В поисках идеала

Только для мужчин.

С той поры, как Бог из глины
Сотворил в раю мужчину,
И с ребра его создал
Еву, и в жену отдал,
Ищет всюду идеал
Род мужской по белу свету
Женщин кротких и прекрасных. 
Только это – труд напрасный.
Идеала в мире нету.
И пример тому, друзья,
Побывальщина сия. 

1
Жил на свете паренёк –
Симпатяга стильный,
Звали все его Санёк,
Он влюбился сильно,

И девчонка та была
Очень симпатична,
И стройна, и весела,
Но чуть эксцентрична.

И женился он на ней,
На своей девчонке,
И прожил два года с ней –
Со своей Алёнкой.

И вначале жизнь текла
Как в волшебной сказке.
И жена была мила,
И дарила ласки.

И не раз её будил
Он порой ночною,
И в Эдеме с ней бродил,
Со своей женою.

Но упала пелена
С глаз его и вскоре
Он увидел, что она,
Не жена – а горе!

И ленивою была,
И, к тому ж, ревнива,
И пилила как пила,
И была спесива. 

Только шмотки в голове,
Да одни танцульки,
А где брать на все лаве,
Этакой свистульке?

Утекли, словно в песок
Годы золотые!
Не вернёшь и на часок,
Миги холостые. 

Подцепила на крючок,
Клёвого парнягу!
И в свой бархатный сачок
Бросила, беднягу!

Трепыхался он в садке,
Бедный и злосчастный.
Изнемог в её силке,
От любви несчастной.

Он ей душу отдавал!
А она заела.
И тогда он с ней порвал,
Чтоб мозги не ела,

И развелся он с женой
Со своей Алёнкой.
Пусть стирает кто иной
Детские плёнки!

2

Так познал впервые он
Разочарованье.
Промелькнул, как дивный сон,
Миг очарованья.

И он дал себе обет,
Больше не жениться,
Жить на свете, как аскет,
Женщин сторониться.

Но негаданно попал
Он на вечеринку,
И на ней он там запал
На одну блондинку.

И была она стройна,
И харизматична,
И немножечко хмельна,
И так эротична…

И на месте был сражён
Он стрелой Амура.
И совсем обворожён
Дивною фигурой,

И улыбками её,
И её речами, 
И глядел он на неё
Страстными очами.

И, хотя обжёгся уж
Он уже однажды,
Но ступил вчерашний муж
В ту же лужу дважды.

И женился он на ней,
На своей блондинке,
И прожил два года с ней,
Со своей Маринкой.

И вначале жизнь текла,
Как в волшебной сказке.
И жена была мила,
И дарила ласки,

И не раз её будил
Он порой ночною,
И в Эдеме с ней бродил,
Со своей женою.

Но упала пелена
С глаз его и вскоре
Он увидел, что она,
Не жена – а горе!

И тупицею была,
И к тому ж кичлива,
Кровь стаканами пила,
И была сварлива,

И язык как помело,
Да еще неряха,
И все делала назло,
Эта росомаха, 

И вела себя с ним так,
Словно королева,
И он в пику ей, коль так,
Стал ходить налево.

И увлекся он одной,
Юной стюардессой,
И довольно недурной
Местной поэтессой.

И когда одна из дам
По небу летала,
То вторая из мадам
С ним стихи читала. 

И была особа та –
Тонкая натура,
И была просто мечта
У неё фигура.

Жаль, что замужем уже,
И детей растила,
А не то б, конечно же,
Мужа сократила,

И за ним одним пошла,
По снегу, босая,
Как Каренина, козла,
Своего бросая.

И еще была потом
У него Карина,
И вертела с ним хвостом
Куколка Ирина.

И познал он на пари
Веру и Наташу,
И еще Люси, Мари,
И красотку Сашу.

И Евгению, куму,
Коль жена толкала,
Потому что, потому,
Вечно допекала.

Что ни сделай – всё не так.
Он совсем извёлся…
И достала его так,
Что он с ней развёлся.

3
И тогда он захандрил.
К чарке потянулся,
И, кривя губу, острил,
Как он фраернулся.

И виновен в этом, мол,
Сетовал печально,
Был проклятый женский пол,
Подлый изначально.

Но вот встретил наконец,
Аспирантку Алю.
И повел он под венец,
Эту ещё кралю.

И была очень стройна,
Новая супруга.
И была изумлена
Ею вся округа.

И тактична, и мила,
И умна к тому же.
И себя она блюла,
Только лишь для мужа.

И духовный мир её,
Был богат настолько, 
Что Санёк наш (ё-моё!)
Изумлялся только.

И в художестве секла,
И в литературе!
И большой докой слыла 
В мировой культуре.

На санскритском языке
Тексты разбирала,
И Джульетту в драмкружке
Лучше всех играла!

И писала на холсте
Чудные пейзажи,
И шедевры её те
Выставлялись даже!

Изучала до зари
Мудрецов восточных,
И блистала, как Кюри
В дисциплинах точных.

И душа, и тело в ней –
Всё было прекрасно. 
И искать изъяны в ней
Было бы напрасно.

И охвачен страстью был
К ней неистребимой.
Сон, покой – всё с ней забыл,
Со своей любимой.

Губы, грудь, глаза её
Стан её, ланиты
Ах, всё было у неё
Как у Афродиты.

И пылал он весь в огне,
И глаза блестели,
И слова любви жене,
Он шептал в постели:

«Для тебя с небес звезду
Я сниму, родная.
За тобой хоть в ад сойду,
Радость неземная!

Ты, лишь только, Аля, ты,
Мною овладела,
Ты – богиня красоты!
До иных – нет дела!   

Без тебя и жизнь моя
Не мила мне боле.
Ах, измучен страстью я!
Сил терпеть нет доле!

Ум плывёт, и грудь теснит
Весь в огне пылаю.
Запах чудный твой пьянит!
Как тебя желаю!

Пламя страсти угаси
Милая, молю я!
Ах, спаси меня, спаси,
Иль сейчас умру я!»

Но была с ним холодна,
Словно айсберг в море,
Эта третья уж жена.
Не жена – а горе!

А Санёк ведь не монах…
Но она, похоже,
На своих похоронах,
С ним делила ложе,

И лежала как в гробу
С ним, а не в постели, 
Да ждала, кривя губу,
Точки в канители,

И в неведомых мирах
Где-то там витала.
Мол, земное – это прах.
О благом мечтала.

И его в ночной тиши
Вяло обнимала,
И души, его души –
Нет! не понимала!

И вскипала как волна,
Горечь и досада.
И упала пелена
С лживого фасада.

И развеялся туман,
И открылись очи.
Всё, всё было в ней обман.
И терпеть нет мочи!

Он, как нищий, умолял,
Хоть о крохах ласки!
Он не пил, он не гулял!
И жила, как в сказке!

Он весь мир ей отдавал!
Солнце! Звезды! Боже!
Он пылинки все сдувал
С жёнушки. И что же?

И от горести такой
В нём душа стонала
Потерял он сон, покой –
Баба доконала!

И, как лютик, он поник,
И по сей причине,
Заливал за воротник,
Находясь в кручине.

И в заветную тетрадь,
(Коль сама толкала!)
Заглянул… Стал разбирать…
Лола… Алла… Гала…

Ира, Света, и его 
Куколка Наташа.
А какая у него
Была крошка Маша?

А Евгения, кума,
И малышка Тая?
(Эта была без ума
От него), а Майя?

Всех милашек – легион, 
В цветнике прекрасном.
И скользил по списку он
Взором сладострастным. 

Что ж, проучит он змею
За свои все муки!
И покажет он свою
Удаль в час разлуки!

И узнает кто таков,
Размышлял нервозно,
Александр Судаков!
Да уж станет поздно.

И пускай она, пускай
Плачет и рыдает.
И пускай, пускай, пускай
Как и он, страдает,

Коль любовь его сама,
Грубо растоптала,
И такого вот сома,
Дура, просвистала.

Ты вела игру с огнём?
Что ж… в ответ на это,
Он скакнёт теперь конем,
С пламенным приветом.   

4

И, непонятый женой,
С раной в сердце адской.
Запил он, словно чумной,
В пику этой цацке!

И всё рыскал по местам
Злачным, заливая,   
Горе-горюшко, и там
Слёзы проливая.

Их в стаканы он ронял,
Смешивая с водкой, 
И на все лады склонял,
Чёртовых разводок.

Зависал он погребках,
Братцы, ежедневно,
И гремели в кабаках
Речи его гневно. 

Он, красивый, козырной,
Гибнет в самом цвете!
Третий уж прокол с женой!
Где ж любовь на свете?

Он готов был мир обнять
И отдать всю нежность,
Тем, кто б смог души понять
Всю его безбрежность!

Эти хрупкие ростки,
Что к любви тянулись,
Эти алы лепестки,
Что так распахнулись

К женской ласке, к доброте,
Так наивно, чисто,
И в небесной лепоте
Расцвели лучисто,

И в сердечке хоронясь,
Нежно трепетали,
Их, громы метал, бранясь,
Подло растоптали!

И теперь в душе больной
Холм лежит фатальный,
В нём, (вещал в одной пивной)
Скрыт ларец хрустальный.

В сем ларце погребены
Юности надежды,
И туда совлечены
Белые одежды.

Пепел веет над бугром…
Всё перегорело…
И под ледяным ковром
Сникло, захирело…

И блистал, как Цицерон,
Дивными речами.
И осиян уж был он
Горними лучами!

И свой палец выставлял
Перед носом важно, 
И дружкам он заявлял
Эдак авантажно:

Смяты лютики души
Ими троекратно!
И разбиты фетиши,
Все уж безвозвратно…

Словно призрак пронеслась,
Жизнь моя, жестянка.
И душа изорвалась,
Словно та портянка…

Так доколе же терпеть,
Эти бабьи ковы,
И, под каблуком скрипеть?
Мы ведь Судаковы!

И у нас ведь тоже есть,
Вам замечу, кстати,
И достоинство, и честь,
Так с какой же стати,

Танцевать под их дуду,
Чуваки, скажите? 
И опять совать в узду,
Выю, подскажите?

Нет! Дурных уже нема!
Кончено! Доколе!?
Я уж этого ярма,
Не надену боле,

5

Так везде провозглашал,
И божился всюду.
Я? Жениться? – Вопрошал.
Ни за что! Гад буду!

Но потом пополз слушок
(Эта была бомба!)
Мол, вновь вляпался Сашок.
И она – секс-бомба!

Клюнул точно на блесну,
На неё он рьяно.
И попался – ну и ну!
Оженился спьяна.

Но на этот раз ему
Усмехнулась доля
Потому что, потому,
Подвернулась Оля.

Не сказать, чтобы скромна,
Иль умом блистала...
Но, признаться, не дурна.
И – захомутала!

И теперь эта жена
Была то, что надо!
Ведь не даром же она
Прослыла Торнадо

Среди многих мужиков,
Изо всей округи,
Неизменных ходоков
К пылкой сей подруге.   

И, действительно, она
Слухи оправдала:
Темпераментна, страстна,
Мужа услаждала.

И взнуздала Судака
Знойная супруга,
И на нём, как чёрт, прытка,
Понеслась подруга.

Дни и ночи напролёт,
Скачет всё, да скачет.
(Эх! Попал же в переплёт!)
А она чудачит…

Нет и слов, чтоб описать,
Все пассажи эти.
Ну, да что вокруг плясать,
Вы ж, поди, не дети.

От любви такой шальной,
Он совсем свихнулся.
Тощий стал, как кот весной,
Как-то весь согнулся,

И уж словно не жилец
Больше в этом мире,
Ходит бывший удалец
По пустой квартире.

Взор погас, колюч, небрит,
Еле ноги тянет,
А она – так и горит,
К нему руки тянет.

Шепчет в сладостном бреду:
– Милый мой, желанный!
Для тебя и в ад сойду
Сашка! Окаянный!

Ну, иди ко мне, скорей!
Пей меня, хмельную.
Нежностью своей согрей,
Глупую… Чумную…

Но уж так он изнемог,
Силушки нет боле…
И хотел бы – да не мог,
Упражняться доле.

Да и разве для того,
Он женился снова,
Чтоб матросили его,
Парня козырного?

Ах, зачем он жизнь сгубил
С этакой блудницей?
И горшки он с ней побил,
С рыжей кобылицей.

6

И запала мысль ему,
Чтоб остепениться,
И уже чтоб по уму,
По уму жениться,

На такой, чтобы была
Тихой, нежной, кроткой,
А не липла, как смола, 
Этакой чертовкой,

И уют хранила их,
А не донимала!
И ещё – важнейший штрих! –
Душу понимала!

Чтоб дышала им одним,
Милым и желанным,
Чтобы с ним, и только с ним
С Сашкой окаянным,

Были мысли все её,
Чувства и мечтанья…
И… нашёл-таки её!
То была Меланья.

И фигурой хороша, 
И лицом красива,
И была её душа
Вовсе не спесива,

А чиста, тиха, ясна,
Как вода речная,
И была сия жена –
Радость неземная!

Не бранилась никогда,
Мозг не выносила, 
Но лишь ласкою всегда
Споры все гасила,

А хозяйкою была –
Это просто чудо!
Хлопотала, как пчела,
И такие блюда

Сочиняла для него –
Просто объеденье!
Не жена – а волшебство!
А взять в рассужденье,

Как она себя вела
В части эротичной?
Скажем так: она была
Дамой романтичной,

Нежной, пылкой – о такой
Каждый муж мечтает,
И теряет свой покой,
Коль не обретает,

И становится угрюм,
Полон раздраженья,
И блуждает его ум 
В дебрях вожделенья,

Дело валится из рук,
Злится без причины,
На детей кричит он вдруг,
– Таковы мужчины!

Коль неможется жене,
Иль ей нет охоты,
На семейной простыне,
До забав Эрота,

Он мрачнеет, как бирюк,
Похотью палимый,
Может выпрыгнуть из брюк
В этот час, родимый,

Так что вы этот момент,   
Женщины, учтите, 
Се – важнейший элемент!
С ним Вы не шутите!   

Но Санек жил как в раю,
С нежною женою.
Так сказать, попал в струю,
С женщиной чудною,

И казалось всем уже,
Он угомонился:
Подошёл к некой меже,
И – остепенился. 

Но, однако же, была
И одна проблема:
В клетку сунули орла
Средь кустов Эдема!

Ибо был закован он
В цепи Гименея!
И опутан, как Самсон,
Милой Дульцинеей,

И желал, в своих мечтах,
Вырваться на волю
И, как сизокрылый птах,
Разгуляться вволю,

И парить средь облаков,
Над землей безбрежной,
Без супружеских оков,
Чайкой безмятежной.

Но тут, кажется, пора
Сделать отступленье.
Описать хандры ветра,
И души томленье,

И всю драму бытия
Нашего героя.
Ничего от Вас, друзья,
Ничего не скрою.

Жизнь корежила Санька,
И ломала круто.
И давила бедняка,
Словно пальцы спрута.

И бросала в печь его,
И огнём палила,
И героя моего
Как бревно, пилила.

И хлестала, и рвала
Лапой оловянной,
И, как пестиком, толкла,
В чаше деревянной.

И хватала за кадык,
Бедняка такого.
И казалось: всё! Кердык
Сашке Судакову!

Вот, уже достиг он дна,
В мелочах банальных.
Да… испил Санек вина
Казней инфернальных!

Повидал он на Земле
Под звездой дождливой,
Мир, расплющенный во зле,
Подлый и трусливый,

Дрязги, зависть, клевету,
И обман любимых,
Всю ту низость, ту тщету,
Идолов голимых, 

Этих дутых королей,
Без стыда и чести…
Эх, читатель мой, налей
Капель мне так двести,

Дабы речь моя лилась
Как ручей звенящий,
И вилась, вилась, вилась,
Как мускат пьянящий, 

И сходили с языка
Жемчуга и лалы.
Эх, развейся грусть-тоска!
Наполняй бокалы!

Дабы мог я трактовать,
О сердечной драме,
И тебе повествовать,
О разбитом храме,

Об угасших алтарях,
Рухнувших надеждах,
О разбитых фонарях,
Порванных одеждах,

Что были белы как мел
На заре румяной,
Как в угаре отшумел 
Праздник полупьяный,

Как, непонятый толпой –
Это уясните! – 
Шёл он в творческий запой
Коль сплелись так нити!

Как всю жизнь себя искал,
Но… увяли розы,
Он любви, любви алкал,
Среди пошлой прозы.

Он желал из колеи
Вырваться безликой
И взлететь на небеси
Птицей светлоликой,

Воссиять во мгле звездой,
С лирою звонко-струнной,
Взмыть над пошлою средой,
И тщетой подлунной,

И излить с груди своей,
Все метанья духа.
Ведь поэт он был, ей-ей! 
А не конь, два уха…

Да! герой наш обитал
На горе Парнасе!
В горних высях он летал
На коне Пегасе!   

А таких, как он, творцов,
Если поразмыслить,
Меркой мелкою глупцов,
Мы не можем числить.

Им нужны души простор,
Живость впечатлений… 
Всем чертям вперекор,
Был Санёк наш гений!

Но – непонятый, увы!
Серою толпою…
В общих чертах, таковы
Двигавших к запою

Аргументы у него.
Это ж вникнуть надо!
И – зарезали его
Вот и вся награда!

7

И зарезал кто? Жена!
(Пусть и фигурально…)
Нож вонзила в грудь она.
Это как? Нормально?

Нет, не в грудь, а, скажем так:
В спину! Меж лопаток!
Без скандалов, сцен, а так,
Тихо, без нападок,

Вещи взяла и – адью!
Хвостиком вильнула.
Что ж, пригрел же он змею!
Только черканула:

«Сил моих уж боле нет
Выносить гулянья
Все твои. Прощай, мой свет.
Ухожу. Меланья». 

И с кинжалом в сердце он
Запил впропалую,
Костеря всех прежних жён,
И судьбину злую.

И сошёл совсем резьбы
Наш пиит безвестный
От таких финтов судьбы.
А конец – известный. 

Зависал он кабаках,
Пил напропалую,
При поддатых кунаках
Клял судьбину злую,

Обнимался, лил слезу,
Душу изливая,
Затевал затем бузу
И, куда кривая 

Повела, туда и шёл,
И всё книзу, книзу
И на самом дне нашёл
Валю, Любу, Лизу,

И дорога все мрачней
Становилась, уже,
А бабёночки на ней –
Хуже, хуже, хуже…