Полоса препятствий

***

          Проблемы с координацией и адаптацией начались сразу же, как только я, набравшись храбрости и закусив удила, вошел и тут же, как ошпаренный, вышел из военного комиссариата города N. Я вышел из него, как некоторые психотики под действием внешних сил и прозападных СМИ выходят из себя и готовы ринуться чуть ли не в оконный проем (лишь бы не в окоп), чтобы поймать примстившуюся им за окном птицу счастья – маврикийского дронта, давно вымершего и к тому же не летающего представителя рода Raphus подсемейства дронтовых. Выйдя наружу, я не сразу сообразил, что твердь под ногами вдруг резко куда-то исчезала, будто внезапно провалился грунт, после чего началось мое безотлагательное падение на дно самого, возможно, глубокого котлована в Средней полосе России. Но я вовремя сгруппировался, дернул за тонкий рычажок, торчащий из кармашка моей рубашки этакой общипанной, как курица, бутоньеркой, и тут же за моей спиной с тихим шелестом маниакально желтого дождевика раскрылся карманный парашют и заработали съемные миниатюрные моторчики в районе щиколоток и кистей рук, схватившие меня невидимыми руками за шкирку, и где-то примерно в метре от дна котлована с проворностью невидимого батута для фитнеса отбросившие назад, на исходную позицию, чтобы я опять утвердился на месте, стал по стойке смирно в сенях военкомата, собрался с мыслями и попробовал оценить всю патовость ситуации и принять единственно верное в данных обстоятельствах решение: выйти из военкомата не через парадно-победную дверь, а через пожарный, используемый при отступлении, выход; а ежели таковой не найдется в сем заведении, то почему бы не попробовать преодолеть возникшее на пути препятствие с преодолением котлована (парашют и моторчики оказались одноразовой подмогой) иными доступными средствами; возможно, имеет смысл детально изучить конструкцию дымохода в здании военкомата и, поелику возможно, «выстрелить» себя оттуда, сев верхом на ядрёну мать (специалистку по воинскому учету), используя дымоход как жерло крупнокалиберной пушки (подвиг барона Мюнхгаузена живет еще в наших сердцах). Решение принято. Полет удался.
          Я приземлился в самом эпицентре Кносского лабиринта (лабиринта Минотавра), где нечего делать не только человеку с синдром одностороннего пространственного игнорирования, но и такому человеку, как ваш непокорный слуга, который за долгие годы жизни в Москве так и не разобрался, чем отличается схема Московского метрополитена от схемы кровообращения человека, большого и малого его кругов. По опыту я знал, что Минотавр (а может, Минотавры) в таком лабиринте ненамного страшней Тесея, работающего на американскую разведку и экипированного по последнему слову робототехники. Я хорошо помнил четверостишие, написанное одним неизвестным автором, характеризующим Тесея с его новой, неожиданной стороны:

Он сам себе теперь противоречил,
Потерян им был облик человечий, –
Теперь он сыт пирами лишь кровавыми.
К Тесею путь усеян минотаврами. 

          Мне нужно было пробраться между ними и остаться незамеченным, просыпаться, как песок сквозь пальцы, просочиться, как кровь сквозь бинт; я должен оставаться бесстрастным и не занимать чью-то сторону в этом затяжном и старом, как мир, конфликте, имеющем все признаки застарелого невроза навязчивых состояний.  Но Минотавру, судя по всему, было плевать на мой негласный нейтралитет, и Тесей в радужной каске не слишком напоминал миротворца, когда первый, унюхав мои давно нестиранные подштанники цвета хаки, а второй, обнаружив меня в бинокль ночного предвидения, когда оба они ринулись в мою сторону, Минотавр – с грохотов маневрового поезда, а Тесей – с шумом идущих в атаку на противника игроков футбольной команды «Локомотив», потрясая стены лабиринта боевыми кличами эллинов, римских легионеров, сарматов, башкир, казахов, татар, киргизов, древних евреев, бойцов Красной Армии, орков из Warcraft, смешавшихся в едином вавилонском вопле в нечто похожее на крик «Мама!», кратно усиленный с помощью вспомогательного акустического оружия – барабанов, электрогитар, волынок, варганов, бубен, флейт, окарин, гонгов, поющих чаш, кастаньет, маракасов, шейкеров и трещоток. От охватившего меня ужаса и отчаяния весь я затрясся, как осиновый лист, опал на землю, как оползень, сел в позу лотоса и стал повторять про себя, как мантру, детский стишок-заклинание:

Я тростинка, я лопух,
Гном, каракуля, цибуля,
Легкий тополиный пух,
Я – колибри. Птица-пуля.

          Благодаря вспомнившемуся в роковую минуту заклинанию я уменьшился до размеров Дюймовочки, или лучше сказать – до наименьшего из возможных калибров патрона; и в момент, когда Минотавр и Тесей, не ожидая моего внезапного исчезновения и не имея возможности уйти на запасные пути, не разъехавшись, врезались друг в друга, во мне – под давлением то ли пороховых газов, то ли кишечных – что-то воспламенилось внутри, вспыхнуло и рвануло, в результате чего я был отброшен к холодной твердыне лабиринта и тут же отскочил от нее, как метательное ядро. Многократно отрекошетив от каменной кладки, испещренной следами разбрызганной методом дриппинга крови, популяризированного задолго до нашей эры в ходе бог знает каких художественных разборок и бог знает ради каких выставок современного искусства, каким-то чудом я все же выбрался из Кносского лабиринта на утренний воздух, изрядно пропахший напалмом и туалетной водой «Армейский стандарт» в соотношении 1 к 3.
          Да, я выбрался из лабиринта, но выбрался лишь для того, чтобы встать перед водозабором под напряжением и прислоненной к нему под углом 45 градусов большой разделочной доски, которая вся сверху донизу была ощетинена остриями жалоподобных ядовитых гвоздей, акульими смертоносными зубами, иглами диковинных дикобразов и вылизанными до блеска лезвиями «Восход». Будто некое средневековое орудие пыток открылось моему взгляду, долженствующее пригвоздить меня к чему-то такому, о чем я и помыслить не мог в мирной жизни. Может, к позорному масленичному столбняку. Но что стоит такому забавному тантрическому йогу, как я, имеющему многолетний стаж хождения на цыпочках вдоль минных полей под Верденом, такому отъявленному любителю балета «Трокадеро», втайне от всех примеривавшего на себя балетную пачку сигарет «Прима» и «Ява», что стоит мне наяву взобраться на неопалимых пуантах по всем этим ощерившимся остриям на вершину водозабора, с которой открывался вид на оккупированный условным противником разрушенный Бесконечный мост. Мост этот –  самое странное препятствие на полосе препятствий. И его надо будет тоже как-то преодолеть.
          Приглашаю вас пройтись не только по разрушенному Тауэрскому мосту, Карлову мосту, мосту Вздохов, Поцелуев и Цепному мосту; приглашаю прогуляться не только по лежащему в руинах Бруклинскому и Манхэттенскому мосту; не предлагаю также предпочесть исключительно Большой Каменный мост или Даньян-Куньшаньский виадук; не настаиваю сосредоточиться на одном Большеохтинском разводном мосте над Невой или Крымском мосте через Керченский пролив,  – но призываю всех, у кого есть немножко фантазии и боевого запала, кто не может жить без встречающихся у него на пути препятствий, пройтись по всем сразу разрушенным мостам. Для начала выйдем на воображаемые подмостки, прислонимся к настоящему дверному косяку и оглянемся вокруг себя. Оглянулись? А теперь прислушайтесь, внимательно слушайте. Если хорошо прислушаться, можно уловить, по словам Бориса Пастернака, то, что случится у вас на веку, у вас лично. Понимаете? Запомните также, предупреждает поэт, что на вас наставлен сумрак самой настоящей ночи, да еще и тысячью военных биноклей на оси наставлен, наставлен, как пистолет преступника на несчастную жертву. Так что не будем просить Господа Бога: Авва Отче, пронеси мимо нас предназначенную нам стопку водки, бокал игристого или чашу с пуншем. Ибо нам не нравится его слишком упрямый замысел, эх, совсем он нам что-то не нравится. Не все у нас продумано до мелочей, думается, и конца нашему с минуты на минуту начинающемуся пути не будет, потому что жизнь пройти – не какой-то один единственный мосточек через канавку перейти (ее можно и перепрыгнуть), а сразу все, причем последовательно один за другим, причем никто не гарантирует счастливого завершения начатого путешествия.  Представьте, что как только вы ступили на вспаханный ракетно-бомбовыми ударами асфальт Тауэрского моста и прошли отмеренные двести восемьдесят семь метров, так сразу же следом начинается покосившийся и дымящийся после недавнего налета японских камикадзе Бруклинский мост, и как бы вам ни хотелось остаться на Тауэрском мосту, пялясь на него эдак по-туристски, или вернуться домой под теплое одеяло, нужно двигаться дальше и пройти почти два километра, прежде чем разрушенный Бруклинский мост перейдет в разрушенный Карлов мост или мост Вздохов, или в мост Поцелуев, или Цепной мост, или вообще понтонный. Да, мост наш будет бесконечный, как не трудно догадаться, и начинаться ему суждено где угодно, вырасти из чего угодно, чтобы самым неожиданным образом продолжиться во что-то там еще, а лучше всего – в ком-то, в ком-то похожем на нас, с нашей походкой контуженного артиллериста, с нашим подходом к решению насущных вопросов бытия и времени, войны и мира. То есть путь наш по мосту может начаться где-нибудь в селе Мостовка, например, а закончиться на улице Мостовой, что в Петербурге, или на вымощенной перламутром улице городка в табакерке (кто в детстве читал сказку Владимира Одоевского, поднимите руку). Жизнь может начаться ярко, как у футбольной звезды Александра Мостового, а в финале обратиться в свою противоположность, в не-жизнь, в лучшем случае – в жизнь под мостом, как у бездомного бедолаги. Дай бог, чтоб с моста этого не бросали непотушенные окурки, бутылки с зажигательной смесью или гранаты какие-нибудь, чтоб с него не сбрасывались люди, чтоб с него не плевали; максимум, что дозволяется на разрушенном мосту – запускать бумажные самолетики и пускать мыльные пузыри. Это еще куда не шло. Это нам нравится. Это гуманно, цивилизованно и красиво. Идя по разрушенному мосту, нужно принять во внимание слова Ницше, что человек есть мост и никак не цель. Сложно не согласиться и со следующим изречением: «Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка». И вот мы идем по разрушенному мосту, по мосту через бездну, стараемся не оглядываться на трассирующие в ночи пули, не бояться, не останавливаться. И вот разрушенный мост как бы скалится на нас, пытается с нами заговорить, играет на нервах, он будто смотрит на нас лицами вмурованных в него одиноких странников, он бесшумно шелестит под ногами тенями этих странников, он прикидывается то гимнастическим мостом, то мостом передней подвески автомобиля, он горбится, выгибается дугой, как делающая мостик циркачка Суок. А в особо темные ночи он притворяется, представьте себе, зубным мостовидным протезом и пугает нас пуще чего бы то ни было. Но мы не останавливаемся, мы идем и идем. И не беда, если после двенадцати часов пути мы начнем на ходу засыпать, спотыкаться. И вот мы уже крепко спим, спим полусидя, прислонившись к дверному, естественно, косяку. А утром проснемся и – как будто попав во временную петлю – начнем все сызнова, с самого начала. И так будет продолжаться до тех пор, пока какой-нибудь на клеточном уровне террорист не подложит нам бомбу под Варолиев мост, расположенный между средним и продолговатым мозгом, или пока шальная смертельная пуля-дура не прострелит нам голову. И что будет дальше? Оборвется наша с вами нить повествования, вот что. Но ничего страшного. Мы передадим эстафету другим мостопроходчикам и мостолюбам. Мы будем общаться с ними посредством наведенного нашими душами телепатического телемоста между Москвой и Кассиопеей. А может, стоя на капитанском мостике игрушечной китобойной шхуны «Пилигрим» в ранге вечно молодых и пьяных капитанов, нам посчастливиться проплыть под мостами, которые не разрушены, под мостом Ломоносова, например, под Египетским мостом и под Аничковым, под Измайловским и под Обуховским. О, это утешило бы нас.
          После Бесконечного моста оказавшись лицом к лицу с выстроенными в цепочку Кремлевской стеной, Берлинской стеной, Стеной Плача, Стеной Цоя, Стеной Аврелиана, «Стеной» британской рок-группы Pink Floyd и Великой Китайской стеной, я должен буду проделать в них проломы головой, руками, ногами и всем, что под руку подвернется, чтобы пролезть через них на другую сторону и выбраться в конце концов на свет божий,  сдаться в плен к своим родным и близким, братьям и сестрам, оставить втуне свои казарменные замашки и начать жизнь с чистого листа. Но на этом препятствия на закончатся. Разве ты не видишь, что комната твоя оборудована на манер блиндажа. Что кровать твоя – одиночный «окоп», предназначенный для стрельбы из пращи и лука и метания взрывпакетов с гранатовым соком. Разве не видишь ласточку, притаившуюся в пулеметном гнезде на скале мыса Ай-Тодор, ласточку, что отстреливается от морских и наземных тварей, преодолевших Большой Барьерный риф и по-пластунски ползущих теперь там и сям.

***