Двадцать лет у прибрежного стана

Заблудились ольшаники в сизом дыму, 
Где река пробивает гранитное ложе. 
В двадцать лет мне понятен и близок уму 
Этот край, на другие края непохожий. 

На пригорке карельском, у древних могил, 
В финно-угорской Чегле, под озёрные гулы, 
Я хмельную свободу до капли испил, 
Подставляя ветрам обгоревшие скулы. 

А вдали, где Оять катит волны в простор, 
В паре вёрст от ревущей раскинулась Ладоги, 
Рыбаки на корме завели разговор, 
Растянув свои сети над пеной и влагой. 

И плывёт над прибрежною хмурой грядой, 
Мимо верш, камыша и рыбачьего стана, 
Введено-Оятской святыни седой 
Медный звон колокольни сквозь клочья тумана. 

Этот благовест чистый, как вешний ручей, 
Усмиряет безумную юность лихую. 
Ну а ночь у порога — темней и грозней, 
И холодная Оять река беснует. 

С ладожских льдин налетают на избы ветра, 
Пробирает до кости озёрная стужа… 
Только парню хмельному уйти со двора 
И в буране ночном закружиться не хуже! 

Заливаются гармони в стареньком клубе, 
Жёлтый месяц согнулся над краем тайги. 
Ухожу целовать я горячие губы, 
Позабыв про грехи и хмельные долги! 

Пусть впотьмах на лугу, где чернеет гранит, 
Кони мокрые щиплют брусничные грозди
Эту землю в наследство Чегла сохранит, 
Где останусь я самым восторженным гостем.