партии и. и. испуганных интеллигентов

А народ безмолвствует. Покорно и безропотно сносит он все удары, все оскорбления, все насилия большевиков на всем, что этому народу было когда-то дорого и священно. Невольно приходишь к заключению, что российские обыватели представляют собой стадо необыкновенно смиренной и покорной, толстокожей скотины, которую, по-видимому, никаким ударом большевистской оглобли не выведешь из состояния рабьей трусливости, приниженного прозябания. Даже голод, на который он обречен, обыватель терпит безропотно. Видно, все снесет, все стерпит рабский народ от своих большевистских владык.

А помню я еще недавнее время — то было год тому назад, — когда все русские люди, начиная с нашего высшего света, с жадностью ловили всякую пошлую сплетню, всякую бессмысленную и неправдоподобную, наглую клевету на Царя и Царицу и широко разносили по градам и весям губительный яд осуждения и злобного навета. В те дни все общественные круги наши не были охвачены ни апатией маразма, ни духом смиренной и послушной подчиненности. Все дружно работали над ломкой старого, исторически сложившегося, величественного здания, не понимая и не зная, в глупой и бессмысленной злобе своей, что шага не сумеют ступить, чтобы построить новое здание, и что сами будут погребены под развалинами изменнически разрушенной старой твердыни.

В том же явлении, что нынче большевики предприняли ряд энергичных натисков против Церкви народной и служителей Божьего Алтаря, я не вижу ничего нового и неожиданного: с первых дней революции, наблюдая за отношением революционных деятелей к вере Христовой и к Божьему Имени, нисколько не удивляюсь, что большевики, как и во всех других областях политической и общественной жизни страны, ставя точки над «i» там, где  прежние правители наши боязливо жались и творили гадости ис-подтишка, и здесь довершают дело, начатое их менее решительными, но не менее преступными предшественниками .

Поход на Церковь начался с первых дней Февральской революции, но постепенность и осторожность проявления враждебных Христианской вере чувств делали на первых порах незаметной скрытую тактику наших революционных деятелей. Я только что приехал с фронта в Петроград, когда была организована здесь первая публичная демонстрация: сделан был первый смотр столичных революционных сил, для чего воспользовались похоронами пресловутых жертв произведенного переворота. Казалось мне тогда, а теперь еще более ясно кажется, что притянутый за волосы предлог для демонстрации представлял большую натяжку, ибо вряд ли могли быть сознательные жертвы своих убеждений и своего революционного порыва там, где все было заранее предусмотрительно приготовлено, и где с ног до головы вооруженные люди избивали ни в чем неповинных офицеров и попавшихся в протопоповские западни чинов полиции, преимущественно городовых, мужественно выполнивших до конца свой служебный долг. Говорили тогда, что организаторы демонстрации были в большом затруднении, не имея в своем распоряжении достаточно внушительного количества трупов, а потому, для большего эффекта задуманной затеи, им будто бы пришлось использовать многие тела зверски замученных городовых, да еще каких-то китайцев, умерших в то время от какой-то эпидемии. Как бы то ни было, но было собрано известное количество трупов и приступлено к организации торжественной процессии, долженствовавшей удивить весь мир стройностью этого парада и дисциплинированностью и численностью революционных масс. Торжество все время откладывалось со дня на день, так что трупы оставались непогребенными, если не ошибаюсь, больше месяца. Наконец, состоялось представление, причем парад удался на славу, все было чинно, отлично инсценировано: красные тряпки, исправлявшие должность знамен и штандартов, вызывали восторг. Зрелище простодушной толпы было прямо-таки умилительно: на лицах видно было такое непосредственное сознание исполнения какого-то высокого дела, такая наивная вера в непогрешимость и творческую гениальность своих вождей, тогдашних, с позволения сказать, государственных людей, взявших в свои руки спасение России.

Это, кажется, были первые похороны на улицах Петрограда, в которых не принимало участия духовенство: отпевания и панихид также не было. На предложение представителей духовенства служить заупокойные службы и следовать на похоронах за гробами было отвечено решительным отказом, ибо как раз имелось в виду устроить «гражданские похороны». С желаниями родственников погибших также не считались. Говорят, эта и была причина большого недостатка трупов, которых пришлось комплектовать из многочисленных тел городовых и китайцев; многие родственники умерших, не желавшие предоставлять земные останки своих родных распорядителям церемонии и тем лишить души умерших заупокойной молитвы, за долгое время, пока возились с устройством всего представления, выкрадывали тела своих близких. Тел было и без того мало, преимущественно из числа случайно убитых прохожих, а потому и пришлось допустить некоторую подтасовку.

Публика в то время настолько еще слепо доверяла своим вождям, что пропустила без внимания тенденциозное, нарочитое нарушение христианских обрядов и обычаев. Я в данном случае вспоминал аналогичные примеры из французской жизни последних десятилетий, когда масонство, достаточно оперившееся там, вступило на арену более или менее открытого преследования христианства, и записал в своей памяти этот эпизод как «революционное наблюдение № 1».

Вскоре после того пришлось мне пробыть несколько дней в моем губернском городе, Калуге, причем один из дней моего пребывания там совпал с открытием первого губернского крестьянского съезда, на котором я, как калужский дворянин, счел нужным присутствовать, раз случай давал мне к тому возможность. К удивлению моему, кроме меня, на этом собрании не оказалось ни одного нашего дворянина-помещика. Я же думал, что для пользы общего дела было бы очень полезно им здесь ознакомиться с общим настроением нашего крестьянства и, может быть, при благоприятных условиях, и помочь им тем или другим советом и указанием, пожалуй, даже и приобрести некоторое влияние; как люди более просвещенные и лучше ориентирующиеся в новой обстановке, помещики могли оказаться серьезной помощью для шатающейся и колеблющейся, в общем достаточно растерянной, крестьянской среды. В Калуге и в окрестностях числится много дворян, часто и подолгу живущих в ней, и им, казалось бы, было еще более оснований, чем мне, редко туда наезжающему, заинтересоваться новым фазисом крестьянской жизни. Этот абсентеизм подтвердил только уже к тому времени определившееся мое впечатление; наши дворяне, после свершившегося государственного краха, сразу причисли себя к партии «и.и.» («испуганных интеллигентов»), забились каждый в своем углу и встретили, ошеломленные, забитые, растерянные, бездейственные, тот исторический момент, который требовал сплоченности, объединения, организации и борьбы.