогда раньше полночи спать не ложился, а здесь в 22 часа отбой удумали. Вот и развлекал народ, спать никому не давая, не только в своей палате, а и в девичей с визгом напротив. И уже до 24 часов мне приходилось коротать время одиноко в углу, под бдительным оком дежурной воспиталки.

 Девочки меня просто боялись, после того, как я «глаз набил» одной из них, за отказ дружить со мной. Воспиталкину дочь «морскою кикиморой» стал обзывать, да на стенах писать о ее красоте. В воскресенье дома у матери с сундука крестик дедов на шею тайком одел, он регентом в церковном хоре пел, да так басом пел, что свечи своим голосом тушил - мать рассказывала. Пошел на улицу с ним, перед пацанами похвастать, вечером упал после футбола замертво, а наутро так с крестиком в интернат и приперся.

 Вечером, во время зубочистки, воспиталка заметила крестик, с шеи рванула, что красная полоса надолго осталась. Наутро, как водится, опять мне с выволочкой перед линейкой в триста голов стоять пришлось. Вот потому ее дочка «морской кикиморой» для меня и оказалась. Что интересно. Все свои «криминальные» похождения и по сбору денег отпали у меня само собой.
 
На полдник нам давали обязательно какие – нибудь булочки, да сладости. Я всегда старался вечером, тайком сбегая, домой матери с сестрой отнести, по ходу с чем – нибудь с кухни «случайно» подворованным, разумеется. А однажды половина противня котлет со столовой через заднее стекло в двери вечером унес. Потом, правда, сетку поставили, на меня больше не надеясь. В классе кое кто поначалу стал возбухать – пришлось усмирять.

 Устроили мне в отместку ночку темную с изрядной потасовкой, за мои «заслуги». Интернат был считай сто метров от моего дома, даже окна своей квартиры видел я с нашей трехэтажки. И пацаны мои родные, в боях неоднократно проверенные, всегда рядом, никуда не делись. Пришлось срочно поднимать «свой эскадрон гусар летучих». Возле туалета на перемене, под моим чутким руководством, всем моим обидчикам и не обидчикам, ночь темная была, поди разберись кто бил и кто не бил, так вломили, никто не ушел без «подарка» под глазом. И за обидную кличку «Христосик», «премиальные» выдавал заодно. Между нами говоря, был я пацаном злобным. Что делать! «Улица полна неожиданностей» и жалости не знала.
 
Вой на утро на линейке перед строем стоял непередаваемый. Все! Всех достал! Завуч, Залевский Иосифович, больше всех истерил: «Да он в отделении милиции давно на учете состоит! Весь класс терроризирует. Нужно гнать этого двоечника в колонию»! И побрел вместо занятий я домой на вечную «побывку». Мать в ступоре, дочь считай невеста, зарплата сорок пять рублей с пятеркой солдатских на троих, как прожить?   Но директор интерната, боевой полковник в отставке Ярошенко, заявил – дважды солдатку не трогать.

 Прибежала на второй день домой одноклассница, с вызовом с матерью к директору. Пришлось кляться в последний раз, что исправлюсь и буду хорошо «мучиться» - этого больше не повторится. Окружили меня за партой девчонками сбоку спереди и сзади, списывай на здоровье дорогой! «И тройной красотой был я окружен». Притих я немножко, так, по мелочи, исподтишка без свидетелей, кому – нибудь пендаля вломлю и все.

 Девчат пришлось оставить в покое, визгу не оберешься. Заскучала прямо без меня линейка; то какой класс по успеваемости отстает, то передовому классу на одно место звезду повесить, то на входе в школу ноги не вытирают и руки не показывают, то класс плохо вечером убрали, вообщем скучная школьная интернатовская бытовка пошла.
   
 Но вот пригнали к нам в интернат человек пятьдесят детдомовских. Не вам мне объяснять с каким воспитанием они к нам явились. В нашем классе оказались четыре пацана и три девчонки, и начали беспризорники свои права качать! Это что же в моем «тихом огороде» творится? Да какие там обещания директору, уже считай месяц прошел, пора и забыть. И пошли стычки у нас не на жисть, а на смерть.

 Своих запуганных одноклассников бесполезно было на бой поднимать. Пришлось опять срочно призывать на помощь «свой эскадрон гусар летучих». Три дня мы у туалета чистку без разбора всем классам проводили. За галстучек его крепенько возьмешь, под дых да в щечку хорошенько кулачком приложишь, и он твой «родной» для дальнейшей «душевной» беседы всегда готовый.

 О засаде знали все детдомовские, но в туалет – то охота. И пришли все же мы с парламентерами на третий день к мирному соглашению: «Ребята давайте жить дружно». Что интересно, все учителя об инциденте, конечно, знали, но жалоб, не то, что наших хлюпиков, от них не поступало. А на нет и суда нет.
 
Учиться я стал более, менее сносно, троек стало намного больше, чем двоек. Дело в том, что интернат был особой привилегией для учителей из – за зарплаты, по сравнению с обычной школой и районо посылало к нам самых лучших. Помимо дневных занятий, было еще с 17 часов три урока самоподготовки, на которой без всякой оценки, тебе так задачу, или там правило разжуют, глотай только, не подавившись. Да еще оказалось, что куда ни возьми, а по физкультуре я всегда был первым.

 На свободе у меня был: футбол во дворе и на стадионе, волейбол, баскетбол – на стадионе, настольный теннис во дворе металлический стол стоял, шахматы, шашки – дедок на детской площадке в парке нам преподавал, про бег и говорить нечего. Когда на первенстве школы по шахматам я занял второе место, после детдомовского хромого парня с доской не расстававшись. Иосифович, Царствие небесное - еврею этому, неплохим шахматистом в городе считавшимся, только рот от удивления раскрыл. Не может быть! Двоечник десять человек в одну калитку почти всех обыграл, а в борьбе за первое место только за счет лишней пешки партию проиграл!

 И теперь на общешкольной линейке стали нам в командных и индивидуальных, за победу мне, грамоты вручать. Интернат считался закрытой зоной и без разрешения никто не имел права покидать ее. А как же тренировки на городском стадионе с 15 до 17 часов по футболу? Пришел мой тренер с поклоном к Иосифовичу, с просьбой отпустить меня. Пришлось в сотый раз давать обещание, что буду "мучиться" хорошо и все двойки постараюсь исправить.

 Старался не зря, все двойки превратились в минус тройки. Прижали сатрапы, за хибо поймавши. Как только что – на тренировку не пускать! А там футбол и бег через день, чтобы каждый день с интерната линять я еще на шахматы и настольный теннис записался. Теперь в 22 часа, только до койки добравшись, замертво падал. А утром после общешкольной зарядки, все уже на завтрак собрались, а я еще только с тренировки возвращаюсь.

 Вытянулся в рост, возмужал на государственных продуктах, что добавки – да пожалуйста дорогой! С девчонкой подружился, которой глаз в прошлом набивал. В комсомол меня, конечно, не приняли, даже и заявление не подавал. Так с пионерским галстуком восьмилетку и окончил. А восьмой класс пролетел, как одна минута и вспомнить нечего, ни разу с выговором перед линейкой не стоял.

 Стал педсовет решать, кого «на кудыкину гору» отправлять, а кого в девятый класс переводить. Половина класса отчислили, кроме детдомовских, взяв взамен новых с городских школ по табелям. За меня проголосовали трое из восьмерых. Как ни странно, Иосифович был горой за меня, но против педсовета не попрешь. И прощай школа – интернат дорогая! Спасибо тебе большое! Спасибо большое моим учителям, которые день за днем из звереныша лепили из меня человека. Не в оценках счастье! Счастье – это когда в мир ты входишь простым нормальным человеком. Многие друзья моего детства так им не стали.
 Продолжение следует.