Прогулки с котом. Под двенадцатью башнями

Я притормозил у подножия замковой горы в Коссово. Передомною возвышался Коссовский замок. Его двенадцать зубчатых башен остро прорезали ночное туманное небо. Свет луны делал стены дворца призрачно-серыми. Ворота наглухо закрыты. Тишина. Где же мой визави?
Все началось утром в моей квартире. На моём рабочем столе среди черновиков чудным образом материализовался плотный конверт из пожелтевшей бумаги. Внутри лежал свернутый пергамент с изящным каллиграфическим текстом: «Уважаемый коллега, приглашаем вас на эксклюзивную «Ночь в музее» во Дворце Пусловских. Форма одежды – дорожная. Время – полночь. Не опаздывайте, история не любит ждать». Печать из сургуча изображала оттиск кошачьей лапы.
И вот я здесь. На часах 00:05. Кованые ворота замка закрыты на массивные засовы, окна темны, а на табличке у входа четко написано: «Время работы: с 10:00 до 18:00». Я перевожу взгляд с запертых дверей на нелепую записку в своих руках, чувствуя себя жертвой чьего-то глупого розыгрыша.
Я в сердцах стучу ладонью по дубовой обшивке ворот. Глухой звук тонет в тумане.
– Великолепно, – подумал я. – Повелся на старинную бумагу как мальчишка. И какая «Ночь в музее» в закрытом замке за забором?!
– Дорогой мой друг, умоляю вас, прекратите этот вандализм, – раздался из темноты ленивый, слегка вибрирующий баритон. – Вы стучите с такой пролетарской яростью, будто требуете вернуть долг по зарплате, а не пытаетесь прикоснуться к вечности.
Я вздрогнул и обернулся. На гранитном столбе ворот, прямо на уровне моих глаз, сидел кот. Его идеально вычищенная шерсть отливала серебром в лунном свете, а желтые глаза смотрели на меня с мягким, снисходительным упреком. Кот неспешно опустил правую лапу, которой только что умывал ухо, и сделал изящный, почти шляхетский кивок головой.
– Снова ты?! Ну конечно... Стоило догадаться. Это твоих лап дело? –  Я встряхнул запиской перед носом кота. – Из какого измерения ты соизволил явиться на этот раз и как этот пергамент попал в мою квартиру?
– Ну зачем же так грубо – «дело лап». Скажем так: я выступил в роли скромного курьера судьбы. А что касается закрытой квартиры… Мой дорогой, для существа, которое помнит личные покои графа Казимира Пусловского, ваши современные панельные коробки, не более чем картонные декорации с плохой звукоизоляцией.
– Кстати, помнится в прошлую нашу встречу в Мирском замке, ты говорил о Михайловском замке. – Напомнил я.
Кот задумчиво посмотрел вдаль.
– Санкт-Петербург никуда не денется. Но, скажи на чистоту, много ли ты знаешь об том, что происходило у тебя на родине? … Вот. Поэтому, сначала мы посетим дворцы и замки в Беларуси, а потом, посетим северную столицу.
– Ладно, курьер судьбы. Объясни мне другую вещь. В записке написано «Ночь в музее». Но замок закрыт! Музей откроется только через десять часов. Мы зря приехали, у меня даже аккредитации нет, а охрана, если нас увидит, вызовет милицию.
Кот издал тихий, похожий на смешок звук, и потянулся.
– «Аккредитация»… «Милиция»… Какое чудовищное обилие канцелярских терминов для такой романтичной ночи. Ты прожил столько лет, но всё еще веришь, что бумажка с синей печатью имеет в истории больший вес, чем искреннее любопытство и… хорошая компания? Замки, мой друг, открываются не ключами администратора. Они открываются правильным настроем. И, разумеется, моим скромным присутствием.
– И как твоё присутствие поможет нам пройти сквозь тридцатисантиметровую дубовую обшивку с коваными засовами?
Кот плавно спрыгнул со столба на землю, не издав ни единого звука.
– Граф Вандалин Пусловский, когда строил этот дворец в 1838 году, был человеком широких взглядов, утонченного вкуса и… редкой подозрительности. Он прекрасно понимал, что приличный кот не должен будить швейцара, если ему приспичило прогуляться в три часа ночи. Идём за мной, и постарайся не топать твоими… как их… кроссовками. История не любит грохота резиновой подошвы. Она предпочитает шорох тайн.
Переход из сырого ночного тумана в нутро замка занял меньше минуты. Кот привел меня к низкому арочному окну цокольного этажа. Стоило ему коснуться лапой кованой задвижки, как та с тихим щелчком поддалась, хотя я был готов поклясться, что секунду назад она была наглухо заварена. Мы скользнули внутрь. Запахло сухим камнем, старым деревом и… едва уловимым ароматом дорогого табака, которого здесь точно не могло быть в это ночное время.
Мы оказались в полумраке так называемого Черного зала. Мой фонарик выхватил из темноты строгие стены. При Пусловских этот зал использовался для мужских разговоров, курения и, главное, для игры в карты.
– Выключи свой прибор, – шепнул Кот, чьи глаза в темноте горели двумя желтыми углями. – Ты же не на обыске. Позволь твоему зрению адаптироваться к благородной тьме.
Я подчинился. И в ту же секунду комната начала меняться.
Из углов пополз сизый дым, материализуясь в тяжелые портьеры. В центре зала, прямо на месте пустой музейной зоны, из воздуха соткался массивный дубовый стол, покрытый потертым зеленым сукном. На нем сами собой зажглись канделябры, а в воздухе зашелестели, веером рассыпаясь по столу, игральные карты. Вокруг стола сидели призрачные силуэты в шляхетских кунтушах и мундирах XIX века. Они беззвучно спорили, бурно жестикулируя.
– Невероятно… – прошептал я, завороженно делая шаг вперед. – Это же игроки! Я читал, что здесь проигрывались целые состояния. Значит, легенды не врут, и дух азарта действительно заперт в этих стенах.
Кот грациозно взбежал по ножке свободного кресла и уселся прямо на сукно, аккурат между стопкой призрачных золотых монет и колодой карт.
– О, шляхетский азарт – это поэзия, мой дорогой друг, – протянул Кот, лениво пододвигая когтем одну из карт лицом вверх. – Семерка пик. Неудачный расклад для пана Казимира. Знаете ли вы, что в этой самой комнате в 1850-х годах один молодой граф проиграл за ночь тридцать тысяч рублей серебром, породистого скакуна и… черного кота-мышелова, который, к слову, был моим прямым кузеном?
Я прищурился, вспоминая домашнюю подготовку к поездке, и решил поймать своего пушистого гида на слове.
– Красивая история, – с усмешкой сказал я, сделав шаг ближе к столу. – Вот только в архивных записях Коссовского замка и в мемуарах современников четко сказано: Пусловские были образцовыми хозяевами. Вандалин Пусловский вообще занимался промышленностью, запустил здесь ковровую фабрику и суконную мануфактуру. Они были предпринимателями, а не заядлыми игроками, спускавшими фамильные ценности и уж тем более котов в карты. Кот, сознайся, ты это только что выдумал для пущего драматизма?
Призраки за столом на мгновение замерли и посмотрели на меня полупрозрачными глазами. Кот даже ухом не повел. Он лишь сокрушенно покачал головой, выражая крайнюю степень разочарования моей приземленностью.
– Твой прагматизм когда-нибудь тебя погубит, – Кот изящно лизнул лапу. – Разумеется, в официальных отчетах для налоговой палаты Российской империи граф Вандалин значился исключительно как добропорядочный фабрикант и меценат. Ты действительно думаешь, что шляхтич первой величины занесет в бухгалтерскую книгу строку: «Проиграно в пикет тридцать тысяч и один кот»? Историю пишут для потомков, мой друг, а тайны оставляют для таких ночей, как эта. Кстати, обрати внимание на господина слева. Если ты сейчас не сделаешь шаг назад, его призрачная сабля пройдет сквозь твой левый ботинок. Они как раз спорят о правилах блефа.
Я поспешно отступил. Канделябры на столе вспыхнули ярче, призраки беззвучно рассмеялись, и вся сцена начала медленно растворяться, уступая место строгим музейным стендам.
– Куда теперь, знаток неписаной истории? – спросил я, переводя дух.
Кот спрыгнул со стола, который уже превратился обратно в пустое пространство зала.
– Нам пора подняться выше, в Парадные залы. Там нас ждет то, ради чего ты так отчаянно мчался по ночной трассе – Белый зал, стеклянный пол и... если нам повезет, кое-кто из местной фауны, у кого лапы гораздо крупнее моих. Идем.
Мы поднялись по широкой каменной лестнице на второй этаж. Запах табачного дыма исчез, сменившись прохладой просторных галерей. Наконец, Кот остановился перед высокими двустворчатыми дверями и картинно повел хвостом вправо, приглашая меня войти первым.
Белый зал оказался самым просторным и величественным помещением дворца. При Пусловских здесь гремели балы, а стены, украшенные изящной лепниной, помнят сотни гостей. Сейчас в огромные арочные окна лился чистейший лунный свет, расчерчивая современный паркет на ровные светлые квадраты.
– Ну же, – Кот запрыгнул на широкий подоконник и уселся, превратившись в идеальный черный силуэт на фоне огромной луны. – Я вижу по твоему лицу, что ты буквально сгораешь от желания продемонстрировать мне плоды твоего ночного чтения Википедии. Не держи это в себе, мой друг. Иначе, это чревато несварением эрудиции.
Я не удержался и победно улыбнулся. К этой локации я точно был готов.
– Рад, что ты спросил, – я сделал несколько шагов к центру зала, раскинув руки. – Это место я знаю прекрасно. Белый зал! Именно здесь находился тот самый легендарный стеклянный пол, под которым плавали экзотические рыбы. И граф Вандалин Пусловский приказал построить этот чудо-аквариум, чтобы поразить воображение великого короля Жигимунта Третьего Вазу во время его визита! Ну что, съел? На этот раз никаких выдуманных кузенов, чистая история!
Кот медленно закрыл глаза, подержал их закрытыми секунды три, выражая высшую степень кошачьего страдания, и глубоко вздохнул. Настолько глубоко, что его тощие бока заметно раздулись.
– Поразительно… – меланхолично произнес он, не открывая глаз. – Какая страсть, какой апломб… и какая вопиющая, беспардонная каша в хронологии. Дорогой мой, Жигимунт III Ваза скончался в первой половине семнадцатого века. Точнее – в 1632 году. А этот замок, если ты забыл, заложили в 1838-м. Ты умудрился промахнуться во времени примерно на два столетия. Граф, безусловно, обладал широкой душой, но даже его финансовые возможности не позволяли эксгумировать монархов Речи Посполитой ради демонстрации им аквариумных рыбок.
Я почувствовал, как мои уши начинают гореть.
– Ну… может, я перепутал имя короля… – пробормотал я.
– Ты перепутал эпохи, – Кот плавно спрыгнул с подоконника прямо на паркет. – Пусловские удивляли местную шляхту, заезжих европейских дипломатов и российских чиновников. Но если тебе так хочется Жигимунта… что ж, замок готов пойти тебе навстречу. Смотри под ноги.
Кот резко и звонко ударил правой подушечкой лапы по деревянному полу.
Раздался оглушительный, чистый всплеск, будто мы стояли посреди озера. Паркет под моими ногами мгновенно истончился, потерял цвет и превратился в толстенное, идеально прозрачное стекло. Я испуганно замер, боясь пошевелиться.
Далеко внизу, в подвальных глубинах, вспыхнул мягкий зеленоватый и лазурный свет. Вода под стеклом забурлила, и прямо под моими ботинками лениво проплыла стайка огромных фосфоресцирующих рыб с вуалевыми хвостами. Они светились изнутри, озаряя подземные своды.
– Ого… – только и смог выдать я, боясь сделать даже шаг, чтобы не провалиться в эту сияющую бездну.
– Вот она, история, – удовлетворенно мурлыкнул Кот, абсолютно спокойно вышагивая по прозрачной поверхности, будто шел по траве. – Граф Вандалин знал толк в спецэффектах. Жаль, современные реставраторы закатали всю эту роскошь в обычное дерево. Зато у тебя есть уникальная возможность увидеть всё лично. И, заметь, совершенно бесплатно.
Стены зала вдруг отразили эхо далекой, едва слышной мазурки, а тени от оконных рам на полу начали плавно кружиться, напоминая пары в старинных нарядах. Рыбы внизу описали прощальный круг, свет под стеклом стал угасать, и через мгновение под моими ногами снова оказался обычный, скучный экскурсионный паркет.
– Ну что, восстановил душевное равновесие после исторического фиаско? – Кот лукаво прищурился. – Тогда предлагаю двигаться дальше. Нас ждет коридор фрейлин, и там нам стоит вести себя потише. Кое-кто из бывших домашних питомцев графа как раз вышел на ночное дежурство.
Мы вышли из Белого зала в длинную, узкую галерею, соединявшую парадные залы с жилыми покоями. Здесь лунный свет едва пробивался сквозь узкие неоготические окна-бойницы, рисуя на полу длинные серые полосы. На стенах висели пустые рамы и старинные бра, в которых давно не было свечей.
Вдруг Кот резко замер. Его хвост превратился в пушистый ершик, а уши плотно прижались к голове. Он навострил желто-зеленые глаза вглубь темного коридора.
Из глубины галереи донесся звук, от которого у меня перехватило дыхание. Это был тяжелый, утробный вздох, переходящий в глухое, вибрирующее рычание. Камни под нашими ногами, казалось, слегка задрожали.
– Так-так… – тихо, но абсолютно спокойно проговорил Кот, чья шерсть уже улеглась обратно. – Похоже, начальник ночной смены соизволил выйти на обход.
Из темноты, лениво переставляя массивные лапы, соткался огромный силуэт. Это был лев. Настоящий африканский лев, только призрачный. Его грива светилась мягким серебристым светом, а из полупрозрачной пасти вырывались клубы тумана. Я замер, прижавшись спиной к холодной стене, и мысленно попрощался со всеми своими недописанными книгами.
– К-кот… – заикаясь, прошептал я. – Это то, о чем я думаю?
– Разумеется, – Кот небрежно сел на пол и начал демонстративно намывать лапу. – Знаменитый лев Пусловских. Главное пугало для местных воришек и нерадивых слуг. Граф Казимир выпускал его каждую ночь, чтобы охранять покой замка. Весьма эффективный менеджмент безопасности, согласитесь. Никаких вам камер видеонаблюдения и ленивых вахтеров.
Лев остановился в пяти шагах от нас. Огромная призрачная голова повернулась в нашу сторону. Зверь глухо рыкнул, обнажив клыки размером с хорошую саблю.
– А, Леопольд! – Кот вальяжно поднялся, сделал шаг вперед и изящно наклонил голову, будто приветствовал старого приятеля по клубу. – Всё не спишь, старик? Прекрасно тебя понимаю, с такой работой заработаешь хроническую бессонницу. Кстати, мой дорогой, мало кто знает, но в 1845 году именно мой прадед в седьмом колене, Кот-маршалок, обучал этого юного хищника хорошим манерам. Лев поначалу был ужасно неотёсан, не умел правильно подавать лапу графу и постоянно путал парадный сервиз с миской для костей.
Я, несмотря на сковавший меня ужас, на секунду нахмурился. Мой мозг, зацепившись за явную нелепицу, мгновенно включил режим критика.
– Подожди… – прошептал я, стараясь не привлекать внимания льва. – Какой еще «Кот-маршалок»? Какое «обучал манерам»? Во-первых, льва держали исключительно ради устрашения. Слуги боялись его как огня, а сами хозяева на ночь запирались в покоях, чтобы этот монстр случайно их не сожрал. Какое там «подавать лапу»? Кот, ты опять заигрался в сказки и выдумал это на ходу, чтобы поднять собственный авторитет!
Лев в этот момент перевел свой тяжелый светящийся взгляд с Кота на меня. Я похолодел.
Кот же ни на секунду не растерялся. Он изящно обошел меня по кругу, издав разочарованный кошачий вздох.
– Ах, архивные документы... Самый скучный и обделенный фантазией жанр литературы, друг мой. Ты снова путаешь официальные исторические хроники и тайный придворный этикет. Разумеется, для широкой публики лев был свиреп и кровожаден. Имидж грозного стража замка, понимаете ли, маркетинг девятнадцатого века! Но в приватной обстановке, под чутким, э-э… когтистым руководством моего великого предка… Впрочем, если ты предпочитаешь сухие и пыльные отчеты министерства внутренних дел этой живой, пульсирующей истории, то я умываю лапы. Можешь сам подойти и попросить у него паспорт безопасности.
Кот лукаво посмотрел на меня. Лев тем временем сделал еще один шаг к нам, обнюхал воздух возле моих кроссовок, от чего у меня по спине пробежал арктический холод, а затем… повернулся к Коту. Огромный призрачный хищник медленно, почтительно склонил свою массивную голову перед черным котом. Кот в ответ величественно кивнул.
Лев издал тихое, довольное урчание, развернулся и бесшумно растворился в темноте коридора, оставив на паркете лишь горсть светящихся серебряных пылинок, которые тут же растаяли.
– Ну вот, – Кот самодовольно пригладил усы. – А ты говорил, что это всё «выдумки». Настоящая аристократия всегда признает авторитет друг друга. Ну что, идем дальше? Впереди у нас зал, посвященный Тадеушу Костюшко. Там сейчас, судя по звукам, шляхта решает геополитические вопросы Речи Посполитой. Постарайся не спорить с портретами, они там излишне вспыльчивы.
Мы миновали галерею и вошли в зал, посвященный национальному герою – Тадеушу Костюшко. Выбор места был неслучаен. Прямо из окон этого зала через дорогу, в урочище Меречевщина, была видна спящая усадьба, где родился великий генерал.
В зале пахло сухой травой, воском и... порохом. Стоило нам переступить порог, как тишину разорвал отчетливый металлический звон. Старинные сабли-карабелы, покоившиеся под стеклом музейных витрин, начали мелко вибрировать. По стенам побежали всполохи факельного огня, хотя никаких факелов в современном музее, разумеется, не было.
– О, чувствуешь этот юношеский максимализм? – Кот поморщился и изящно запрыгнул на резную банкетку. – Дух свободы и шляхетского гонора. Самый летучий и самый стойкий элемент в белорусской истории. Стоит упомянуть Костюшко, как у всех местных призраков резко возрастает уровень патриотизма в крови. Даже у тех, у кого и крови-то давно нет.
Я завороженно подошел к стене, где висели тяжелые портреты магнатов и шляхтичей в роскошных кунтушах. И тут вдруг шевельнулся изображённый на них усатый пан с суровым взглядом и соболиной опушкой на шапке. Он шумно вздохнул, поправил рукоять призрачной сабли на поясе и, посмотрев на меня сверху вниз, грозно произнес на старобелорусском:
– Якось цуд ем абывацель… Што за кунтуш на табе, хлопча? Дзе гонар? Дзе шабля? Выглядаеш як збеглы валацуга!
Я опешил и сделал шаг назад, судорожно вспоминая уроки истории.
– Э-э… пан… это не кунтуш, это худи от «Мамонт»… – пробормотал я. – А шабли у меня нет, потому что XXI век на дворе…
Пан на портрете недовольно насупился и потянулся к эфесу. Соседние портреты согласно зашумели, в воздухе раздался ропот: «Рэбелія! Здрада! Тржэба на паядынак!»
– Тихо, тихо, горячие коссовские парни, – Кот лениво переступил лапами, привлекая внимание портретов. Он поднял хвост трубой и издал короткое, но очень авторитетное «Мяу», которое прозвучало на удивление весомо. Портреты затихли, уставившись на черного пришельца.
Кот повернулся ко мне и иронично прищурился.
– Мой дорогой друг, никогда не оправдывайтесь перед шляхтой девятнадцатого века за свой гардероб. Для них человек без усов, сабли и шелкового слуцкого пояса, является либо подозрительным иностранцем, либо картофельным бунтарём. Позволь, я выступлю в роли твоего дипломатического представителя. Я великолепно владею их языком «панского пафоса».
Кот повернулся к портрету усатого шляхтича, прижал лапу к сердцу и выдал тираду, от которой у меня отвисла челюсть:
– Яснавельможны пане! Гэты пачценны чужаземец – вялікі летапісец вашых слаўных спраў. Яго дзіўныя шаты – гэта рыцарскі даспех далёкіх краін, а ў ягонай кішэні замест шаблі – пяро, якое мацней за любы булат!
Шляхтич на картине удивленно моргнул, погладил роскошные усы и одобрительно кивнул:
– Абсалютна годна… Калі так, няхай піша. Але вусы яму б не зашкодзілі!
– Он говорит, что ты свободен, но тебе нужно поработать над растительностью на лице, – с легким смешком перевел Кот. – Музейные экспонаты, друг мой, страшно скучают по признанию. Им не нужны твои исторические даты, им нужно, чтобы кто-то помнил, какими лихими они были при жизни. Посмотри на эти сабли.
Я обернулся к витрине. Старинные клинки теперь светились ровным стальным светом. В воздухе пронеслись звуки кавалерийской атаки, крики «Гэй, наперад!» и глухой грохот пушек. На секунду мне показалось, что стены зала раздвинулись, и за ними, в тумане Меречевщины, выстроились полки повстанцев Костюшко с косами наперевес.
Но стоило Коту спрыгнуть с банкетки, как магия звуков начала бледнеть. Призрачный шляхтич на картине снова застыл, превратившись в обычный портрет, написанный маслом, а сабли в витринах утихомирились.
– Политический диспут окончен, – Кот потянулся. – Воздух свободы – это прекрасно, но от него хочется есть. Идем, у нас осталась последняя, самая кинематографичная точка нашей экскурсии. Музыкальная шкатулка времени на одной из двенадцати башен. Нам пора встречать рассвет, пока нас не сдали в архив настоящие смотрители этого прекрасного замка.
Мы поднялись по узкой винтовой лестнице внутри одной из главных башен замка. Той самой, что символизировала цветущий Май. Каменные ступени были холодными, а стены дышали вековой сыростью. Кот уверенно бежал впереди, его черный хвост мелькал в полумраке, точно стрелка невидимых часов.
Наконец мы выбрались на верхнюю смотровую площадку башни. Ночной туман над Коссово и усадьбой Костюшко постепенно редел, приобретая нежный жемчужно-серый оттенок. На горизонте, над бескрайними полесскими лесами, едва заметно затрепетала первая, тонкая полоска нежно-розового рассвета.
В самом центре площадки, прямо на каменном парапете, лежала забытая кем-то из реставраторов или старых хозяев вещь – маленькая, покрытая патиной латунная шкатулка. На ее крышке был выгравирован герб Пусловских.
– Ну вот мы и на месте, – Кот запрыгнул на парапет рядом со шкатулкой, подставив мордочку свежему утреннему ветру. – Финал нашей скромной пьесы. Ты не замерз, мой приземленный хронограф?
– После встречи со львом и шляхтой мне уже никакой мороз не страшен, – честно признался я, подходя ближе и опираясь на каменные зубцы башни. – Это было невероятно. Знаешь, в своей следующей книге я обязательно напишу о том, как ты перехитрил призрачного стража и как шляхтич советовал мне отрастить усы.
Кот издал тихий, утробный звук, удивительно похожий на человеческий смех.
– О, умоляю тебя, пиши! Только не забудь указать в примечаниях, что мой гонорар исчисляется в литрах свежих фермерских сливок. А пока… давай заведем эти часы вечности на прощание.
Он аккуратно, едва касаясь подушечкой лапы, задел торчащий из шкатулки заводной ключ.
Раздался сухой, металлический щелчок. Шкатулка издала хриплый, но чарующий музыкальный перезвон – старинный ноктюрн Шопена. И в ту же секунду время вокруг нас сорвалось с цепи.
За окнами и зубцами башни с бешеной скоростью понеслась история замка. Я завороженно смотрел, как рассвет сменялся закатом за доли секунды. Вот стены дворца внезапно покрылись копотью и пламенем пожаров Первой мировой войны. Вот они стоят сиротливыми, полуразрушенными скелетами в советские годы, зарастая диким кустарником. А вот вокруг них, словно в ускоренной съемке, вырастают строительные леса, и замок снова одевается в свой парадный бело-розовый наряд.
– Камни помнят всё, мой дорогой человек, – тихо, с легкой грустью в голосе прокомментировал Кот, глядя на этот безумный калейдоскоп эпох. – И огонь, и человеческую глупость, и периоды забвения. Но, как видишь, мы всё еще стоим. Замки возвращаются к жизни, пока в них верят.
Музыка в шкатулке сделала последний, затихающий аккорд. Время резко остановилось, встав на свои места.
Солнце окончательно взошло. Первые яркие, золотые лучи ударили по зубцам башни, мгновенно рассеивая остатки мистического тумана. Магия замка бесшумно растворилась: рыбы ушли на дно, шляхтичи уснули на своих холстах, а лев вернулся на страницы старых городских легенд. Из города внизу донесся первый далекий шум просыпающихся автомобилей. В десять утра музей распахнёт свои двери для обычных туристов.
– Это было потрясающе… – выдохнул я, поворачиваясь к парапету. – Спасибо тебе, Кот. Если бы не ты…
Я осекся.
На каменном парапете двенадцатой башни никого не было. Латунная шкатулка исчезла, будто ее здесь и не лежало. Лишь легкий утренний ветерок шевелил пустой воздух. Кот ушел так же незаметно и внезапно, как и появился в глухую полночь у закрытых ворот.
Я улыбнулся, покачал головой и подошел к тому месту, где он только что сидел. Под грубым, вековым кирпичом белел клочок бумаги. Это был плотный листок с тисненым золотым вензелем рода Пусловских. На нем тем же каллиграфическим, слегка размашистым почерком было выведено: «Завтра в полночь у Гольшанского замка. Форма одежды – теплая, там сквозит. Не опаздывай, Сапеги не любят ждать».
Я аккуратно поднял его, спрятал в нагрудный карман куртки, поближе к первой пергаментной записке, и направился вниз, к выходу. Наша прогулка окончилась, но я точно знал, что это далеко не последний замок в нашем списке.