Кирик Новгородец

«Пройдёт ещё не одно столетие,
 и благодарные потомки
 будут воспринимать его
 как основоположника русской научной
 хронологии. Знала Русь  своих
 математиков и астрономов,
 но  первый из них – Кирик Новгородец».
Р.А.Симонов.

1. Костяшкой по бересте

 – Кирса! Поди домой! – Звала Настя своего младшего брата, – куда  запропастился-то?
Она вышла на полянку, что раскинулась недалеко за  избой. Было тепло и тихо, меж высокой травы в зарослях кипрея едва заметно виднелась детская фигурка в светлой  льняной рубашечке. 
– Ах, вот ты где, – наконец обрадовалась сестра.
Кирса, шести лет от роду, спрятавшись от мира, сидел на корточках и наблюдал за божьей коровкой. Сестра подошла, взяла его за руку, тот встал и, не сопротивляясь, шёл рядом. Настя молчала. Ругать Кирсу было бесполезно, всё равно убегал незаметно, будто играл с домашними в жмурки. Зачем он так делал, не мог ответить даже самому себе, а когда  спрашивали, по-взрослому пожимал плечами, выпячивал нижнюю губу, изображая недоумение, и молчал.
Солнце ещё стояло на востоке, но уже начинало обжигать спину. Дети торопились спрятаться на своём подворье под большой камышовый  навес в прохладную тень. Там стоял длинный стол, грубо сбитый для всей семьи, на котором всегда можно было найти что-нибудь вкусненькое. На этот раз Кирса увидел в деревянной миске спелые вишни.
 – Дядя Матвей принёс? – Спросил малыш у сестры, и не дождавшись ответа, заметил его, сидящим на ступеньках избы рядом с матерью.
Кирса любил своего дядю, как  ему казалось, даже больше чем родного отца, который добросовестно его воспитывал, ставил в угол, а то мог и кнут из конюшни показать со словами «вот я тебе задам!», а баловаться Кирса любил и хорошо умел. С дядей всё проще: воспитанием он не занимался и по своей природе был добрым.  С непосредственной детской радостью Кирса подбежал к нему, обнял за шею и замер. Приятно было ощущать прикосновение к его крепкому телу, вдыхать его мужской терпкий запах. В такие моменты Кирса представлял, что когда вырастит, будет так же пахнуть мужиком и будет такой же большой и сильный. Матвей встал, взял его на руки:
 – Поди, ужо тяжёлый!
 – Да где там, – отмахнулась мать, – кожа да кости.
Дядя Матвей поставил племянника на землю, опять присел на ступеньку крыльца и обратился к нему как к взрослому:
 – На неделе зайду, книжку принесу из монастыря. Но при мне полистаешь, почитаешь чего, и я заберу её обратно, –он смотрел на малыша в ожидании согласия, но дождавшись только  кивка головы, продолжил: – ты выучил буквы, которым я тебя давеча учил?
Мать привлекла сына к себе, пригладила его светлые волосы и  хвастливо ответила:
 – За раз все буквы выучил, даже складывать в слова начал.
У Матвея от радости засверкали глаза, его старания пошли на пользу.
–Ещё бы счёту  обучить, да знать надобно  греческие буквы, – не унимался добродушный дядя.
 – Осилит,– уверяла мать.
Матвей заботился о Кирсе как о сыне и был для него не только родственником, но ещё  и крёстным отцом. В марте 1110 года после рождения мальчика у Ульяны, её брат Матвей посмотрел святцы и дал крестильное имя Константин. Молодая мать, опасаясь сглаза, назвала его Кирсаном, как притворно, не по-настоящему звала и остальных своих детей. Сокрытие и подмена имени была, поди, в каждой семье, а как же! Того и гляди, ведьма какая наговор на наречённое имя наведёт!
Кирсану или Кирсе, как его называли домашние, посчастливилось родиться в относительно безмятежное, тихое и сытное время, когда в его родном Новгороде княжил Мстислав Владимирович (Геральд.). Родители Мстислава  Владимир Мономах и Гита Уэльская, дочь английского короля, души не чаяли в своём наследнике. Любимый княжий сын воспитывался в христианской вере, в желаниях мирских был кроток, но в любви к отечеству велик сердцем. Отец доверил тринадцатилетнему мальчику княжение в Новгороде.  Быстро взрослея, Мстислав не забывал о своём предназначении, думал о  народе, был справедлив и честен, совершал благочестивые дела для своего народа и  поклялся не покидать новгородского престола. Когда же он стал прекрасным юношей, многие бояре да местные купцы мечтали выдать своих дочерей за него замуж, но скорее, не полюбовный, а политический выбор пал на шведскую принцессу Христину.
Возмужавший Мстислав преображает город: обновляет Детинец, благословляет места строительства церквей, желая сделать город центром духовной жизни. Князь становится для своего народа легендой ещё при жизни. Его простота, душевность и человечность отразились  в летописях: о нём писали как о простом человеке много и с любовью. Кроме христианских добродетелей, молодой князь был порядочен, правосуден, в воинстве храбр, соседям страшен, к подданным милостив, но не забывал быть осмотрительным. Во время его правления не только простолюдины, но все русские князья жили в совершенной тишине, и не смел один другого обидеть. «Сего ради его вси именовали Мстислав Великий. Подати при нем хотя были велики, но всем уравнительны, и для того вси и приносили без тягости».
Рассказывают, что Мстислав чуть не погиб на охоте. Медведь распорол ему живот так, что внутренности вывалились наружу. Когда Мстислава привезли домой, мать Гита принялась молиться за него святому Пантелеимону.  В эту ночь Мстислав увидел во сне юношу, который пообещал его исцелить. Наутро юноша, очень похожий на Святого Пантелеимона, наяву пришёл к больному со снадобьями и вылечил его. Известно, что второй сын Мстислава Изяслав имел крестильное имя Пантелеймон. В благодарность за почти мистическое исцеление молодой князь основал около Новгорода монастырь в честь святого.
Похоже, что после этого случая сам святой Пантелеймон призвал врачевателей из других земель. Ещё в1106 году, 14 сентября горстка монахов во главе с предприимчивым купцом Антонием приплыли, как гласят разные легенды из Европы, а может откуда-то поближе и  на берегу Волхова, в трёх верстах от Новгорода в сельце Волховское возжелали  обосновать монастырь госпитального типа по уставу Феодора Студита.
 Антоний, став на Новгородскую землю, не медля встретился с епископом Никитой. Говорят, что Никита и Антоний птенцы одного гнезда – Печерского монастыря, основателем которого был преподобный Феодосий. Встреча оказалась весьма сентиментальной с плачем и лобызанием. После чего они заключили духовную грамоту, в которой Антоний уведомил, что не брал имений у князя и у епископа, лишь получал у последнего согласие на выборы в игумены из братии, но против того, чтобы кто-то из братии пытался получить игуменство мздою или насилием. Также в грамоте  речь о том, что на свои деньги купил для монастыря село Волховское у Семёна и Прокопия, Ивановых детей посадничих.
Никита, учуяв такие баснословные деньги, настырно ходил за Антонием, наступал на полы его одеяния, желая переманить в Новгород и там построить вторую Софию или ещё что грандиозное с подворьем для монахов, а оставшиеся деньги использовать на нужды церкви, но тот был не умолим. Наконец, терпение  Антония лопнуло, и он обрушился на своего друга:
 – Бога ради, не нуди. Я буду на том месте стоять, где Бог велел.
После такого раздражённого ответа, Никита стал кротким.
«О зачале монастыря сказывается, что епископ Никита призвал посадничих детей Иоанна и Прокопия, чтобы они отмеряли место для устроения обители, и повелел построить деревянную церковь и келью. «Ко  второму году после прибытия нового монастыря в Новгород, владычный епископ Никита размеряв место церковное, и сотворив молитву, и начав подошву церковную копати своими честными руками, и заложища церковь  каменную и соверши Бог, и подписати чудно, и всяким украшением украсив ея».
Мстислав, конечно, знал о приезжих переселенцах, его самолюбие было задето тем, что решение о строительстве монастыря в пределах  вотчины происходило без княжеского на то дозволения, но узнав, что этим вопросом занимается сам епископ, немного успокоился, но червоточинка на душе залегла. В том же, 1117 году по воле  отца, князя киевского Владимира Мономаха ушёл в Смоленск, оставив княжить своего сына Всеволода. Мстислав не мог ослушаться своего отца, несмотря на то, что клятвенно обещал новгородцам не покидать престол. Это было началом конца привычного   уклада в жизни горожан. В городе набирали силу боярские группировки, мечтающие захватить власть, особенно рьяно выражалась вражда между Людиным и Неревским концами Софийской стороны. Между ними лежало пустопорожнее Загорье кроме двух  небольших скромных улиц, что подчёркивало их удалённость и отчуждённость друг от друга. Также были разделены Словенский и Плотницкий концы Торговой стороны, и  все концы боролись меж собой за посадничество, как за высшую городскую власть, что в целом спровоцировало борьбу за независимость от Киева.
Княжение становилось выборным, князь превратился в номинальную фигуру, реальная же власть сосредоточилась у посадских горожан. Всеволод не влиял на  решение суда, а лишь скреплял его печатью, да и то, пока сам посадский не поставит свою печать и более никакой роли не играл. Этот факт был унизительным для молодого князя, но до тех пор, пока бог не послал конфликт, который быстро перерос в боярскую смуту.
А  произошёл  вот какой случай: в один несчастный день начался падёж свиней и коней. Известная  сплетница Ноздрьча с Неревского конца, когда это коснулось её поросят, тут же закричала:
 – Это Шильц  осрамил весь Людин конец, это он напустил порчу на нашу скотину!
Слух дошёл до  Шильца,  у его ворот собрался люд во главе с сотским  Ставром и далеко не с мирными порывами. В руках у них были палки, камни, а то и топоры. Шильц уже готов к оправданию себя, тем более, что не был причастен к падёжу животных, но на всякий случай вышел за ворота навстречу толпе с вилами.
 – Граждане, сплётки всё это, – закричал он басистым  голосом, – я не кудесник, не ведьмак, порчу наводить не умею, а если бы и умел, то навёл бы на Ноздрьчий язык, чтобы он у неё отсох! Я же исповедую веру христианскую, в церковь хожу!
Он смотрел на толпу и видел, что никто  никак не реагирует на его слова, что сейчас начнётся драка и решил перед своей кончиной пропеть «Отче наш».
Те, которые христиане из толпы подхватили молитву. Ему поверили.
Сотский понял, что это наговор, и обратился к собравшейся толпе:
 – Берите вилы, палки, дубины, идём к усадьбе Ноздрчьи мирно поговорить, но в бой не вступать, вооружаемся для самообороны.
Мужики Людина конца во главе с сотским Ставром шли по Даньславе улице  Неревского конца. Подходя к усадьбе Ноздрчьи, со всех сторон  на сотню полетели камни. Народ, как оказалось,  на улице тоже не дремал, вооружившись, кто чем мог,  начали избивать незваных гостей.  Завязалась большая драка и грабёж, было много покалеченных,  усадьбу Ноздрчьи, разгромили и таким образом отомстили за своё «посрамление». Бойня и её последствия дошли до князя, он призвал тысяцкого утихомирить  два конца, призвать ему зачинщиков и произошедший случай объяснить. Тысяцкий начал было разводить правду, но выходило криво. Надо сказать, что кумовство, торговые сделки, родственные отношения не давали добиться правосудия. Бояре были уверены, что вся эта история уляжется, забудется, но князь доложил о беспорядках в Киев своему деду Владимиру Мономаху, тот немедля приказал боярам явиться в стольный город на целование креста и присягнуть на верность князю, затем   арестовал зачинщиков. Особо рьяных бояр заточили в тюрьму, остальных отпустили. Привели «вся бояре новгородцы я к Кыеву, и заводи я к честному кресту, и пусти их домов, а иные у себя остави; и разгневался на ты, оже ты грабили Даньслава и Ноздрьчю и на сотського на Ставра, и заточи я вся».
В мрачную и студёную зиму Кирса  и его  сёстры наблюдали  из маленького окошка сквозь  бычий пузырь за  караваном обозов с боярами, разодетых в куньи да песцовые шубы, отправляющихся в Киев на целование креста. Видны были лишь силуэты, остальную картину Кирса дорисовывал в своём воображении.
С тех пор, после ареста зачинщиков беспорядков, посадские тоже, перестали быть выборными из местных и на то была своя причина – оказия, случившаяся с боярином Добрыней, занимающим эту высокую должность.  Как-то раз он впал в грех: получил от иноземцев определённую мзду на строительство церкви по западному образцу на месте  православной церкви св. Иоанна Крестителя. За это его жестоко осудили бояре да выборные  новгородцы на вече, Добрыня устыдился.  Возвращаясь домой, а это было 6 декабря, он был сброшен с моста в Волхов. Другие говорят, что сам, де,  упал, но если  хоронили его без почестей, то скорее, сам лишил себя жизни после осознания содеянного – такие ходили сплётки.
После этого случая посадского прислали из самого Киева. Разговоров ходило много, всех не переслушаешь, но подтвердилось одно: Мономах поставил на должность посадского  человека из представителей иногородней знати.
Простому люду было о чём посудачить долгими вечерами в эти беспокойные времена. Спустя несколько недель многих новгородцев выпустили из тюрьмы. Бояре опозорились перед горожанами и, возвращаясь из заключения, пытались быть незаметными, прятали свои носы в пышные воротники своих шуб,  слуги  быстро на санях развозили их  по домам.
  Сотского, как главного зачинщика не отпускали. Новгородцы сочувствовали  удалому Ставру. По городу ходила о нём песня. Говорят, помогла освободить его умная жена, о чём с пышной фантазией сказывали в былине «Ставр Годинович». Кирса сам слышал такую былину от гусляров, что пели на рынке. Ему нравился славный герой, он даже мечтал когда-нибудь увидеть и представлял его на белом коне, облачённым в красный плащ въезжающим в Новгород через главные ворота Детинца, а вдоль улицы – толпы встречающих людей. На деле  всё оказалось гораздо скромнее: когда он возвратился, никто не увидел и не заметил.

К осени Кирса подрос и отправился  учиться в школу, что при Софийском соборе. Классные комнаты были переполнены городскими мальчишками всех возрастов. Были среди них шумные, старались друг перед другом предстать в лучшем виде в их представлениях, но получались кичливые, балаганные петрушки. По звону колокола начинались занятия. Мальчишки преображались,  поправляли свои чубы, приветствовали учителя, грамотного дьячка, пели молитву и потом, этот самый дьячок, предварительно опустив розги в бочонок с водой, дозволял всем присаживаться на лавки.
Вначале Кирсе было скучно. Он знал буквы, слоги, умел читать, с лёгкостью выполнял все задания, а потом грустно смотрел на учителя. «Вот ведь как!», думал дьячок, ощущая себя в неловкой ситуации перед мальцом, «завтра дам ему читать апокриф». Приходило завтра, потом после завтра, грусть и долготерпение так и не сходила с лица Кирсы, до тех пор, пока другие не догнали его в грамоте. Дьячок учил мальчиков по-книжному произносить слова:
 –Говорить надобно не цоло, а чело.
Дети на переменке смеялись:
 –Цоло – цоловать, а чело – человать.
Кирса тоже смеялся и балагурил:
 – Вымой пакило паки, пока за стол не сел (вымой левша руки…).
Особенно школяры любили загадывать друг другу загадки, такие, как задал Кирса:
 – Вот, отгадайте: есть город между небом и землёй. А к нему едет посол без пути, сам немой, везёт грамоту неписаную.
Мальчики, недолго думая тут же начинали нудить:
 – Ну, скажи!
И тогда Кирса становился в позу  князя, поправлял пояс и задирал нос:
 – Между небом и землёй плывёт Ноев ковчег. Немой посол – голубь, посланный узнать, где суша, а неписаная грамота – масличная ветвь – свидетельство близкой земли.
Мальчики повторяли загадку, пытаясь запомнить, чтобы дома задать родным.
Кирса оживился, когда начали изучать греческий алфавит для обозначения чисел. Теперь он мог не палочки чертить, а буквами обозначать и записывать единицы, десятки и даже сотни очень просто. Он легко решал задачки, они ему особо нравились.
 Однажды учитель прочитал шутливую задачку:
 – Два  плотника рядились забор ставить. Первый говорит: «я бы один поставил двор за три года». Другой говорит: «Я бы поставил двор за шесть лет». Оба решили строить сообща. Сколько долго они ставили двор?
Кирса, недолго думая, ответил:
 – Один  год.
 Теперь Кирса ходил в школу с любовью к числам. Задачки были интересными, иные простые на сложение да вычитание, другие были даже с геометрической прогрессией, они-то и доставляли ему большое удовольствие.
Была уже поздняя холодная и тоскливая осень. После занятий лил дождь как из ведра. Мокнуть не хотелось, выбора не было, кроме как бежать в библиотеку, в неё дозволялось заходить и школярам. Он с интересом озирался на книжные корешки, желая выбрать что-нибудь интересное и полистать. На него смотрела толстая с  потёртым корешком книга. «Знать, самая интересная», – подумал Кирса и снял её с полки.  Страница открылась сама, на ней был рисунок ладоней. К его удивлению на суставах пальцев, оказывается, можно было нанести единицы, десятки и сотни, а ещё использовать как календарь! «Сустав. Составные части целого пальца. Составные, суставные.  Испокон веков об этом знали», думал Кирса, присаживаясь на лавку подле стола в библиотеке. Жаль, книг школярам не выдавали, ну, ничего, он с удовольствием  на часик туда забегал.
Отрок легко переходил из класса в класс, вытягивался, взрослел. По воскресеньям  убегал из дому и гулял с соседскими сверстниками по всему Новгороду. Особенно нравилось заглядывать на рынок: здесь пахло речной рыбой и свежей осмоленной свининой, а сразу у входа  кудахтали куры, фыркали лошади, здесь пристраивались лотки с бытовыми мелкими товарами, иные  носили лотки при себе, на них располагались вкусные свежие бублики и пирожки. Зазывалы на свой товар сочиняли остроумные складушки или частушки, было шумно и интересно. Продавалось всё, а народу было – не протолкнуться. Здесь бурлила жизнь, слышалась иностранная речь заморских купцов, расхаживающих в чудных нарядах. Для новгородцев одежда иностранцев вызывала бурю эмоций: иные останавливались и, провожая взглядом, внимательно их обсматривали, у иных наряд вызывал улыбку: тюрбан, башмаки с закрученными кверху носами или широкополая  шляпа с чудными перьями заморских птиц,  дети смеялись и убегали подальше, опасаясь гнева. Особенно любил Кирса с товарищами посещать одно место на Людином конце, огромное, как городской рынок, с дощатым полом и крышей. Это необычное строение было похоже на плац или административный центр. Действительно, купцам было удобно: дождь ли, снег под обширным навесом можно продолжить совершать  своё дело. Здесь было место сбора в основном мужской части населения для важных торговых сделок и политических решений. Кирса видел, как богатые русские и иностранные купцы вынимали из своих мешочков деньги, невероятной красоты женские украшения из золота и серебра  с дорогими каменьями. По деревянному полу иногда катились упущенные монеты, и тогда купец с тяжёлым животом  неуклюже бегал за ними, расталкивая народ, а иногда и шныряющая ватага детей проворно и незаметно подбирала то, что выпадало из  рук деловых мужиков с толстыми неуклюжими  пальцами.
В торговом городе не забывают и о Боге. Воздвигаются церкви, соборы, монастыри, на Ильине улице стучат топоры, всюду лежат обтёсанные и только что доставленные брёвна, подводами доставляется камень. Город строился, величаво тянулся в небо. В хорошую погоду Кирсе больше всего нравилось ходить с друзьями на место строительства храмов и церквей смотреть, как возводятся купола и колокольни. Он наблюдал и уже понимал принцип  строительства русского зодчества восьмерик на четверике. «Это ж сколько нужно углов к ряду, чтобы осьмерик  превратился в круг?»  – Думал Кирса, наблюдая за строительством высокой колокольни изнутри. Его восхищали мастеровые, ловко резавшие лемех на купола. Он даже попытался сделать одну деталь, но был осмеян товарищами, да  и сам смеялся, ничего не добившись от долота.
– Тут сноровка нужна, – улыбался  мастер.
Церковное строительство распространяется по всей Руси и этому была причина: не уничтожаемое язычество. Миссионерская деятельность первых христиан оказалась провальной.  Церковь и сама терялась в сложившихся веками верованиях и в новых ещё не оформленных в рамки христианских  обычаев и ритуалов. Библия была в диковинку, но были апокрифы и слухи. Правда, священники пользовались в своих проповедях переведённое на старославянский язык Пятикнижие Моисея, но оно не давало полной картины христианского мира. Непременным атрибутом в богослужении становилось Евангелие апракос (Деяния) – упорядоченные  читаемые на старославянском языке отрывки на каждый день для паствы.  Народ их внимательно слушал,  но не понимал. В церкви били поклоны, а дома где-нибудь под амбаром с непоколебимой верой продолжали поклоняться Перуну как воину Георгию, Сварогу как Вседержителю, а жертвы отправляли Роду и роженицам. Купальский разврат, разгульная Масленица, свальный грех  хоть и воспрещались, но кто на этот запрет обращал внимание, если традициям десятки столетий. Теперь, во время языческих праздников, чтобы не были обнаружены и наказаны участники гульбищ, иногда приходилось надевать маски, выворачивать одежду наизнанку, говорить чужим голосом, чтобы тебя не узнали потом, и не заклеймили позором. Молодёжь это маскарадное представление даже  веселило.
Женщины оставались хранительницами древнейших обрядов, занимались ворожбой и магией, к примеру, на приворот и использовали для этого соль или воду, а если ребёнок захворает, то носили на лечение не в церковь, а волхвам. Женщины справляли девичники, мужчины – братчину, устраивали игрища, пели непотребные песни под гусли, бубны  и дудки, в общем, в Новгороде продолжали жить языческими традициями.
Церковь устанавливала нравственные принципы, свои законы, но чтобы народ не отвернулся от  христианской веры, частично шла на компромиссы. Двоеверие – не самое лучшее время для церкви.
С возрастом Кирса терялся в вере и на всякий случай, угождая то одной, то другой религии, поддавшись ватаге более взрослых парней, посещал  всякие  гуляния, а на следующий день – каялся в церкви.

На исходе тринадцатилетнего возраста, в конце февраля или как его называли, бокогрея Кирса серьёзно заболел, да так, что сладу с болячкой не было. Сёстры по указу матери водили его к разным знахаркам, коих в Новгороде хватало с избытком. Ульяна качала головой, глядя на сына, укутанного в овечий тулуп, и прицокивая языком, говорила:
 –Что ж мне с тобой делать-то? – и, с печалью и  терпением в  надежде на чудо выздоровления, заваривала травы по советам местных кудесников, но Кирса всё худел и кашлял.
Дети в ту пору помирали часто: простудился ребёнок и считай, пропал.  Ульяна поила сына разными чаями и иногда рассказывала, к примеру, такие городские новости:
 – Вот, у Заренки, что на соседней улице тоже малой так чах, чах, да вчерась и помер.
Нет, она не желала зла своему сыну, хотела его выздоровления, но как всегда получалось не очень красиво, будто некое жало выходило из неё, а потом быстро исчезало, как и не было вовсе. Болячка  Кирсы прочь не уходила, а где-то за душой пряталась,  иногда коварно давая о себе знать. Кроме временного улучшения здоровья, изменений в лучшую сторону не было, но понемногу, не торопясь всё же, поправлялся. Он выходил на улицу, гулял с друзьями,  только бы не оставаться дома,  выслушивая  постоянные намёки  о его собственной никчёмности.
– Бог всё уладит, – умиротворённо говорил Матвей, когда навещал сестру,– главное, ежели разумен в грамоте, сам пробьёт себе в жизни  дорогу,  не кузнецом, так писарем станет, и ты, Ульянка,  не смей так разговаривать с сыном.
Ульянка противоречила сама себе:
 –Аль не видишь, не жилец он?! Не ровён час, Господь приберёт, – здесь она пустила слезу, – сохнет на глазах. Люблю я сына и злюсь, что так выходит.
Её грудь заходилась от плача, она уткнулась брату в плечо и дала волю своим эмоциям.
Кирса, несмотря ни на что продолжал  посещать школу, а после занятий заходил в библиотеку, и ему было настолько интересно среди книг, что сидел бы там допоздна. Мальчишки, его однокашники уже начинали подмечать его усердие к учёбе, и как-то зло интересовались:
 –Тебе библиотечные книжки в жизни пригодятся?
 –Нет, – честно  отвечал Кирса на «философский» вопрос. Он хотел ответить, что пригодятся лишь  знания, добытые из этих книг, но решил, что с его здоровьем лучше не умничать.
Кирса уже  и сам начинал осознавать, что он не такой как его товарищи, и соответственно своему незавидному положению сам собой  складывался  характер. Он становился осторожным и осмотрительным, но не опускался до трусости, а если  чувствовал опасность со стороны  друзей, то на помощь приходила  «дипломатическая» изворотливость.
Ответ поставил однокашников в тупик и, заметив удивление на их лицах, Кирса решил посмеяться:
 – Там такие интересные картинки!  Даже есть рисунки красивых девушек, но надо смотреть греческие книжки про их богов и богинь, – и он показал на себе руками, какая у последних  грудь.
После занятий в библиотеку нагрянула толпа школяров, Кирса хитро улыбнулся и предпочёл уйти домой. После этого случая он, не озираясь на мальчишек, спокойно заходил в библиотеку.
Как-то по весне Матвей зашёл навестить сестру. Кирса лежал на лавке у печи  и кашлял. Мать, сидя у его изголовья, махнула рукой брату: мол, толку от сына не будет. Отец отвернулся к окну. Он всегда так делал, чтобы скрыть своё недовольство или плохое настроение. «У всех сыновья – помощники, а у меня…»
Матвей сделал озабоченный вид, борода вздрогнула:
 – Как здоровье, Кирсан? – назревал серьёзный разговор.
 – Ничего, всё хорошо. Книжку, какую принёс? – Он смотрел на него в упор большими голубыми глазами, уставшими  от болезни.
– Хочешь пойти со мной в монастырь?
Кирса привстал и насторожился:
 – Не, я ещё молодой, в монахи не собираюсь.
Этот наивный ответ рассмешил всю семью, он понял, что в монахи его не отдадут, потому что  мал, а Матвей продолжил:
 – Там работают молодые люди, как их Антоний называет, «сироты» писцы. Настоятель создал все условия: пергамент, писало, заморские чернила для переписывания книг и многих собрал  толмачей, да все мудрецы!
Кирса загорелся, ему интересны люди грамотные да учёные, которые пишут книжки мудрёные, как бы он хотел с ними поговорить, задать вопросы о небе, о сотворении мира, и вообще, просто, послушать, как излагаются умные речи умными людьми.
 – Дядя, когда мы в монастырь пойдем? Я хочу на мудрецов иноземных посмотреть – он  крепко уцепился Матвею в рукав.
 –Какой скорый! Как выздоровеешь, так и пойдём.
Кирса  быстро встал с лавки, качнулся от слабости и объявил:
 –  Ужо здоровый. 
Матвей театрально поднял руки вверх и торжественно произнёс:
 – Произошло чудо исцеления!
Когда все засмеялись, Кирса не обиделся и тоже заливисто смеялся над собой, но кашель одержал верх. Пришлось опять прилечь на лавку. Матвей перевёл дух и сделал серьёзное выражение лица:
– Прослышал я, в нашем монастыре появился один монашек из местных смышлёный во врачевании, наши травки, поди, лучше приезжих заморских врачей знает. Показать бы тебя ему, может, помог  чем? Наш купец и настоятель Антоний и без того привёз с собой врачей-монахов из далёких стран и ещё собирает под своё крыло учеников  да кудесников из местных, задумал больницу открыть. Может, все вместе как тебе помогут?
Ульяна внимательно слушала и одобрительно кивала головой. Она присела к сыну на лавку у изголовья и нежно, как это делает только мать, провела по его лбу рукой. Григорий наконец-то отвернулся от окна, облегчённо вздохнул и оживился:
 – Добро.  Могу отвезти,  тут недалече,  с распутицей до вечери управимся.
  –Да,  недалече, я скоро прохожу пешком при хорошей погоде и не устаю, а на челночке когда проплываю, и того меньше, – соглашался Матвей. Он быстро подскочил, собираясь уезжать.
Григорий отмахнулся:
 – Да погодь ты! Оглобли в завёртки  ещё ввёртывать надо.
 – Так я помогу.
Через четверть часа во дворе стояла запряжённая молодая кобыла, готовая поразмять свои копыта. Кирса привязал к пояску плетёнку набирашку, взял на скорую руку приготовленную матерью корзинку с едой и повалился в бричку. Матвей с Григорием сели на козлах.  Кобыла отправилась в путь  только после небольшого удара кнутом. Ехали молча до поворота на маленькую улочку, чтобы скосить путь. Матвей, без какой либо мысли, как изваяние смотрел вперёд. У Григория было хорошее настроение, в таких случаях он становился говорлив и любопытен:
 – Кто такой Антоний? Все о нём говорят, никто его не видел.
С вопросом, лицо Матвея оживилось:
 – Приплыл, говорят, из Киева со своими монахами в наше сельцо и строит  свой монастырь по греческому уставу.
 – Откуда разбогател? – Не унимался Григорий.
 – Разное говорят, то ли наследство получил, то ли в какое море нырнул, то ли  в Днепр, да нашёл бочонок с сокровищами. Кто в этом деле тебе правду скажет?– Он сделал серьёзное лицо, помолчал, пожал плечами и добавил: – Странно  всё это. Сейчас, не успели ещё обустроиться, как он организовал переписчиков книг, несколько человек вместе с художниками. Вот, продадут эти книжки князьям каким али в церковь, прибыль будет на строительство обители.
 – А старец-то, поди, в игуменах ходит?
Матвей рассмеялся:
 –Не угадал. Нет никакого церковного сана, разве что, монашек, скорее, купец.
 – Как так? – Удивился Григорий.
 – Может, как обустроит монастырь, станет кем, но на строительство его благословил наш  епископ Никита.
– Так Никита помер ещё где-то в восьмом, али в девятом году, – будто проснувшись, поправил его Григорий.
 – Вот тогда Никита только успел с нашим Антонием купчую совершить на землю, да благословить на церковь. Были они и ранее хорошими друзьями,  говорят, как встретились в Новгороде, долго обнимались и плакали. Наш-то Никита родом из Киева, знать и Антоний оттудова. А новый наш игумен Иоанн, уд Попялый в сторону нашего монастыря и не смотрит!
 – Может, как-нибудь нагрянет, да возведёт Антония в игумены?
Матвей отмахнулся:
 – Не, не из того теста слепленный, его как будто и нету.  Ему ба затворником быть.
 –А сколько Антонию лет-то?
Матвей обратился к Кирсе:
 – Ну-ка, сосчитай, сколько Антонию лет  к легиону семь на шести десяте (1067)?
Недолго подсчитывая, Кирса доложил:
 – Семь на пять десяте (57). Старый ужо.
Григорий нахмурился:
 –Так успеет ли?
Матвей  молча пожал плечами. Григорий не унимался:
 – А вот скажи, Матвей, как можно жить всю жизнь в монастыре  без похоти или что делают?
Матвей наклонился к Григорию, желая что-то сказать, Кирса привстал и приготовил уши, но пролетавшая мимо  чайка в самый интригующий момент  громко закричала, и ему ничего не оставалось, как с обидой послать ей вслед  худые слова:
 – Курва залётная!
Они выехали с Торговой стороны, Кирсе было интересно, какой вид дальше, за городом, где он ещё ни разу не бывал, он привстал в бричке   на колени и увидел луга, покрытые зеленью, будто ковром, стену тёмных елей, а на берегу Волхова    строительные леса:  «Должно быть, приехали».Бричка тряслась о кочки и коряги, обходя разбитые весенней распутицей дороги. Кирсе эта тряска пошла на пользу. Откашливаться стало легче. Они подъехали к широкому ручью, через который Григорий не рискнул переезжать, а кобылка, не будь дурой, сама встала. Дядя с племянником освободили бричку, и пошли пешком. Григорий окликнул сына:
–Лечись  хорошо, домой не торопись. – Он надеялся, что всё же получится из сына помощник в семье.
Кирса в ответ кивнул отцу, заодно согласившись и попрощавшись. Григорий с чувством выполненного долга повернул  обратно в Новгород.
Матвей, подходя к монастырю, предупредил племянника:
– Здесь скверные слова не говорить.
 – Это ж какие такие скверные, а какие нет? – Удивился Кирса.
Матвей перечислил ему определённый  лексический набор, затем строго сказал:
 – Вот чтоб этих слов на твоём языке не было.
Кирса опять, но уже Матвею кивнул головой в знак согласия.
Они   ловко перепрыгнули лужу, что беспечно разлеглась перед воротами в монастырь,  и  Матвей громко постучал колотушкой. Через несколько минут ворота отворил угрюмый монах со словами:
 –Странники, али к кому?
Матвей  присмотрелся и узнал в нём соседа.
 – Могута, так это же я, Матвей.  Я что-то тебя долго не видел, куда пропал?
Могута улыбнулся и услужливо пригласил на двор монастыря.
 – Совершал паломничество на Пещёры. Я теперь не Могута, а Михаил, но  окликаюсь и  на Могуту.
Было видно, что ему нравится его звучное  мирское имя и  что  этим даже гордится.
 Матвей многозначительно   поднял бороду:
 –Вона как! – Затем, вспомнив о своём вопросе, поправился – и  как там, на Пещёрах?
 – Молятся. – Могута пожал плечами, выражая эмоцию «само собой разумеется» и затих. Он не был настроен на долгий разговор.
 Матвей это почувствовал, и ему напротив, хотелось его разговорить. Он перешёл на тему личной жизни и мягким располагающим тоном сказал:
 – Знал бы, что ты уже  здесь, весточку бы от родных передал… мать-то, всё тоскует!
Молодой монах опустил глаза, и дал понять, что мирское его не интересует, но переиграл как плохой актёр и Матвей понял: «лукавит, хочет знать, ну как же!» Могута остановил гостей во дворе и спросил Кирсу:
 –Переночевать? Это туда, – и он указал рукой вглубь двора в сторону странноприимницы.
Матвей отозвал монашка в сторону и шепотом, как будто  Кирса его не услышит, спросил:
 – Нам бы к знахарю мальчонка показать. Не откажет?
 – Не знаю, спросить надо.
Подойдя к  деревянному длинному низкому жилому строению, Могута оставил непрошеных гостей и зашёл внутрь. Через несколько минут он высунулся из двери и рукой подал знак: «заходите».
Кирса несмело шёл по мрачному коридору в окружении Матвея и Могуты, наконец дверь отворилась в тесное и душное помещение. Свет от свечи падал на раскрытую большую и толстую книгу, лежащую на покатой конторке для чтения и письма, если таковое случиться.  Постелью служила широкая лавка, покрытая старой ветошью. Могута оставил Матвея сзади, выдвинул вперёд себя Кирсу и представил местному эскулапу:
 – Вот отрок, нуждается в твоей и в божьей помощи.
Эскулапа звали  Еремей – невысокий мужчина средних лет. Его широкая кость и крепкий подбородок внушали доверие. Он посмотрел внимательно на отрока, взял за худые острые плечи и положил на то, что условно называется постелью.
 – Что у него, говоришь?
Матвей из-за спины  Могуты откашлялся в кулак и доложил:
  – Одышка, когда бегает или что-то делает и кашель.
Еремей подумал, затем зажёг свечу и попросил Кирсу:
 – Дуй на свечку, когда я прикажу – с этими словами он отошёл от него и приказал дуть.
Свеча горела, даже не дрогнула.  Он сделал мелкий шаг ближе к Кирсе, заставил дуть, но свеча не потухла, наконец, подойдя близко, свечу кое-как  удалось потушить.
 – Грудь  слабая. Петь пробовал?
Кирса пожал плечами, будто спросил у самого себя: «хвалить себя или поскромничать?».
Еремей обратился к Матвею:
 – Наслышан я, что ты в нашей церкви поёшь, ну-ка, задай ему песню свободную, чтоб во всю грудь, пусть попробует.
Матвей взял с огромной силой строчку из заутренней.
Кирса мелодию повторил в точности, но не хватило сил громко спеть, а в конце  дал «петуха».
 – Старайся, – не унимался местный  эскулап.
 На крик сбежались братья, но узнав, что ничьей жизни никто не угрожает, посмеиваясь, разошлись.
Еремей велел отроку с завтрашнего дня, и в дальнейшем  немного петь, а так же, не надрываясь рубить дрова, чтобы кровь разогнать и много греться на солнышке.
 – Но вначале вылечу тебя от кашля. Поживёшь с недельку в монастыре. Матвей забрал Кирсу от Еремея и повёл на ночлег в странноприимницу. Здание представляло собой  одноэтажный крепкий деревянный барак с несколькими узкими окнами, из которых виден был тусклый свет лампады.
 – Здесь мы будем ночевать. Это странноприимница.
Внутри здание действительно, напоминало  большую ночлежку. Вдоль стены вряд выстроились  широкие деревянные лавки, раза в два шире тех, на которые садятся. На них положено было сено, обвёрнутое ветошью.
Матвей на правах хозяина распорядился:
 – Сегодня никого, местов много.  Ложись по соседству со мной, вот здесь – и   указал пальцем.
Кирса тут же завалился на лавку, но не мог заснуть.
 – Дядя Матвей, есть хочу, уснуть не могу.
 –А мать тебе ничего не положила? – Он посмотрел в его котомку, она была пуста, всё было съедено ещё по дороге в монастырь. Дядюшка поделился с племянником:
 –На вот, хлеба краюху. Завтра пойдём в поварню. Там как гостей нас накормят.
Утром, выйдя во двор, Кирса огляделся: сквозь высокие деревья просматривались деревянные строения. Он стал отгадывать: «вот это, кажись, банька, а рядом – поди, амбар…» Матвей вёл его к поварне. После скудного монашеского завтрака, Кирса попросил   его показать умных монахов и тот указал в сторону  кучно идущих молодых писцов.  Кирса всматривался в их лица, пытаясь разглядеть переписчиков да  переводчиков с иностранного языка, но ничего особенного в них  не заметил. После трапезы они торопливо уходили, и любопытный малец, боясь упустить их из виду, решил окликнуть самого последнего уходящего  из них:
 – С тобой поговорить можно?
Монах оглянулся и вежливо спросил: – О чём?
Кирса спросил, не подумав, и теперь мысли в голове устроили столпотворение. Наконец всё улеглось:
 – А вот, интересно, что ты переписываешь или как переводишь и можно ли посмотреть?
Монашек улыбнулся:
 – Переписываю Иоанна Златоуста, – потом как-то по-доброму дополнил: – брат, я не имею права приглашать гостей, ты же сам устав знаешь.
Кирса, хоть и не знал, но сделал умный вид, кивнул головой, а монашек пошёл своей дорогой. Как нельзя, кстати, появился Матвей.
– Дядя, ответь мне на два вопроса: почему нельзя приглашать гостей в келью и почему переписчиков Антоний называет «сиротами»?
Матвея озарила улыбка, будто ответ именно на эти вопросы было его любимым занятием:
 –Гостей нельзя приглашать в келью, чтобы не было разных мирских искушений да еретических разговоров, – он сделал паузу, чтобы ответить на вторую часть вопроса. – Писцы действительно, сироты. Их Антоний собирал, как говориться, по всему свету. Самых умных и способных грамоте обучал.  Сироты его устраивали больше. Студийный устав позволял монахам уходить из обители и вести мирской образ жизни. Сироты никогда не уйдут, потому что, уходить некуда, и если в них вкладывать обучение, то оно окупится.

Каждое утро Еремей заставлял Кирсу пить каплями вымеренный медвежий жир, от которого было неприятное послевкусие, доходящее до приступов тошноты. Употребив это снадобье, «пациент» должен был обойти обитель вокруг, на это уходило примерно точное время, после которого в обязательном порядке по указу Еремея пил горячий и спасительный чай, настоянный на каких-то травах с горьковатым привкусом.
Через неделю пыток медвежьим жиром, Кирса с самого утра сидел на ступеньках монастыря, ожидая Матвея, и ещё кашлял, но слабо и легко. Желая скорого выздоровления самому себе, в него вселялась надежда вернуться в родительский дом здоровым, и жить как все.
Заметив Еремея, дядя подошёл к нему, и они о чём-то заговорили. Кирса видел, как на слова Матвея знахарь отрицательно качал головой, потом дядя стал в воинствующую позу и спросил так громко, что услышал Кирса:
 – Почему нельзя?
И тут Кирса начал прислушиваться. Знахарь говорил:
 –Он ещё не охрянул. Надо бы подлечиться. Пусть поёт, но тихо, помалу, как лекарство. Важно регулировать продолжительность дыхания.
После бычьего напора Матвей сдулся и превратился в вогнутую скобку.
 – Хорошо, будь, по-твоему.
Еремей дал команду Кирсе:
 –Иди на распев.
 Матвей повёл его в церковь Рождества пресвятой Богородицы. Она располагалась там же, при монастыре. Они шли медленно и дядя, боясь, что не успеет, торопливо давал ему последние наставления:
 – Глотку рвать не нужно, а выдыхать тихо и долго. Смотри, как я.
 Он запел тихо и мелодично, то набирая тембр голоса, то ослабляя,
Кирса повторил. Они прошлись вдоль ряда молодых липовых деревьев, и незаметно оказались у дверей церкви.
В дальнем углу подальше от алтаря на распев собралось семь монахов. Они обратили внимание на мальчика и в преддверии послушать красивый голос, подошли поближе. Кирса стал на середину и самозабвенно запел. У него оказались хорошие голос и слух. По требованию доместика он брал на слух любую ноту. Растягивать тропарь приходилось долго и от этого ему становилось плохо: мутнело в глазах, голова кружилась и ноги делались ватными, но он знал, что пение входит в составляющую его лечения и отнёсся к этому стоически. Матвей заметил, что племянник побледнел и обеспокоился, но пение фрагмента из тропаря окончил достойно. Доместик заметил бледный вид отрока и сделал озабоченное лицо.
– Надо больше есть. Бледный. Слух хороший. Петь будет или нет, не знаю, после мутации голоса будет известно.
– Он не охрянул еще после болезни, – заступился за него дядя.
Певчие мальца подбадривали.
«Ну, хоть так», успокаивал себя Матвей. Он отвёл племянника в сторону, стал к монахам восьмым в капеллу, и они запели. Кирса с открытым ртом слушал настоящее осмогласное пение по византийскому образцу на греческом языке, и его душа казалось, поднималась под самый купол, а сердце разрывалось от объёмного красивого пения.
Они вышли из церкви. Кирса был под впечатлением и молчал.
 –Узнал теперь что такое осмогласное пение?
 – Вы так поёте, что в Бога поверить можно.
Матвей был доволен.
 – Ну, а ты чем занимался целую неделю? – Спохватился дядюшка.
 – Учил  тропарь, тот, что ты мне дал.
 – Это я уже понял. Кроме того, что делал, – не унимался Матвей, будто загадывал загадку.
– Дрова в поварню носил, следил, чтобы печь не перегорела, подметал, на Волхов ходили втроём, рыбу ловили. Я пересчитал, сколько больших рыбин и сколько маленьких.
Матвей заинтересовался:
 – Это ты хорошо придумал. И сколько же?
 –Три десять больших рыбин, да два десять мелких, это будет всего пять десять и ещё – четыре рака, – тут же дополнил Кирса.
Матвей в сердцах гордился своим племянником и любил его как сына. Из своих детей – только три дочери, хоть и красавицы, но ему хотелось сына.  Кирса по дороге из церкви несколько раз набирал в грудь воздух, пытаясь что-то сказать, но потом выдувал, наконец, решился:
 – А здесь разрешают только монахам заходить в библиотеку? Мне можно?
 – Пойдём, спросим?
Кирса одобрил идею широкой улыбкой, и они свернули направо.  Их любезно встретил библиотекарь и писарь молодой монашек Андрей. Тощий и длинный он напоминал шест. Кирса обратил внимание на его «любопытный» нос: он был длинным, чуть крючковатым и до того тонким, что  казалось, мог пролезть в любую щель.
 –По какому вопросу?
Матвей поклонился в приветствии и перешёл непосредственно к ответу на вопрос:
– Племянник мой здесь у Еремея лечится, – он взял Кирсу за плечи и выставил перед собой, – позволь ему здесь тихо посидеть, али ещё лучше, ежели времечко появится, книжки какие показать можно? – вкрадчиво спросил Матвей библиотекаря, тот ответил вопросом на вопрос:
– Читать-то умеет?
Кирса гордо ответил, опередив дядю:
 – Окончил школу, что при Софии.
Андрей учтиво кивнул, будто сказал, «хорошо».
Матвей в знак сближения отношений напомнил:
 –Помнишь, я брал у тебя книги? Всё для этого мальца.
Андрей кивнул:  – как  не помнить!
Библиотека была просторной и светлой. Кирса увидел много старых и потрепанных книг, стоящих на полках. Он запрокинул голову и прочитал обтрепанный корешок, писаный  на греческом языке:
–Даже Гомер?! – Кирса сделал круглые глаза и повернулся к Андрею.
  – А тебе, откуда Омира знать? – поинтересовался Андрей.
 – Мне дядя про Ахилла сказывал и что о нём прописано у Гомера.
Матвей, довольно улыбаясь, кивнул головой, и Андрей поспешил ответить на вопрос:
 – Откуда говоришь, Гомер взялся? Расписывал тут стены один грек, а приплыл к нам с этой книжкой, да помер. Так и остался Гомер у нас. Она на греческом языке написана. – Он называл уже древнего поэта  привычным для славянского уха именем.
 – А читать у вас здесь можно прямо сейчас? – Спросил Кирса, торопливо и  жадно читая корешки книг.
 –Можно. Прямо здесь и прямо сейчас, – улыбнулся Андрей. Он был в хорошем настроении.
Матвей ушёл.
Андрей сел за крепкий стол, и неторопливо, готовясь к работе, доставал откуда-то с низу искусно гравированное железное писало. Кирса увидел это чудо и с досадой сказал:
 – А мы всё костяшкой по бересте…
Андрей довольно поправил свои длинные редкие волосы и усмехнулся в усы, будто хвастливо  задал вопрос «Како?!»
Перед ним стояла сама наивность и непосредственность и вдруг захотелось с одной стороны,  затеять розыгрыш, потешится или съязвить над мальцом недоучкой, с другой стороны стать наставником, учителем, демонстрировать  свои знания и восхищаться собой. В любом случае показать своё превосходство.
 Кирса опять направил свой взор на книжные полки, на  затрепанных корешках едва просматривались старославянские, греческие и даже латинские названия книг. Неужели все здесь читают на разных языках? Испугавшись такой учёности, шёпотом спросил:
 – Откуда такие мудрёные книги?
Андрей, вторя ему, шёпотом ответил:
 – Антонию по  наследству от отца досталось.
 – Знать, Антоний шибко грамотный?
Андрей молча кивнул головой.
Кирса с любопытством  смотрел на книги, стараясь представить уровень грамотности Антония, наконец, будто опомнившись, спросил:
 – Книга по музыкальному письму имеется? Как она… знаменная нотация?
 – Эту книгу  ещё никто не спрашивал, ты первый. –   Андрей заинтересовался отроком и, долго выискивая её на книжной полке, спросил: – а что означает твоё имя?
 – Кирсан – «златоцветный» значит, по-гречески, а крестильное имя – Константин, – спохватился отрок.
 – А зачем тебе два имени? –  будто серьёзно спрашивал  Андрей, заведомо зная ответ.
Малец с серьёзностью в глазах, честно отвечал:
 – А  затем, что вдруг ведьма какая наведёт сглаз,  или сделает на меня магический ритуал, и опростоволосится: имя-то  моё крестильное она не знает! Поэтому у каждого человека должно быть  два имени: одно для общения, другое, настоящее, его надо хранить втайне от всяких заговоров.
 –А что ж ты мне своё имя раскрыл, вдруг я ведьмак!
 –Не, ты монах, в церковь ходишь!
Андрей добросердечно улыбался.
 –Тебе  сколько лет-то?
 –Четыре на десяте,  скоро пять на десяте, – ответил тот с гордостью.
Будущее Кирсы Андрея особо не впечатлило.  Он достал тощую книгу без названия, прикрытую самодельной деревянной обложкой, обтянутой  чёрной тканью и протянул:
 – Вот, «научный трактат». Здесь вся изография, все певчие знаменные нотации. Читай, хошь  на лавке ближе к окну, а хошь за столом.
К вечеру в библиотеку заглянул Матвей. Они переглянулись с Андреем, тот взглядом указал вглубь комнаты:
 – Ты ещё здесь?– Матвей подошёл поближе и с интересом спросил: – что читаешь?
 – Научный трактат, – но заметив на лице Андрея усмешку, перекосившую его лицо, быстро исправился: – вот, знаменную нотацию, – и показал Матвею  читаемую  страницу.
По дороге в поварню, Кирса с энтузиазмом рассказывал об особенностях византийского канона в песнопении, что в неё вкладывается софийность и глубокая тайна.
 – Ещё я  изучал византийскую знаменную нотацию и даже выучил несколько знаков, их всего восемь на десяте.
 – Ну, приведи в пример, – заинтересовался Матвей. Кирса начал загибать пальцы:
 – Параклит, крыж, крюк, палка, три статьи от мрачной до светлой, паук…, только как они звучат, не знаю.
 – вначале пишутся слова кондака, а потом киноварью над ними пишут эти знаки, чтоб знать, куда голос тянуть. Я тебе покажу. Например, паук или греческая буква омега,  звучит так: а-а-а… Тут, скорее, музыку запоминать надо. Никакие закорючки не помогут, если слуха нет.
Матвей сунул руку в свой левый рукав, достал оттуда аккуратно сложенный пергамент и  так же, аккуратно развернул:
 – Вот, смотри: над каждым словом – нотационные знаки. А крест или «крыж» означает конец пению.
И он запел, проводя пальцем по тексту. Племянник повторил пение, водя пальцем по тексту с нотацией.
 – А что такое монодия? – Не унимался Кирса.
 – Это когда все поют едино в один голос, – потом процитировал чьи-то мудрёные слова: – «едиными усты и единым сердцем славити и воспевати всечестное имя Отца, Сына и Святого Духа».

Ночью спать не хотелось. Честолюбивого Кирсу задел Андрей со своим «научным трактатом». Что это такое, как выглядит, но спрашивать не хотелось из принципа: сам узнаю.
На следующий день в библиотеке Кирса с самого утра шевелил пергамент на книжных полках: он искал на первых страницах слова «научный трактат», но, оказывается, есть  «богословский трактат», даже нашёлся  «трактат» по музыке! Он полистал страницы, выяснил, что там учёные излагают свои мысли чётко, ясно и по пунктам. Жаль, что на греческом и латинском языках. Он взял с полки потрепанную книжку, посмотрел на обложку. Там было всё засалено пальцами, но  всё же, последнее слово ещё читалось на греческом языке: «…Птолемей».   Наконец, он нашёл, что искал, что его манило к наукам – математике и астрономии: Тетрабиблос. Математический трактат. Клавдий Птолемей. Листая страницы, Кирса засматривал картинки, выполненные художниками с особой любовью и фантазией, и уютно расположившись на лавке, представлял незнакомый ему мир. Солнце пробивалось сквозь слюду на узком окне и старалось осветить затёртые страницы. Выпятив губу, он дивился тому, что Земля круглая и находится в центре Вселенной и для него эта новость оказалась подобно  шоку. Он читал, не отрываясь, вспоминая греческий язык ещё со времён обучения в школе, и не заметил, когда из библиотеки вышел Андрей. Его  возвращение Кирса услышал по скрипу двери и подумал: «сейчас выставит меня». Он положил книгу и тихо спрятался под лавку, накрытую толстой тканью до самого пола.
 – Кирса, ты здесь?
Не дождавшись ответа, Андрей плотно закрыл дверь и отправился на вечернюю молитву и на ночлег.  На дворе стояли белые ночи. Кирса читал и изучал космос, он напрягал воображение,  представляя всю систему  движения планет, но под утро заснул.
 Андрей тормошил подростка и кричал:
 –Кирса, ты меня вчера обманул, да?  Спрятался?
Отрок встал ещё сонный, но всё же понял, что будет наказан, опустил глаза и надул губы.
Андрей решил его припугнуть:
 –Придётся доложить настоятелю.
Кирса оживился:
 – Нет, пожалуйста, не надо, уж книга больно интересная, дочитать хотелось.
Андрей настаивал на своём. «Длинный посох», обозвал его в сердцах Кирса,  но по его взгляду  понял, что будут большие неприятности и решил бежать. Он подошёл ближе к выходу, не спуская глаз с Андрея, потом резко развернулся и скрылся за дверью. Андрей погнался за ним, другие монахи, увидев такую сцену, подумали, что малец проворовался, и бросились на его поимку. Кирса проскочил через щель в заборе, куда  не смогли проскочить монахи, и побежал к  Волхову в бережняк, в надежде спрятаться в зарослях.  Звучно дыша, он упал в высокую траву под склоном рядом с тропинкой, ведущей к реке и уже, казалось, оторвался от преследования, но безбровая девка с бесцветными лупатыми глазами, испугавшись запыхавшегося  парня, завизжала, бросила лукошко и, растеряв баретки, босиком побежала к лодке, болтавшейся у берега. Вскоре Кирса был пойман двумя монахами.
Его вели по монастырскому двору как преступника. Матвей смотрел на него сердито, и тот подумал, что потерял дорогого родственника навсегда.
Наконец Кирса предстал пред грозные очи Антония. С густой окладистой бородой русого цвета, огромный и крепкий  он сидел за дубовым столом в просторной келье.
 – В чём повинен сей отрок?
Монахи чётко, почти по-военному доложили.
 – Проворовался в библиотеке.
 – Что украл?
Тут же  своё оправдательное слово сказал Кирса:
 – Я не вор, я спрятался под лавку в библиотеке, чтобы дочитать Птолемея, а утром был обнаружен.
Антоний велел пригласить Андрея.
 – Правду говорит малец?
Андрей перевёл дух после бега и честно доложил:
 – Да. Истинно, правду. Он не вор, но жаден до чтения, я об этом и хотел доложить, но он не так понял…
Антоний вышел из-за стола, с любопытством подошёл к отроку, чтобы поближе  его рассмотреть:
 – Чудеса новгородские, – он подобрел. – Где это слыхано, чтобы в таком  малом возрасте так увлекаться науками? И что ты узнал у Птолемея?
 – Что Земля находится в центре мира, имеет форму клубочка, а вокруг шествуют планеты.
– Форма клубочка называется шаром. Все планеты имеют шарообразную форму. – Антоний  на мгновенье задумался: – Так   этот трактат на греческом языке, ты греческий язык знаешь?
Кирса стыдливо опустил глаза:
 – Плохо, но знаю. В школе учили. Пытался что-то читать, а что-то по картинкам догадываться.
 – А Косму Индикоплова читал?
Кирса отрицательно покачал головой. Антоний обратился к Андрею:
– Не гнать из библиотеки, все книги выдавать, пусть читает. Подбери подобие квадривиума, чтобы знания отрока соответствовали высшей европейской образованности. Да, займись-ка с ним изучением греческого языка, а там и латынью займёмся. – Затем обратился к Кирсе: – как твоё настоящее имя?
– Кирсан, а крестильное имя – Константин.
  – Значит так, Константин, лично  буду держать с тебя спрос по наукам.
Антонию было интересно, как отреагирует Кирса на устройство мира по представлению Космы. Учение Индикоплова в это время было непререкаемым и единственно верным, учение же Птолемея воспринималось как еретическое. Для Антония это был главный вопрос: умеет ли мыслить самостоятельно или следует за общим мнением.
В этот же день Кирса сел читать Индикоплова. После знакомства с космической системой Птолемея, учения Космы виделись смешными и наивными, вот, к примеру, ночь наступает оттого, что Солнце заходит за гору, а падающая от неё тень создаёт тёмную часть суток. «Где ж та гора?» недоумевал Кирса, знамо дело, на западе, но там лес. От него падает тень, а горы не видать не близко не далеко. Ему хотелось тешить себя в собственных хвалебных песнях самому себе и в тоже время закрадывалось сомнение, вдруг я сам чего-то не понимаю, и мне только кажется, что я вижу здесь великую глупость, но нет, теперь он рассматривал сундук  Индикоплова и недоумевал, почему творение божье столь не совершенно?

После воскресной литургии, Антоний, увидев мальца, поманил его пальцем. Тот незамедлительно подошёл.
 – Читал Индикоплова? – вкрадчиво спросил настоятель, одновременно к нему  наклоняясь.
 – Читал, – ответил Кирса, и сделал глубокий поклон в знак уважения.
 – И кто из них прав: Птолемей или Индикоплов?
Лицо настоятеля застыло в улыбке, он с любопытством ждал  ответ, но тот  молчал. Предстать перед Антонием еретиком не хотелось. Кирса виновато смотрел мимо него, опасаясь сказать правду, и впервые завидовал немым. Пауза затягивалась, наконец, нашёлся:
 – Отец Антоний, помилуй меня, грешного.
Настоятель рассмеялся, привлёк его к себе и по-отечески обнял. Ответ ему понравился. Он был в хорошем настроении, но сделал замечание:
 – Со словами «помилуй меня, грешного» обращаются к Господу в молитве, а я даже не дьяк.
Кирса счастливо кивнул головой в знак согласия. Антоний продолжил:
 – Это был  тебя первый спрос, и ты его выдержал. И знаешь, в чём он заключался? Настоящий мудрец следует своим убеждениям и не идёт за общепринятым мнением.
Антоний был рад такому школяру в своём монастыре и если даже и был монашествующим купцом, то своей образованностью затмил бы многих богочестивых монахов. Он добродушно улыбнулся:
 – А знаешь что, приходи ко мне как-нибудь  в келью, но в солнечный день, я тебе кое-что покажу, но прежде заприметь, где находится  Коло.
В эту же ночь Кирса быстро нашёл звезду, вокруг которой ведётся звёздный хоровод, да заприметил: от второй сверху ветки справа в северной сторонке.
На следующий день с утра как раз было солнечно. Кирса  тут же помчался к Антонию, но Матвей, буквально, уцепившись за край его рубахи, остановил и объяснил основополагающие пункты этикета:
 – Не беги как оглашенный по первому зову. Уважают людей степенных, а не суетливых. Тебе сказали: «как-нибудь», значит не сегодня.
Наконец, наступило завтра. Матвей возражать не стал. Кирса уже с утра стоял у кельи Антония, не решаясь  войти. На его счастье подошёл инок Игнат, сподручный Антония. Он справился о цели визита и первым вошёл в келью, прикрыв за собой дверь. Через минуту инок опять показался и пригласил Кирсу. Он вошёл, с уважением поклонился, желая здравствовать, Антоний после приветствия начал о чём-то говорить, но Кирса кажется, его уже не слышал. Он смотрел на диковинный  дискообразный заморский предмет, стоящий на столе, отлитый из прочного металла, по краю рельефно окаймлённый римской цифирью с чудно расписанной палкой посередине. Антоний понял, что пора переходить к практической части урока и тоже оглянулся в сторону стола.
– Это устройство называют солнечными часами, а  палка посередине – гномон. Сейчас на улице солнечно, попробуешь их установить на «точное время».
Кирсу озарила улыбка.
– А как прожить во времени, хотя бы час, сколько это?
Антоний посадил  его на скамью:
 – Сегодня проживёшь, только вот, смотри, это римская цифирь, числа   по-нашему, они указывают на часы. Эта цифра один…
Антоний решил дать урок, но не тут-то было, малец сразу понял алгоритм и продолжил, в конце сделал заключение:
 – Сначала счёт как на пальцах, даже пять есть, – и он оттопырил от ладони большой палец.
– Смекалистый, – заметил Антоний.
Они вышли на улицу, Антоний подвёл Кирсу к гладкому валуну, похожему на алтарь и торжественно вручая ему солнечные часы, дал задание:
 – Расположи правильно, чтобы они показывали точное время. Помнишь, я тебе задание давал, распознать, где находится Коло?
 – Да. – Кирса  кивнул и продолжил, указывая пальцем на дерево: – Я их выставлю гномоном точно на вторую ветку сверху.
Кирсе было позволено  установить прибор. Он нашёл небольшой, как дамский реверанс наклон гномона на север. Антон поинтересовался:
 –Сколько часы показывают?
Тень на часах указывала на римскую цифру I:
 – Сейчас два часа. Можно мне прожить до трёх часов во времени? Я хочу знать, сколько – и он расставил руки, показывая, сколько времени уложится в час.
–Конечно, как раз к вечерне управишься, – но тут же у настоятеля возник вопрос, который очень хотелось задать отроку: – по церковным часам сколько сейчас?
 – Семь часов. А ещё, – не давал покоя мальчишка, – как учёные выстраивают ход времени ночью?
 – Можно по звёздам. Звёзды смещаются за час примерно на три вершка. Купцы в море обычно ориентируются по звёздам, чтобы не заблудиться в море или как говорят, с курса не сбиться. Ещё, кроме нижних звёзд на небе корабельщики смотрят на большие часы: Лосиха за сутки делает круг, а  Коло вроде как на верёвке её вращает вокруг себя. Да и ещё, если нет солнечных часов…
 – Можно палку в землю воткнуть.
 – Это понятно. По секрету скажу: барабан в церквях тоже используют как часы. Свет от солнца проникает сквозь окна. Некоторые монахи приноровились так, что могут указать точно который час.
Понятие «час» пришло на Русь поздно. Народ не знал, что делать с этим промежутком времени, сколько  длится и применяли его как понятие момента настоящего времени, и означало краткий момент: «сейчас», «в одночасье». Оно не имело отношения ко времени дня и ночи, часом комментировали события «час прощания», «смертный час».
Антоний ушёл. Кирса сидел, поглядывал на тень от гномона и проживал, и даже выделил полчаса, потом без четверти и наконец, по завершению часа тень от гномона упёрлась в цифру II. Час окончен. Отрок бережно взял прибор, отнёс Антонию, поблагодарил за урок и был счастлив, оттого, что  понял и прожил ровно час от начала и до конца. Уходя, Кирса мялся на пороге и что-то хотел спросить, но не решался. Антоний понял и смотрел на него с любопытством в  ожидании вопроса, наконец, дождался:
 – Как без таких приборов у нас говорят,  когда заутреня, когда обедня?
Надо сказать, что Антоний оказался способным учителем. Он терпеливо объяснял Кирсе календарные хитрости, интересовался его учёбой, будто перед ним был не малец из Новгорода, а родной сын. Его воспитательные порывы можно было отнести к отцовским инстинктам. Он любил астрономию и всячески пытался донести, объявившемуся любопытному юнцу свои знания, казалось, Антоний долго его ждал и наконец, наступил его педагогический звёздный час.
Сделав рукой воображаемую дугу, он объяснил  одно из основополагающих знаний о нахождении часа:
 – Солнце ходит по своему пути, этот путь условно разделили от рассвета до зенита примерно на 4 части и после от зенита до заката на 4 части.
Они вышли во двор:
 –Вот  сейчас, смотри, который час?
Кирса отгородился ладонью от солнца, прищурился 
 –Так правильно, два, нет, больше двух!
– Если день укорачивается на зиму, часы тоже укорачиваются?  Как они укорачиваются? Вот этого я понять не могу.
Антоний был счастлив со своим учеником и добросовестно отвечал на его вопросы:
 – Когда учёный желает дойти до истины, на его пути появляются сопутствующие вопросы, которые ему нужно решить прежде. В связи с этим великий софист Сократ, которого считали самым умным в Греции, изрёк: «знаю, что ничего не знаю». Почитай Боэция, Достопочтимого, где-то, да найдёшь ключ к разгадке. Учёное занятие – это великий труд.
Кирса поблагодарил Антония ещё раз за урок. Через некоторое время он опять посмотрел на небосклон и поспешил: служба уже начиналась.
  Он помнил о знаках на куполе, о которых рассказывал ему Антоний и, забыв осенить себя крестом перед входом, залетел в церковь. Молиться не хотелось, он поднял голову к куполу в поисках  астрономических пометок, затем провёл взглядом  по барабану, но солнечных зайчиков, обозначающих время, не увидел, потому что внезапно на улице небо затянуло тучами, прогремел гром и начался ливень. «Что ж я Бога не благодарю за урок, за  все открытия, что случились со мной сегодня?» Затем  трепетно и вдохновенно перекрестился, внимая молитвы  с великим благоговением. Он дошёл до такого уровня экстаза, и до такой степени проникся любовью к наукам, что терял, кажется, свой вес, под рёбрами будто поместился весь живот, грудь наполнилась воздухом и исчезла телесная  тяжесть. Руки болтались в невесомости и сами поднимались вверх. Он легко будто на крыльях поднимался к куполу и откровенно, как сумел, заговорил с Богом: «Прости меня, Боже милостивый, я-то по незнанию думал, что учёные – еретики и сам поддался сей прелести, но оказывается, я загадываю загадки, а Ты направляешь мои мысли и  даёшь мне разум на все разгадки, благодарю тебя, Бог мой!  Прости дерзость мою, что придя в твой дом, не поклонился тебе, а осматривал токмо купол в поисках мирских отметин».
После проживания времени ровно в час, Кирса изо всех сил желал ясную ночь, но не тут-то было!  Небо затянуло тучами надолго. Кирса каждый вечер смотрел вверх в поисках хоть одной звезды, но тщетно. Чистого неба пришлось ждать ещё несколько дней. Хотелось прожить ещё час, но уже под звёздами. Он вышел во двор монастыря, нашёл ровную липовую веточку и обломил её, оставив примерно, три вершка, потом  нашёл самую яркую звезду, которая блистала на юге сразу после заката, это был Юпитер. Планета слева упиралась в башню церкви и по ходу должна идти вправо. Любознательный отрок присел на широкий пень, зафиксировал звезду и практически не двигаясь, измерял палочкой на вытянутую руку, сколько ещё осталось до конца часа: звезда отошла от башни на пол-пол вершка,  на полвершка…, пока не отошла почти на целых три вершка. Час завершился, поглощая в небытие  свои последние минуты.
Подходящий к нему  Матвей с удивлением спросил сидящего неподвижно Кирсу:
 – Ты что здесь делаешь?
Юнец грубо ответил:
 –Богу молюсь, – потом увидел, что это Матвей и с нотками извинения подробно объяснил  свое долгое сидение.
Дядюшка выслушал его вдохновенную речь. Он стоял, заложив руки за спину и раскачиваясь с пятки на носок от нечего сказать, что-то всё же изрёк:
 – Так-так, хорошо, что увлечён наукой. Я буду здесь рядом, не возражаешь?
 –А  почему ты за мной везде как тень ходишь? Я это уже давно заметил.
     –Повзрослеешь, поймёшь.
Кирса улыбнулся своей догадке:
 – Боишься, что обабят? Так я вот так, по морде, по морде… – и он показал бой на кулаках с воздухом, потом затих, будто опомнившись и спросил: – А  что, есть здесь и такие,  которые  бабят?
Матвей пожал плечами:
 – Всяко может быть.  Кто тебе докладывать станет, а бережёного Бог бережёт.
Кирса радовался своему астрономическому открытию, спать не хотелось, с рассветом он отправился в церковь смотреть на барабан, Бог дал ясное небо. Теперь он не влетал в двери как тогда, а степенно вошёл на паперть и перекрестился. Утренний свет с востока падал на фреску с изображением Иоанна Крестителя. Началась заутреня.

Наконец-то, Иоанн Попялов, епископ новгородский  поспешил в  этот странный закрытый мужской Антониев монастырь без игумена. Его встретили с почестями, и как полагал Антоний, епископ возложит на него хоть какой сан, но ошибся. Иоанн увидел странноприимницу, где лежали больные люди и ни одной иконки в красном углу.
 – Я так понимаю, что лечите токмо  бесовскими средствами, а надобно и словом божьим. Оно творит чудеса. Аль ты не знаешь, что все болезни –в наказание от Бога, и что надо о здоровье просить у Него, чтобы Он отпустил грехи и избавил от  недуга?
 – Правда твоя, – кланялся Антоний. – Поставим  иконку, сегодня же, но врачебная практика показывает, что болезни приходят сообразно с природой человеческой, его естеством, например, по старости, а иные и даже излечиваются травами.
Иоанн не унимался:
 – А природа и естество откудова, скажи, не от Бога ли?  А не думал ли ты, что человек этот расплачивается за грехи своих предков?
Антоний опустил глаза и кротко повторил свою фразу ещё раз:
 –Твоя правда. Приставим дьячка читать ежедневный тропарь во здравие.
Антоний потоптался немного, не смея спросить, наконец, решился:
 – Владыка,  я построил монастырь, церковь, забочусь о братьях, смею ли я просить, хотя бы о сане священника?
– Скажи мне, по какой причине ты сбежал неведомо откуда, прихватив с собой бочонок с драгоценностями?
Иоанн в конце как-то ехидно улыбнулся, и голова от любопытства медленно склонялась в левую сторону, но вопрос всё равно, прозвучал как приговор. Он напрямую обвинял Антония в преступлении и бегстве с ворованным золотом, – да ещё и со своей шайкой разбойников! – Добавил епископ.
Лицо Антония покрылось красными пятнами.
 –Это не ограбление.
– Значит, краденое украл, – подначивал Иоанн.
 – Да нет же! После  смерти моих родителей я стал единственным наследником имения с деревушкой. Жил – не  тужил. Продолжал купеческое дело отца, помогал, чем мог Печерскому монастырю, был вхож в резиденцию епископа и знаком со многими монахами. Причалил как-то к берегам Среднего моря, да по великой просьбе горстки монахов, преследуемых католиками, пожалел, взял к себе на борт. Они собрали на скоро свой церковный скарб, о котором ты упомянул, и приплыли вот на это место. – Он топнул ногой, указывая то самое «место». – К тому времени мне было уже 37 лет. Продал я тогда своё имение  и решил связать свою жизнь с монашеством. Драгоценности и деньги, оказавшиеся у меня в руках после продажи родового имения, я поклялся использовать на благотворительность. Построил монастырь и церковь.
 – Всё же ты не ответил на мой вопрос. Задам подробнее: когда монахи забирают из своей церкви самое ценное, забирают иконы, но не оклады от них.  Что скажешь?
 – Сплётки всё это, – обиделся Антоний.
Иоанна его оправдания не убедили, и он продолжал допрашивать Антония:
– А сам-то, когда успел постричься в монахи, не купил ли рясу, купеческая твоя душа?
 – Был один священник среди сбежавших на эту благословенную землю.
По лицу Иоанна было видно, что он не верил ни одному слову, сказанному Антонием. Тёмная история с загадкой о драгоценностях, купечестве и сане в его биографии была той закавыкой, которая приводила в смущение епископов и они уклонялись от обряда  посвящения Антония в более высокий религиозный сан. Иоанн искал ещё причину, по которой  можно было по совокупности уничтожить чужака, впрочем, уж куда хуже, но укусить, хоть маленько, всё же, хотелось.
 – А это что? – епископ  указал посохом в сторону камня, – бесовский Алатырь камень? Не будет вам благословения от меня, не будет!
 – Жертвенник, – оправдывался Антоний, но его никто уже не слышал.
Епископ от ненависти размахался посохом, угрожая всем бесам на территории монастыря, и быстро подхватив с попутным ветром свою свиту, унёсся в Новгород. Говорят, по злой иронии он сам будто спутался с бесами, стал еретиком и по этой причине озлобился, заболел, подал прошение об отставке и запретил упоминать своё имя в молитвах.

Кирса прожил в монастыре  ещё около месяца и по заданию Антония всё это время  усердно с помощью Андрея улучшал знания греческого языка, потом изучал латынь, «иначе не изучишь астрономию и числа», любил повторять «учитель», но школяр и сам понимал, что знать языки необходимо. Учение давалось легко, память хорошая, к тому и основа  была на хорошем уровне.
Андрей между делом стимулировал обучение:
 – Выучишь хорошо язык, почитаешь  Платона и Аристотеля, а ещё  Пифагора и Гераклита.
Кирса настроился на его волну:
 – Куда я денусь, ужо стоят  меня ждут, – и указал пальцем в сторону книжной полки:

В понедельник  Матвей решил взять его с собой и навестить родных. С пустыми руками идти не хотелось. Нужен, какой-никакой гостинец. Кирса уже с вечера обо всём позаботился, выпросил в поварни снасти, чтобы  с утра наловить  рыбы на две семьи.
Заря была прохладной. В воду погружаться не хотелось. Кирса долго мялся у берега, топтался по скользкой мокрой глине, но заходить в реку всё же, пришлось.
 – Пройдём вдоль берега, может какая рыбка попадётся, – говорил Матвей, балансируя руками, чтобы не оскользнуться – давай, заходи в воду!
Кирса нашёл в себе мужество и забрался в реку по пояс, Матвей прошёл дальше вглубь.  Тихая утренняя холодная волна на мгновение  перекрыла его   дыхание, когда  погружался в воду почти по плечи.  Они прошли с натянутой снастью до следующего удобного спуска в реку и вытащили на берег неплохой улов.
Кирса, сам дрожа от холодной воды, решил взбодрить Матвея байкой, вычитанной из биографии Пифагора: 
 –Повстречав однажды рыбаков, тащивших из моря сеть, полную рыбы, Пифагор точно им сказал заранее, сколько рыб в их огромном улове; а на вопрос рыбаков, что он им прикажет делать, если так оно и выйдет,  велел   внимательно пересчитать всех рыб и тех, которые окажутся живы, отпустить в море. Самое же удивительное, что все немалое время, пока шел счет, ни одна рыба, вытащенная из воды, не задохнулась.
Матвей задал задачку Кирсе после байки о Пифагоре:
–Может, ты определишь, сколько рыбы мы поймали, а потом пересчитаешь?
 – И разделишь на два, – закончил его мысль Кирса и тут же прикинул – примерно, два десяти крупной рыбы, мелкую пусть Волхов обратно принимает.
Он разделил улов на две кучки по двадцать штук и лишней не оказалось.
 – Да, глаз у тебя точный,  – смеялся Матвей, – гляди и про тебя молва, что про Пифагора пойдёт! А про Пифагора уже сам по-гречески прочитал?
Кирса кивнул головой.
Он  нёс рыбу домой и ощущал себя мужиком, кормильцем и добытчиком. Еремею удалось вылечить его от кашля, он пошёл на поправку, даже как-то грудь выпрямилась, и, казалось, ростом стал выше и телом  крепче.  После разлуки с семьёй, он особенно ярко представлял встречу  с родителями, братом и сёстрами, казалось, увидит всех и бросится в объятия, но увидев всех поближе, понял, что расставание будто поглотило время и возвратило привычные разговоры и взгляды, повседневную работу и уход в себя.
 – Я лукошко рыбы принёс, – спохватился растерянный Кирса.
Ульяна, проходя мимо Кирсы  с вёдрами, окликнула:
 – Милка, Настька,  почистить рыбку надо-то.
Кирса понимал, что сейчас не до него. Работы на дворе много и он крутился не в удел, как нежданный гость. «Поздоровались, обратили на меня внимание и то хорошо», но сделал печальный вывод: «Мне теперь одна дорога – в монастырь». Он тяготился тем, что обременяет родителей и что они, наверное, от него хотели бы избавиться. Лишний рот  большой семье не нужен.
Уха уже дозрела в печи и просилась на стол. Дела домашние быстро уладились и все  большой семьёй собрались за длинным столом, что во дворе. Ульяна села рядом с сыном и заботливо расспросила о здоровье, заметив рдяной румянец на его лице. Кирса вскользь рассказал о методах лечения Еремея, а в конце поделился самым главным для себя открытием:
 – А Земля-то, круглая!
 – Да иди ты! Скажешь тоже, – отмахнулась мать Ульяна, – где же она круглая, когда ровная, – и она провела ладонью горизонтальную линию.
Кирса смеялся.
Ульяна посчитала себя оскорблённой и поменяла тему разговора:
– Ты на побывку, али совсем?
Улыбка с лица спала:
 – На побывку.
В разговор вмешался отец:
 – Могу подбросить,  мне на неделе в тую же сторону надо. Ты лечишься ещё?
 –Я там учусь при библиотеке,  настоятелю потом буду держать экзамен. И ещё я учусь петь всякие тропари и кондаки.
Кирса видел, как сквозь озабоченное лицо отца просматривалась радость, сын устраивал своё будущее и довольно успешно.
Настя дожевала рыбу и спросила:
 – А кем ты будешь, когда закончишь учиться, учёным?
Этот вопрос озадачил Кирсу, но он постарался ответить:
 – Петь в церкви как дядя Матвей или стану писарем, а то ещё какие хроники писать буду…
 – Ишь,  ты! – Встрепенулся отец и довольно подкрутил ус. Он так делал в особо торжественных случаях.
На следующий день Кирса рассказывал сёстрам и младшему брату, сколько всего интересного он узнал из монастырских книг. Он поставил в середину двора ведро:
 – Это наша Земля. Вокруг неё ходят Луна, Солнце, Юпитер… всего семь планет, а самые дальние – звёзды, – он взял за руку младшего брата Федьку и прошёлся с ним вокруг ведра.
– Кирса, а что-то солнце больно хилое, простудилось, что ль в березоле месяце-то? – заметила старшая сестра.
«Зараза», подумал Кирса, и хотел было надуть щёки, но Ульяна за него заступилась:
 – Аль не видишь? Здоровый он!
Кирса принёс ещё два ведра и показал, как получается солнечное  и лунное затмение.
Но Ульяна запротестовала:
 –А цибарки-то мне нужней!
Она забрала все наглядные пособия и ушла на скотный двор, прихватив Милку с Настей. Урок по астрономии был окончен. Григорий внимательно наблюдал, как сын демонстрировал космос. После этого представления, отец уже не знал, стыдится или гордиться сыном. Он серьёзно на него смотрел и думал: «может и правда, учёным станет и не будет, так как мы, с утра до вечера спину гнуть». Мать Ульяна тоже, ходила грустная: её сын уйдёт в монастырь и не будет у него ни жены, ни потомства.
Потом спросила:
 – Кир, ты как Матвей будешь, аль монахом станешь?
Вступился отец:
– Ну, откуда он знает? Мал ещё.
Сын равнодушно ответил:
 – Знаю. В монашество принимают через шесть лет жизни при монастыре. Исполниться два десять лет, подумаю, – и, сняв со стены гусли, начал что-то подбирать, бормоча мелодию себе под нос. Он сам научился играть на инструменте, незаметно, когда болел, когда за окном была непогодь или скука, когда приходили праздники, и работать считалось большим грехом, как, впрочем, и играть на народных инструментах, но его это не удерживало. А ещё любил подыгрывать на гуляниях, когда пелись скоморошьи куплеты, сам любил петь, к счастью, голос был хороший. Но самый любимый жанр – частушки. Они были откровенными, пелись от мала до велика, и никого это не смущало.
 Пробыв дома несколько дней, почувствовал, что скучает по библиотеке и по братии. Он замкнулся в себе и ждал день, в который Матвей  зайдёт во двор  и заберёт его в монастырь. Ульяна с сожалением наблюдала за сыном, его судьба, похоже, была предрешена. Она села рядом, обняла и зарыдала и  на распев озвучила свои мысли:
 – Вот, уйдёшь в монастырь, станешь монахом и не познаешь ни семьи, ни жены, ни детей. Ну, как же так, – она  всхлипывала и вытирала лицо краем фартука. Кирса гладил её по плечу и уговаривал:
 –Какая  судьба уготована, такую и проживу.
 – Ты как-то по-умному говоришь! – с лёгким приятным удивлением восхитилась Ульяна и вернулась к своей мысли: – Я тебя, когда ты был  младенцем, от простудной болезни лечила, по каким только знахаркам не носила! Выносила, вылечила и опять болячка прицепилась, – она зарыдала, – вот  был бы ты здоровее…
Тут она осеклась, но ещё старалась проявить любовь к сыну, он встал с лавки, и  по- взрослому рассудил:
– Знаю, вы с тятей насильно меня забрали бы из обители. Повезло вам с монастырём-то.
Она сидела, опустив голову, и теребила край фартука.
 –А что я могу?
 – Уже ничего. – Он примирительно гладил её по спине. Ульяна чувствовала, что к ней прикоснулись чужие руки, в них не было тёплой сыновней любви, но была чёрствая обида. Она не знала, как сгладить вину за свою оговорку.
Кирсе весь день пришлось ловить её виноватый взгляд, и ему самому было неловко. Он вышел за ворота, будто глотнул свежего воздуха. Гнали скот с пастбища, Кирса встретил свою Бурёнку, широко отворив  ворота, крикнул  матери мягким тоном:
 –Встречай!
Он остался за воротами, потому что ему навстречу  шли два  друга, с ними  не виделся ещё с Рождества. Ожидая, когда друзья подойдут, он решил перед ними  не умничать по поводу устройства Вселенной, чтобы не получить по шее. Все трое отправились на посиделки, но перед этим, Кирса забежал незаметно в дом и взял дедовы гусли. Друзья повели его на огромное поваленное бревно, на нём уже сидела молодёжь, места хватило всем. К вечеру подходили ещё и ещё, рассаживались на земле, девки садились на коленки своим парням. Кто-то принёс медовуху. Было шумно, весело и развратно. Старшие ребята принесли бубны, Кирса, все знали, хорошо пел и играл на гуслях, мог на слух подобрать любую мелодию. Подобно скоморохам все пели частушки иногда неприличные.
У попа-то рукава-то – батюшки!
Ширина-то, долина-то – матушки!
Из поповых рукавов выйдет семеро штанов,
Ой, поп попадью переделал на бадью,
Барыня ты моя, сударыня ты моя!
Утром  по  дороге в монастырь, сидя в бричке, Матвей пытался  разговорить  племянника, но  тот молчал и вспоминал ночные посиделки. Хотелось ещё потискать девку. До монастыря, как показалось Кирсе, добрались быстро. Григорий повернул свой конный транспорт обратно, дальше Кирса не уследил.
Во дворе монастыря  дорожки Матвея и Кирсы разошлись. Попрощавшись до вечерни, Матвей отправился на распев, Кирса направился в библиотеку. Он стоял перед старыми потрёпанными книгами и  искал ту, в которой  читал  «Знаменную нотацию». Не терпелось вернуться к этой книге и найти ключ к пониманию загадочных крючков и линий, и как они сопоставляются с протяженностью и высотой голоса в песнопении, и существует ли в музыке  числовые доли? Для эксперимента решил потянуть случайную  ноту, а потом разделить её на два. В библиотеке. Не нарушая тишины,  опуская кадык, он  потянул мелодию про себя: «А-а-а…», а дальше что? Длина звука во времени растворилась. Как её удержать? Для этого нужно как-то  её зафиксировать во времени или в движении? Он решил музыку отстучать поочерёдно двумя пальцами по столу, но так, чтобы  услышать только самому себе: «ба» «ры-ня» «ты» «моя-я»…мелодия  складывается из пауз разной длины  и  ещё сильного и слабого удара.
Он читал: «Гармоническая музыка рождается тогда, когда звуки и расстояния между ними образуют некие соотношения, воспроизводящие музыку «мировую» и «человеческую»; в таком случае музыкальное творение, в силу своего естественного сродства человеческой душе, доставляет ей радость». Кирса не любил подобную размазню и заглянул в трактат Евклида о совершенной системе деления струны звукоряду, нашёл варианты древних нотных записей. Его злило невозможность всё это услышать.
– Как всё это распознать на слух! – Выругался и перекрестился Кирса почти одновременно и отложил трактат.
Голова кружилась от избытка прочитанной информации. Он вышел из библиотеки на улицу. Тепло и ласково его обнимало яркое майское солнце. Он сел за сараем рядом с дворовым, почти бесцветной бежевой масти псом, тот активно завилял хвостом и кажется, заулыбался. Кирса гладил его по спине и разговаривал:
 – А скажи мне, Бобик, что общего между пением и числами? Не знаешь. А я тебе скажу: деление целого числа на доли, нет, не верно, деление целой длины звука на доли – вот тебе и мелодия на слух. Эх, где мои гусли!
Бобик произнёс непонятную короткую гортанную речь, потом виновато со скулящим свистом закончил, лёг на землю, положив голову на лапы. Кирса смотрел в сторону Волхова сквозь редкозубый забор, там слегка покачивался камыш. Вдруг подскочил, свистнул Бобику и скорым шагом направился к реке. Пёс важно бежал впереди, изредка оглядываясь на своего хозяина. Наконец они остановились у заросшего берега. Кирса отломил старый камыш, пустой в середине и после недолгих стараний сделал простую дудочку с двумя отверстиями сверху. Он дунул в неё и получился длинный шипящий звук, обозначив его как целое, нажал поочерёдно на два отверстия.
 – Ну, вот же! – вслух вырвалось на радостях.
Он начал в такт ходить по кругу, дробить в несложном танце исходящее из дудочки шипение и притопывать в такт ногами.  Бобик внимательно, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, смотрел концерт. Потом «артист» спрятал дудочку в камышах. Приносить в монастырь бесовский музыкальный инструмент строго воспрещалось, и Кирса об этом знал. Заигравшись на берегу, он посмотрел на солнце и понял, что, если не поторопиться, можно не успеть с работой и получить по шее от повара и быстрым шагом заторопился в обитель.  В его обязанности входила уборка монастырского двора и главное – обеспечить поварню дровами, потом надо было успеть ещё и на вечерню. Кирса с метлой в руках сиял от счастья и пританцовывал. Он пел, притопывая ногами, и теперь доли стали подвластны его разуму и как их записывать на бумаге. Вечером, прогуливаясь на свежем воздухе, Кирса поделился с Матвеем своим открытием. Дядя улыбался и кивал головой, потом добавил:
 – Ещё есть ориентир на руку доместика, когда он в воздухе рисует длинную линию, это целая, а потом, «сечь» на доли.
Кирса встал, выпрямил спину, вспомнил единственный заученный тропарь и, уподобившись доместику, начал петь и самому себе дирижировать.
 – А ещё я узнал, что есть гласы основные и вторичные, квартой ниже. Как это звучит? И что такое кварта?
 –  Я не знаю, что ты там начитался и что такое кварта, но я сейчас, покажу основной глас, а ты пойдёшь вторичным, ниже. – Он протяжно запел,– теперь ты.
Кирса угадал нижний глас.
Довольный Матвей нахваливал племянника:
 – Способный, быстро схватываешь! Но если мы будем петь вместе каждый свою кварту, то это уже не монодия, а многоголосье.
Они шли молча, окунувшись в приятное общение, чувствующие друг друга без слов, но вдруг размеренный прогулочный шаг расстроил Матвей. Его остановила мысль:
–На этой неделе Троица. Так что, либо завтра на короткую побывку, либо через неделю, – потом, будто опомнившись, – да, вот ещё, тебя Еремей искал, поди к нему.
Кирса разгрёб пальцами свои светлые, будто из соломы прямые волосы, стриженые под горшок   и таким образом «причесанный» отправился к своему врачевателю.
 – Здравия тебе, Еремей! – Прозвенел чистым голосом Кирса.
 – И тебе не хворать. Как себя чувствуешь?
 – Бог милует.
Еремей долго молчал, вытирая руки о подол.
 – Да говори уже, – не выдержал Кирса.
Еремей пальцем поманил его вглубь кельи, мол, подальше от лишних ушей. Заглянул за дверь, тяжело вздохнул, перекрестился и почти шёпотом заговорил:
 – Хошь верь, хошь нет, но, чтобы вылечиться от хвори, нужно всем телом окунуться в росу на русалочьей неделе, а потом, через полгода, окунуться в воду на Крещение. Конечно, мы все глубоко веруем во Христа нашего, так что, сам смотри.
 – И что, не мыться полгода?
Еремей рассмеялся:
 – Конечно, мыться нужно, просто, соблюсти эти ритуалы, не пропустить.
Кирса сиял от счастья. Он любил Троицу, но больше ему нравилось народное название – Зелёные Святки. Это был и церковный и языческий молодёжный праздник с хороводами, игрищами, другими забавами.
На следующее утро, когда ещё не успела толком спрятаться луна,  Матвей и Кирса отправились на побывку домой, на этот раз старый монашек уже успел вытащить из печи первую выпечку. Он поманил Кирсу и тайком передал поминальные сдобные булочки. Он часто поминал свою покойную жену и, похоже, до сих пор продолжал её любить.
Кирса был уже рядом с домом, когда Бурёнка  женственной походкой выходила за ворота, люди уже  выгоняли своих коров на пастбище. В воздухе стоял запах молока и помёта. Складно матерясь, пастух звучно хлестал кнутом о землю,  собирая стадо.
В избе уже все давно проснулись, была обычная утренняя суета. Дымилась летняя печь на дворе, готовая принять горшки  из ловких рук Ульяны.
 –Кирса  идёт! – Крикнула Милка.
У входа в свои родные ворота, он перекрестился.
 – Надолго, аль как? – Спросила мать, опрокидывая ведро в колодец.
 –Интересно, матушка? Надолго не задержусь. – Обиделся Кирса.
Мать поджала губы и виновато посмотрела исподлобья. Здороваться уже было поздно. Она не умела сдерживать свой язык.  Это был большой её недостаток, благодаря которому у неё отношения с соседями шли
наперекосяк. Взамен приветствия, она молча подошла к сыну и крепко его обняла. Кирса принял её  извинения и в ответ тоже её обнял.
Григорий разрядил ситуацию:
 – Ты вместо своих глупых расспросов крынку молока бы сыну налила.
Ульяна спохватилась. Кирса выложил на стол ржаные лепёшки. Как раз, пригодились.
 –Наш хлебопёк свою жену поминает.
Все чинно перекрестились и разломили лепёшки на всех к молоку.
Настя ещё годом раньше вышла замуж и оказалась на Славянском конце, а теперь пришла пора выдавать замуж Милку. Готовились к венчанию в чистый четверг. Сестра была счастлива: над её головой будут нести корону, она будет самой красивой, в новом платье, Ульяна по такому случаю нащемила ей складочки вокруг юбки. Мать часто заливалась слезами по любому поводу, а тут, провожая дочь замуж, шмыгала носом, – сам  Бог велел.
 – А вот как муж  бить тебя будет, – плакала она, обнимая Милу.
 – Я тебя больно бил? – Вмешался Григорий.
 – Нет, вообще, не бил, – она перестала плакать,  замолчала, утёрлась передником, потом спохватилась: – Ну,  я же баба боевая, ответила бы, а она что?
 – И как бы ты мне ответила? – Задиристо спросил Григорий.
Кирса с улыбкой наблюдал за семейной сценой и поймал себя на изречении Соломона:
 – Суета сует...
Все замолчали и посмотрели на  Кирсу. Ульяна высказалась, как могла:
 – Ну, ты прямо как этот, – она, как бы вспоминая автора изречения, интенсивно тёрла пальцы, все кивнули с умным видом.  Ответ удовлетворил всех.
Кирса ждал, когда  встретится с друзьями на том поваленном бревне, где когда-то присмотрел девушку и страстно хотел увидеть, но плохо в темноте запомнил её лицо, кажется, попадись она где-нибудь на улице, прошёл бы и не заметил. Утром Федька выследил, как его брат тайком выходит за ворота.
 – Я в монастырь. – Кирса обернулся  и взмахнул рукой.
 На бревне уже собиралась дружная компания, было особенно весело, начиналась Русалочья неделя. Девок не было, они за городищем наряжали берёзку, задабривали землю, укладывали жертвенные блюда на землю под березки. В основном это была яичница – символ солнца. Парни, испив медовухи, пошли вслед за ними. Они гудели, трещали, играли на примитивных музыкальных инструментах, выкрикивали непристойные частушки. Народ смеялся, кто подбадривал, кто второпях крестился.
Чинно задуманный обряд девушек был  разгромлен шумной ватагой парней, и всё свелось к попойке с закуской, которая была принесена в качестве жертвоприношения. Девушки возмущались, но после выпитой медовухи подобрели, раскраснелись и устроили пляски. Кирса тоже был слегка во хмелю и от этого с большим интересом заглядывался на девушек, даже с одной целовался!
Парни  отбивали ритм на бубнах и ложках, все хором пели, подставляя имена рядом сидящих друзей и подруг:
Дуня моя Дуня
Милая Авдотья.
Как у нашей Дуни
Что было скотины:
Кобыла Ненила,
Жеребец Гаврила
Корова Алёна
Бык был Ерёма…
Все громко смеялись, указывая друг на друга пальцем.
Кирса  помнил слова Еремея о том, что надо купаться в росах. На рассвете густой туман покрывал повойню, будто банным паром. Как хорошо на бегу, снимая с себя одежду, раствориться в тумане и упасть в лоно матери Земли. Он перекатывался по мокрой мягкой траве, ощущая себя самым счастливым на земле. 
Незаметно, русалочья неделя скоро закончилась. Соблюдая рекомендации Еремея, он добросовестно семь дней омывался в росах. 

После заутренней Кирса сел на ступенях библиотеки, достал из своей сумы  немного хлеба, пару яиц и квас, приготовленные сердобольными девчатами на гульках. Мутная кисловатая жидкость слегка покачивалась на дне деревянного сосуда, пить её не хотелось, но пришлось. После завтрака он зашёл в библиотеку.
 Андрей его встретил озабоченно, как будто долго ждал:
 – Вот,  подобрал тебе книги для учения. Здесь всё: арифметика, геометрия, астрономия и музыка, – и показал на библиотечном столе книги.
 – Спаси тебя Бог, – отблагодарил  Кирса  и с увлечением начал листать.
Это были переведённые на старославянский язык труды Боэция и Герберта, известного в последствие в качестве папы римского Сильвестра II. Кирса постигал труды Боэция. Учёный жил в конце 5 – начале 6 века, был неоплатоником и перевёл «Начало» Евклида. Последние годы жизни провёл в тюрьме, был казнён. Кирса читал его краткую биографию и сокрушался:
 – Ну как же так! Светлую голову и казнить! Будто в мире каждый второй от Бога!  Неужели счёт на пальцах и суставах придумал Боэций?
Кирса самостоятельно осилил Евклидову геометрию с её аксиомами и треугольниками, но больше всего увлёкся счёту на пальцах. Он открыл страницу с изображением ладони  исписанную знаками и в восторге
прервал библиотечную тишину:
 – Я эту книгу видел в Софийской библиотеке, но не обратил внимания, насколько она ценна. Мал ещё был и неразумен.
 – Сейчас взрослый, – иронизировал Андрей и тут же спрятался за книгой.
После «разговора с Богом», там, в церкви, когда вознесся душой, Кирса почувствовал как будто защиту и уверенность в познании наук, будто кто незримый помогал ему в учении, но он знал, это была маленькая тайна у него  с Богом. Кирса смело сел осваивать   математику, оперируя сложными большими числами. Он  давно понимал, что число конечным не бывает, к нему всегда можно прибавить хотя бы, единичку, и  таким образом, число становится  бесконечным. С другой стороны, сколько бы число не дробилось, оно не исчезнет, но тоже будет дробиться до бесконечности? Этот вопрос тоже интересовал ученика.
Андрей следил за тем, как Кирса внимательно читает математику и с улыбкой умудренного опытом человека, ждал, когда он попросит бересту и писало.
 – Можно просить у тебя бересту и писало? – Спросил Кирса.
Андрей растянул в улыбке свои узкие губы и щёлкнул пальцами.
 – Можно. Но я хочу предложить тебе абак.
Он достал, как будто из-под себя,  два маленьких мешочка с вишнёвыми и сливовыми косточками. Затем протянул ему дощечку для писания по воску (церу) и  железное писало – с одной стороны заострение, а с другой – лопаточку. Исходные числа, с которыми нужно было произвести вычисления, он заносил писалом на восковую поверхность церы.  Андрей на столе положил ровную палочку в качестве перегородки, разбивая  стол на две колонки.
 – Это  будет счётное поле.
В первой колонке он в ряд выставлял вишнёвые косточки, за перегородкой – сливовые, всего – девять косточек на одной линии.  Объяснения Андрея были понятны и наглядны. Он привёл несколько примеров счёта, Кирса сделал аналогичный счёт, тем более, что его обучали ещё в школе при св. Софии. Он скрыл этот факт, и когда продемонстрировал своё умение, Андрей восхитился:
– Да ты и в правду умный!
Кирсе удалось себя потешить и показать себя Андрею с лучшей стороны. Обман удался. Андрей тоже  гордился собой, как наставником. Теперь, добравшись до абака,  способный ученик воротил большими числами, совершал вычисления и не портил бересту.
– Это похоже, как  счёт на пальцах.
Кирса продолжал тешить самолюбие Андрея от того, что якобы с его помощью  нашёл исходный толчок к изобретению абака у древних математиков. «Наставник» уже почивал на лаврах. Ученик воодушевился и решил, что ложной лестью  заслуженно посчитал возможным отвлечь Андрея от основной работы и немного пообщаться.
 –Андрей, ты веришь в то, что числа бесконечные?
 –Да, как Вселенная, но лучше язык держать за зубами.
Кирса удивился:
 – Почему?
 – Потому что по Писанию предсказан конец Света, то есть, Вселенная, творение Божие конечно. – Он посмотрел на него снисходительно: – Ну, куда нам смертным с Ним тягаться, – и Андрей ткнул пальцем в небо.
 –  Если Антоний на экзамене задаст этот вопрос, что сказать?
 – А как ты выкрутился с Птолемеем, так и с бесконечными числами что придумаешь.

На улице стоял август, 11 число 1124 года. Солнце светило своим привычным светом, но вдруг всё вокруг средь бела дня начало темнеть. Монастырские куры бежали в свой курятник, петухи перепутали день с хмурым утром и закукарекали, всё пришло в движение. Случилось невероятное событие: день превращался в ночь.
 – Солнечное затмение! – Кричали на дворе монахи, крестились и пытались смотреть на светило, но ослеплённые, тут же отворачивались. Кирса схватил старую чёрную ветошь, висевшую на гвозде в библиотеке, и побежал в церковь, забравшись на башню по узкой  деревянной лестнице, напоминающую наскоро сбитые строительные леса. Смотреть на солнце сквозь ткань, хоть и слепило, но по-божески, хорошо видно, как Луна перекрывает Солнце, как пробивается протуберанец. Он смотрел на астрономическое явление с жадностью исследователя от начала до конца, когда уже солнце полностью освободилось из лунного плена. Затем, он перекинул ветошь через плечо и спокойно спустился с вниз. На душе был настоящий праздник. Он уже представлял систему мира по Птолемею. «Если Луна так быстро прошла, перекрыв собой Солнце, они идут с разной скоростью, иначе могло бы затмение длиться целую вечность? А может, Луна идёт в другую сторону и случайно пересекается с Солнцем?» и тут же возникает другой вопрос: «как получается лунное затмение, если она Солнцем не может быть перекрыта вследствие расположения орбит?  Остаётся Земля».
Во дворе Кирса поравнялся с идущим впереди Могутой (Михаилом). Он обратил внимание на падающую тень от дерева и сказал:
 – Тень указывает на 10 часов или почти 10.
Кирка удивился:
 – Как ты научился определять время?
 – Станешь паломником, походишь с моё, научишься.
Могута самодовольно улыбался и, продолжая удивлять Кирсу, сделал заключение:
 – Значит, затмение началось где-то в 9 часов.
Он посмотрел в глаза Кирсе в ожидании удивления и восхищения, но тот спросил:
 – А что, затмение происходило около часа?
 – Да, где-то так.
Кирса завидовал:
 – Мне бы так чувствовать время.
Глаза Могуты выражали насмешку, а губы напоминали рыбий рот, искривляясь не вверх, как по обыкновению, а вниз, к бороде.
Дальше тропинки Могуты и Кирсы разошлись. Напоследок Кирса крикнул:
 – Пойдёшь куда, меня возьмёшь? – Но услышал неприятный ответ:
 – Я сам схожу, а ты мал ещё.
 «Бирюк», подумал Кирса и поспешил в библиотеку. Там с порога радостно крикнул:
 –Андрей, ты это видел? – И выставил ладонь, как на египетской фреске в сторону окна.
Он кивнул головой.
 – Обычно после солнечного затмения ровно через две недели в полнолуние происходит лунное затмение. Особенно завораживает воображение, когда видишь частичное затмение. Луна перекрывается тенью от Земли.
Кирса с удивлением и с широко открытыми глазами присел на лавку и приготовился слушать, тем более, что он услышал подтверждение собственной догадки, но Андрей уже всё сказал.
В Новгородских летописях солнечное затмение было зафиксировано за 1124годом: «В тоже лето быть знамение в солнце августа 11 день, в 9 час дни, перед вечернею, поча убывати солнца, бывшу ему яко месяц мал, и мало не смерчеся, пополудне погибе все. О велик страх и тьма бысть! И звёзды быша и месяц; паки нача прибывати вборзе, и наполнился, и ради быша по граду». (9 часов церковного дня соответствуют 15 часампо московскому времени, в 10 часов начинается вечерня, что соответствует 16 часам по московскому времени).
О затмении кроме новгородских записей, оставили свои заметки Ипатьевский, Лаврентьевский, Никоновский монастыри.

Две недели пролетели быстро. Кирса с нетерпением, забравшись на башню, наблюдал за полной Луной. Он ждал её затмения, оно не торопилась. Наконец-то на монастырском подворье становилось людно. Монахам было интересно смотреть на ожидаемое затмение Луны. И вот, ночная красавица начала входить в тень Земли. Кирсе хотелось встать и помахать рукой, и чтобы его тень была видна там, на далёкой планете. Он, конечно, понимал, что не будет виден на Луне, но сама округлая тень его Земли, на которой он живёт, двигаясь, падала на Луну всё больше и больше. В этот момент Кирса чувствовал себя частью космоса, частью Вселенной.
«Какая огромная наша Земля, если тень от неё видна на другой планете! И почему не Луна шествовала по небесной сфере, а тень Земли?» Но зная, что Луна движется, тут же, вспоминал солнечное затмение.  «Всё в космосе приходит в движение, – сделал заключение Кирса. Его не покидал шок от увиденного частичного лунного затмения, он не спал, как ему показалось, всю ночь.
На следующий день Андрей придвинул ученику книгу:
 – Вот, почитай Беду Достопочтимого, изучай лунные и солнечные циклы, да обрати внимание как мудрецы подсчитывают пасхалии.
Кирса взял книгу и хотел найти ответ на свой вопрос о затмении Луны, но нашёл трактат о подсчёте пасхалий. Он знал, что главную роль играет требование, чтобы Пасха начиналась в первое воскресенье после полнолуния, приходящегося на день весеннего равноденствия или ближайший вслед за этим день. Но у Беды он нашёл нечто новое и красивое:«…а Луна, взойдя вечером с противоположной стороны (относительно восхода солнца) в самой полной фазе появилась среди сверкающих звёзд в середине запада и заняла четвёртый градус Весов».Это был главный знак начала Пасхалий или весеннего равноденствия. Еще Кирса узнал, что первый день мира был создан 18 марта, через четыре дня, то есть, 22 марта появилась Луна. Каждый месяц она это доказывает: исчезает и появляется через четыре дня.
Начитавшись  Беду и торопясь на вечерню, Кирса второпях бормотал:
 – До осеннего равноденствия ещё, почитай, два месяца. Не забыть бы, посмотреть на закат.

2. Царь Ирод и пирог с черникой

После солнечного затмения 11 августа по Новгороду поползли слухи, что это небесное знамение предвещает беду. Говорили, что жрецы предсказывают засуху и голод, и что людям придётся пройти через адские испытания.
В начале лета 1125 года в Новгороде началась небывалая буря с громом и градом, штормовой ветер срывал крыши домов, валил деревья, вода в Волхове быстро прибывала, поднялась и затопила прибрежные постройки, поглощая домашний скот. Только лапчатое хозяйство – гуси да утки, наслаждаясь плаванием на высокой воде, мирно чесали клювом под крыльями. Дома были полностью погружены в воду. День превращался в серый вечер. На дворе стоял крик животных и людей, куры грузно летали над водой и громко кудахтали в поисках хотя бы выступающей из воды кочки.  Многие хозяева первым делом успели выгнать свиней, коров и овец из загонов и перегнать на палати. Всюду по мостовым бегали испуганные животные, они казались бешенными и, если бы кто попался им навстречу, был бы сметён и растоптан.
Несмотря на голод и наводнения братия вела привычный образ жизни. По утрам монахи много молились, особенно в эти трудные дни о здравии новгородцев, а потом сами, как и весь народ спасались от наводнения и голода. Мужской монастырь не сильно пострадал от стихии. Частично его спасала хоть и низенькая, но крепкая стена из камня, поверх которой был поставлен временный лёгкий деревянный забор. Кирсу и Матвея Бог уберёг, не успели выйти домой, как ураган застиг обоих ещё в стенах монастыря. Особенно всех заботило спасение церкви. Вся братия самоотверженно бросилась спасать свою статную красавицу и только что написанные, ещё сырые фрески.
   Весь монастырь гордился тем, что церковь была построена не по княжескому заказу, а на свои денежные ресурсы.  По стилю церковь принадлежала к новгородскому типу зодчества, где апсиды вытянуты на всю высоту фасада, но цилиндрическая башня не имела никаких переходов, и потому купол был в размер её диаметра. Эта особенность делает отсылку в сторону европейской архитектуры романского стиля.
Сейчас церкви грозила опасность наводнения. Монахи сыпали глину, песок, землю под двери церкви, чтобы вода не хлынула внутрь. Все, даже больные, коих с усердием лечили и которые могли ходить, пытались чем-то, да пособить и принять в спасении церкви самое непосредственное участие. Мокрую земляную и тяжёлую смесь монахи тащили на носилках и опрокидывали под двери церкви, среди спасающих церковь был и Матвей с племянником. Кирса руками брал принесённую смесь и конопатил мелкие щели. Новгородских, которые не успели уйти домой вовремя, не оставляли мысли о доме. Они переживали о своих родных. Матвей от этого становился чрезмерно быстрым в работе, его глаза бегали, будто искали лазейку, чтобы выскочить из этой ситуации, взлететь орлом и увидеть свой дом. Неизвестность пугает, изматывает, делает человека целеустремлённым и рассеянным одновременно в ущерб собственному здравомыслию.  Матвей, подхватив с земли деревянное ведро, пошёл за песком, когда начался крупный с голубиное яйцо град, один из монахов крикнул:
– Матвей, вертай сюда!
За ним хотел было ринуться Кирса, но его остановил другой монашек, дёрнув за рукав. Все прятались в церкви, вбежав через одну не засыпанную ещё дверь. Матвей будто очнулся и заторопился в церковь.
 –Видишь?  Егда душа вырывается вперёд, разум глохнет, – монашек тяжело вздохнул, вспоминая свою жизнь: – шибко переживает за свою семью.
Матвея немного захватил град и как он не старался закрыться от ледяных ударов, всё же крепко получил по голове. Он присел на пол и заметил, что на него взирает целитель Иоанн в синем плаще с фрески, напротив. Он крепко держал в руках свиток, напоминая больным, что заботиться нужно  не только о телесном здоровье, но и о духовном исцелении.  Они долго смотрели друг на друга, и у одного из них перестала болеть голова. «Вот так чудеса! Кому скажи – не поверят», подумал выздоровевший Матвей и с восторженным переходящим в экстаз чувством перекрестился.
Вода прибывала на территорию монастыря. Братия ловко сгребала землю внутрь церкви, потом крепкую дверь плотно закрыли и быстро заложили приготовленными заранее мешками с песком. Так все осталась в стенах церкви на сутки, а может и более, пока не стихнет буря. Кирса рассматривал свежие фрески. На центральных приалтарных столбах под сенью Богородицы, изображены по два святых целителя: Иоанн и Кир, Флор и Лавр. Они указывали на причастность монастыря к медицинской практике. Кирса поднял голову выше. Под куполом на торжественно синем фоне в белых одеждах величаво шествовали апостолы. В красивом динамичном ритме расходились складки одежды по ногам, подчёркивая движение, а под самым куполом, сложив два перста, на него взирал сам Всевышний. Кирса обратил внимание на его пронизывающий взгляд и перекрестился.  «Я здесь был и не раз, но не обращал внимания на такую красоту, вернее, обращал, но как-то бездумно, видел в них просто, красивые картинки, а поди ж ты! Такое чудо притяжения даже объяснить невозможно!» Так он шёл, озираясь на стены по церкви, пока не зашёл в диаконник, что в алтарной части. Здесь лежали богословские книги и облачение. На стенах Кирса увидел роспись, посвященную св. Иоанну Предтече в композициях «Поднесение главы Предтечи Иродиаде» и «Второе обретение главы Предтечи», а также, «Пир Ирода» и «Первое обретение главы Предтечи». Художники не жалели красок. Живопись была сочной, яркой, лица ветхозаветных героев были изображены более реалистично, чем привычные канонические лики. Отрок замер от увиденных фресок из жизни Ионна Крестителя.
– Ой! – Вскрикнул Кирса, и все обратили внимание, – это чья голова на тарелке?
Пожилой монах пристыдил:
 – Ты что, ничего не знаешь о житие Иоанна Крестителя?
Он подошёл к Кирсе и терпеливо начал рассказывать, тыкая пальцем то и дело в сторону фрески:
 – Царь Ирод был женат, но влюбился в супругу своего брата Иродиаду, сделал её своей женой, отправив первую  к её отцу. У Иродиады была дочь Саломея, как ты понимаешь, племянница царя Ирода. Однажды, Иоанн Креститель сказал Ироду: «Грех иметь чужую жену, если она не овдовела». Иродиаде не понравились такие речи, и она хотела его убить, но власти не имела. Она добилась лишь того, что Иоанна посадили под стражу. И вот, на свой день рождения Ирод пригласил много гостей, и Саломея на нём танцевала так красиво, что Ирод поклялся сделать для неё всё, что  она пожелает. Подстрекаемая матерью, Саломея  пожелала, чтобы ей на блюде принесли голову Иоанна Крестителя. Пришлось Ироду приказать  отрубить голову пророку и принести её на блюде.
Кирса сделал вывод:
 – Несчастный слабохарактерный Ирод, а бабы – исчадье зла,– и тут же спросил: – А на этой фреске что?
 –После того как голову принесли и показали Саломее, она закопала её в нечистом месте, но одна богочестивая девушка Иоанна ночью выкопала яму в саду, положила голову в глиняный горшок и похоронила. Видишь, из земли видно золотое блюдо, а на нём голова.  На это место пришли строители за глиной, стали копать, нашли место захоронения головы и сделали её святыней. Это действо называется «Обретение головы Иоанна Крестителя». Кирса не понял, почему надо откапывать и носить с собой отрубленную голову, пожал плечами и не задал ему больше ни одного вопроса: ему самому было интересно разгадать смысл этой легенды, но если не догадается, то поговорит об этом как-нибудь с Андреем. Интересно было и ещё именное совпадение: Ирод и Иродиада; Иоанн и Иоанна. Случайно ли?
Буря быстро меняла погоду, то ненадолго затихая, то резко усиливая ураган. Поварню затопило, но сообразительный повар с помощниками успел перенести в церковь кое-какую провизию: хлеб, овощи, воду, масло. Монахи поделились меж собой поровну хлебом и водой, накормили всех, кто был в церкви. Немногословные от усталости мужчины скромно поужинав, заночевали в церкви, расположившись на полу.
Стихия продолжалась более суток. Наконец, наступила тишина. В Новгороде по воде у берега всплывали туши животных и пёстрые холмики кур. Много люда было утоплено. С каждым часом усиливался трупный запах, поднимался пронзительный бабий крик. Сады и огороды оказались под водой, хлебные поля вовсе уничтожены.
 В монастыре в церкви сквозь узкие окна церкви просматривало пусть ещё и не солнце, но более яркое, как из чистого серебра небо. Становилось тише, природа постепенно успокаивалась и приходила в себя. После заутреней пробовали робко отворить дверь, вроде бы, вода отступила, но всё равно, затопления были большими настолько, что только спустя три дня Матвей и Кирса отправились домой. Они попросили монастырскую лодку и с разрешения иеромонаха, весёлый молодой монашек, напевая что-то ритмичное, в такт работы с веслами, доставил «пассажиров» на Торговую сторону. Подплывая ближе с высадкой на берег, весёлая песенка исчезла. Новгород предстал непроходимым болотом.  Матвей и Кирса вышли из лодки. Ноги вязли в жидкой грязи, пришлось разуться. Кирса приладил обувь к длинной палке и перебросил её через плечо. Всю дорогу от берега Матвей и Кирса шли молча. Каждый думал о своей семье: всё ли уладилось как прежде, или какое горе в дом пришло? Яркое как никогда солнце энергично выпаривало всю влагу, ходоки потели, хотелось испить воды и обмыться.
– Хошь бы свежей воды где увидать, а что как дома есть вода, али все колодцы грязью затопило? А может и избу в грязи по самую крышу затопило, аль без крыши? – Матвей задавал сам себе вопросы, подгоняя сам себя нехорошими мыслями.
Кирса брезгливо наморщил лицо:
 – А воздух-то пашистый и вода духатая, тьфу! – И сплюнул в грязь. Мелкие песунки и сранки расплёскивали хвостом остатки воды в грязевых углублениях на берегу реки и задыхались. Кирса такую рыбёшку забрасывал, подальше в реку, шутя, грозил пальцем, приказывая:
 – Что б на уху мне выросли!
Наконец, они увидели целёхонькую избу Кирсы, омытую грязной водой под самые подзорены: с причудливых деревянных узоров, что на окнах, свисала грязная трава. Они остановились, оценивая увиденное, молча переглянулись и пошли быстрее. Ульяна встретила гостей слёзными излияниями. Пол в избе был залит грязной жижей, девчата торопливо наводили порядок, всю грязь сгребали мётлами и ветхими мешковинами.
 – Все живы? – Спросил Матвей, взяв сестру за плечи.
 – Все. Твои тоже в здравии. Может из живности кто утоп, не знаю, но живы все. Мы свою Бурёнку так успели на полати перевести, – Она закрыла лицо ладонями и от переизбытка эмоций разрыдалась ещё сильнее.
Матвей погладил сестру по спине:
 –Ну, будет, будет, – и заторопился домой.
Кирса принялся со своей семьёй за работу. Выгребали грязь, мыли бревенчатые стены и полы, проветривали и сушили дом изнутри. Григорий и Кирса лопатой выгребали грязь, мать с дочерьми голиками очищали брёвна избы. Кирса был здоров, и ему хотелось быть полезным. Весь день был в работе: помогал отцу, вытаскивал из грязи оглобли, брёвна, очищал и сушил на солнце. Отец был доволен помощником.
     – Ты уже вполне здоровый, и вырос-то скоро до охлупеня головой достанешь, – порадовался Григорий.
 – Еремея благодари.
Постепенно трагически яркие впечатления от стихии угасали. Новгородцы наводили порядок. Неприятный запах исчезал, трупы животных вывозили на пустошь и зарывали в приготовленные ямы, а то и сжигали. С исчезновением запаха быстрее исчезали жуткие картины происшедшего. И только величественный Волхов неспешно забывал пережитое. Река с трудом входила в свои берега и эти берега ещё долго не хотели подсыхать, выставляя на всеобщее обозрение остатки былого потопа. Неприятно и брезгливо было подходить к берегу.
Жрецы да кудесники, может, хорошо изучили цикличность природных катаклизмов, а может, действительно владели даром предвидения, но их предсказания сбылись. В 1127-28 годах новгородцев настигло другое несчастье: весенний мороз побил весь урожай. Начался голод, он имел продолжение и в следующем году. Люди питались липовой корой, травами, лесными ягодами, грибами, если хватало на всех. Казалось, Новгород откинуло в первобытный период собирательства. Волхов не успокоился, но не давал умереть от голода: выбрасывал рыбу на берег и её тут же, зайдя по колено как в болото, собирали. Но был и«великий потоп» с жертвами, вода уносила постройки домов, смывала всходы ржи, гибли люди. Трупы лежали на улицах и на Торгу, наполняя город смрадом. Бедствия повторились, но Кирса уже был научен и готов к новым стихиям.  Эта беда ушла, притупились эмоции, кажется, и голод не был таким жестоким, потому что купцы уже сообразили, какой товар и сколько в других городах. Некоторые, говорят, даже обогатились на торговле продуктами. Жизнь продолжалась.
Кирсе исполнилось 18 лет. Его всё чаще стали уже называть полным именем и с уважением Кирсан. Он освоился в монастыре и уже серьёзно занимался музыкой, что требовало немало усидчивости, усердия и уединения. Ушли те года, когда он малой и шустрый с взъерошенными волосами бегал с любимым псом между солидными монахами, считал, умножал, делил всё что видел в монастыре и был всегда  в кругу внимания. Теперь, со взрослением, Кирса выровнялся ростом с монастырскими братьями. Его всё чаще посещало одиночество: он много читал, размышлял, а то в редких случаях от бессонницы вспоминал легенду о казни Иоанна Предтечи. Он часто мысленно возвращался к этому сюжету и пытался постичь сюжет с постоянным перезахоронением головы святого. Вариантов было много от религиозного и теософского до календарно-религиозного. Любопытно было спросить кого, что он думает да сопоставить свои думки с другими. На следующий день в библиотеке он задал этот вопрос Андрею. Тот по своему обыкновению вытянул под столом свои длинные худые ноги, оттопырил свою редкую бородку в поисках истины, напустив на себя образ мудреца, изрёк:
 – Символ распространения учения Иоанна. Конечно, нельзя тревожить кости умерших людей. Где он похоронен никому неизвестно, а вот, его учение, храмы в честь Иоанна Предтечи рассеяны по всем христианским землям – он сделал серьёзное лицо и продолжил – у нас в календаре есть два праздника Иоанна в марте – обретение головы, в сентябре – усекновение головы. Тебе это не о чём не говорит?
 – Солнце! Весной обретается, осенью усекается часами во дни, – обрадовался Кирса, – я тоже так думал!
Он не ожидал от Андрея такого простого ответа и решил когда-нибудь постичь символику, впрочем, он знал, что, если какое объяснение быстро запоминается, она есть истина, ибо здесь есть логика.
Матвей захворал и год, а то и больше не появлялся в монастыре, в распевах его заменил Кирса.  Он переживал о родных, о здоровье Матвея, и как только удавались свободные деньки, отправлялся домой пешком либо в челноке по воде. Сегодня было тихо, солнечно и парко. Отец сидел на коньке коровника и ремонтировал крышу. Фёдор уже подрос и справно помогал отцу. После пережитых стихий, приход Кирсы никого бы не обрадовал, если бы не гостинцы, которые он принёс в своём мешке: хлеб, рыба, ягоды.
Родные оживились, уставившись на хлеб. Кирса задал наболевший вопрос:
– А что Матвей, выздоровел?
 – Да, слава Богу, помаленьку. Сейчас его приглашают на отпевания с дьячком хоть какие-то денежки, да зарабатывает. Одно плохо, рынок оскудел. Хорошо если платят едой скоромной, али хлебом. Девки, чтобы прокормиться в наймички пошли, да где там!  Впроголодь всё одно живут. –Она поставила чугунок в печь и перешла на разговор о своём хозяйстве: – мы свою коровушку ветками кормим. Федька наломает в саду, али хоть и в лесу, она бедная, пожуёт, абы не сдохнуть. Худющая, как щепочка. Курочкам то ж травку щиплють, – тут она замолчала и дала  ясно понять, что сказала лишнее.
Кирса поймал её на слове и хитро спросил:
 – «Щиплють» кто?
Ульянка с довольным видом покривлялась, на губах шевельнулась улыбка:
 – Федька со своей зазнобушкой.
Кирса был рад за своего брата, хоть и рано начал в женихи рядиться, но «лиха беда начало», подумал он и решил, что было бы неплохо на правах старшего брата познакомиться с этой девицей, но Федька запротестовал:
 –Не, вдруг отобьёшь.
 – И в мужской  монастырь уведу, – смеялся  Кирса.
Весь день он выглядывал  Федькину зазнобу, а увидев из окна,  не смог оценить его вкус. Он увидел девочку, играющую с его братом в догонялки, и с высоты своего возраста  как-то мудро улыбнулся, отошёл от окна, а про себя подумал: «мать размечталась, и я туда же» он вышел на улицу, сел за стол с долотом с липовыми заготовками и занялся  баклушами.
Вечером, управляясь по хозяйству, отец, казалось, нарочно близко  ходил около Кирсы, будто желая что-то спросить, наконец, собравшись с мыслями, спросил:
 – Ты домой насовсем возвратишься, али как? – Он помолчал, ожидая ответа, но решил, что его ответ не будет полным, если не уточнить причину возникшего интереса: – тебе ужо ожениться пора, свою семью завести.
Ульянка тут же, услышав, близко подошла, вроде, как подсуетиться по делу. Кирса посмотрел куда-то вдаль, где садилось солнце, и ему же ответил:
 – Нет, наверное, нет. Я должен благодарить Антония за обучение. Писарем быть или певчим, а может и то и другое вместе.
 – А откупиться?
Кирса улыбнулся:
 – Я потратил немало сил, чтобы стать писарем и музыкантом. Мне-то обидно! Ну, возвращусь я домой, стану плотником, бортником или кожемякой, даже если священником бельцом и что? С моим образованием, которое мне дали в монастыре, дай Бог моим учителям здравия на многие лета, можно достичь многого стать,  к примеру, учёным, экономом или какие законы в совершенство приводить.
Григорий не поверил и махнул в сторону Кирсы рукой:
 –Э-э-э, да ты, кажись сбрехал. Петь, читать да считать  научился и туда же, куда и люди.
Кирса с досады громко бросил долото на стол и подскочил с лавки:
 – А вот посмотрим!
Отец прикусил язык и понял, что говорит не с мальчиком, а со взрослым мужчиной.
Вечером Кирса навестил Матвея и отправился на поседуху. Ему было веселее в компании подростков и молодых людей, таких же, как он. Парни как-то сами делились на петуньё – подростков, которые любили подраться меж собой и не потому что, защищали какие-то интересы или свою независимость в своей группе, а порисоваться перед девицами, мол, посмотри, каков красавец! В старшую группу входили спокойные молодые люди, но и у них бывали перепалки, и тогда это выливалось в грандиозную бойню на толстых палках и не на жизнь, а на смерть. Они дрались уже не из кичливости, а чаще из принципов, по пьяни  или из  ревности. У некоторых были подруги, с которыми они тайком проводили ночи. Кирса искал ту, с  которой он целовался, но это было давно, до стихии,  он не запомнил её лица на столько, что если бы пришлось её встретить днём на Ильине улице или где на рынке, прошёл бы мимо. Да и ладно. Одна из девиц долго поглядывала на него, от чего он поначалу смущался. После выпитой медовухи, стал смелее. Он притянул к себе эту девицу, посадил на колени, обнял   и,  ощущая в руках упругое девичье тело, обмяк от новых ощущений. Его разум плыл как в тумане,  голова склонялась ей на грудь. Девка о чём-то с кем-то говорила, смеялась, дёргала ногами, но он  разговоры уже не воспринимал. Она закинула косу на спину и наконец, представилась:
 – Я – Алёна. А ты, я знаю, ходишь в  монастырь.
 –Кирсан, – успел между её болтовнёй вставить своё имя.
 – Знаешь, чего я хочу? Я хочу  выйти за тебя замуж, стать женой священника, попадьёй. Буду сидеть одной ж… на трёх стулах и пряники жевать.
Кирса рассмеялся.
 – Крещёная?
 – Нет.
 – Тогда, какая же из тебя попадья? Сиди на краешке стула тем же местом, жуй сухарики, да знай, запивай квасом.
Алёна и в правду была смешной. Это его подкупало. Она внимательно посмотрела Кирсану в лицо, будто изучая, и спросила:
 – А ты целоваться умеешь?
Он откровенно засмеялся и  соврал:
 –Не пробовал.
 – И я не пробовала, – в ответ  соврала она, – давай попробуем.
Далеко за полночь пары разбрелись по овражку и пролеску, Кирса всю ночь целовался с Алёной, и пришёл домой под утро. Он дремал, когда  Матвей уже хлопал племянника по плечу и, наслаждаясь своим зычным красивым голосом, говорил:
– Вставай, хватит спать, пойдём на заутреню.
Кирса потянулся и вспомнил поговорку «бедному жениться и ночь коротка», от чего широко улыбнулся и проснулся окончательно.
 – Матвей! Ты со мной идёшь? – Он подскочил и что есть силы, обнял своего любимого дядю.
 –Да ты меня скоро поднимешь, вона, здоровый какой, – подбадривал его Матвей. Он искренне говорил, даже прослезился.
По дороге в монастырь Кирса был молчалив. Ему запала в душу простая и непосредственная Алёна. Вспоминая её сейчас, в данную минуту, его сердце будто согревалось до жара и хотелось быть с нею рядом так нестерпимо, что ум готов был помрачиться, а дожидаться вечера, казалось, уже не было мочи.
 Теперь он часто убегал из обители на свидание с Алёной. Они прятались в лесу от друзей и предательски белых ночей и, несмотря на это были  счастливы, пропадая в лесной ложбинке недалеко от раскидистого ясеня.  Как посчитал Кирса, дерево находилось девятым по счёту  от лужайки с востока. Здесь они  свили своё «гнёздышко».Свидание заканчивалось по звёздным приметам, когда хвост большой небесной Лосихи касался  приметной самой высокой верхушки ели где-то в пределах   северо-запада. Прощались они тоже в приметном месте у дороги, где стоит старая ветвистая ива, и он убегал или уплывал на челночке в монастырь.
После очередного  свидания, Кирса подплыл к берегу у монастыря и едва успел причалить, как  встретился с Могутой и Добраном. Оба монашка  усаживались в  струг, значит, дорога не близкая.
 – Куда путь держите, – бодро спросил Кирса.
 – Тут рядом, в Ладогу и обратно.
Кирсан прыснул смехом,  ответ ему понравился.
 – Ты  с нами? Нам как раз ещё одного гребца не хватает.
 Кирса  хотел было подумать, путешествовать или нет, но махнул рукой и быстро согласился. Он усаживался в  струг и одновременно интересовался:
 –  А что мы там забыли? Я ещё никогда не был в Ладоге.
Могута, стоя в лодке с веслом в руках, отталкивался от берега.
 – Думаешь, почему я редко бываю в монастыре? Люблю путешествовать. Антоний увидел во мне купеческую жилку, и теперь я разъезжаю или хаживаю по всей Руси с кем-нибудь  из своих монахов и продаю товар.
 – И что на этот раз?
 – Пятикнижие Моисеево продать надо, купец заказал.
 –А что, там своих переписчиков нет?
 – Переписчиков хватает. Всё дело в цене. Наш Антоний продаёт чуть дешевле, поэтому и спрос больше.
Кирса получил исчерпывающий ответ и замолчал. Вся команда из трёх человек уже была на вёслах. Они выплыли почти на середину так, чтобы успеть увернуться от идущего навстречу большого купеческого корабля.  Кирса грёб вёслами и наблюдал за  красивым розовым рассветом, пока  над Волховом не появился плотный туман такого же цвета. Сейчас нужно быть очень внимательным, чтобы не столкнуться с каким челноком или ещё солиднее. Они свернули ближе к берегу, Кирса обеспокоился:
 – А ну, как все свернут?
На вопрос отозвался  Добран:
 – Знать,  ополоснёмся. Здесь не глубоко. – У него была какая-то отвратительная кривая улыбка виноватого человека, она играла на его лице и ничего определённого выразить не могла. А так парень ничего, вполне  оправдывал своё имя.
Они плыли тихо, будто крадучись.
 – А куда ты пропадал надолго? Помнишь, Матвей удивился, когда тебя увидел, ты сказал, что  ходил на Пещеры?
Могута вспомнил и лукаво улыбнулся:
 – Был я в Печерском монастыре, но надолго уходил в Символон, что в Тавриде поклониться камню.
Кирса широко раскрыл глаза в недоумении:
 –Камням вроде бы христиане не поклоняются.
Добран грёб веслами, смотрел на Кирсу исподлобья и тянул улыбку, будто  знал все сказы Могуты  наперёд:
 – Не просто камню, а плавающему камню!
Могута посмотрел на Кирсу с сожалением, мол, таких вещей не знать:
 – Преданий о плавании на камне много и связанны они, знамо, с почитанием Земли. А теперь слушай сказ: ещё в прошлом веке во время плавания по морю, греки-торговцы были застигнуты страшной бурей у мыса Фиолента, на месте капища богини-девственницы. Их избавил от неминуемой гибели, явившийся на большом камне недалеко от берега сам святой Георгий. Тонувшие люди поднялись на камень, обнаружили там икону Георгия Победоносца и в благодарность за свое спасение на берегу в  Символоне основали Георгиевский монастырь в честь чудесного явления святого.
 – Верю. Люди взошли на камень и спаслись. Но камень не может плавать,  – настаивал на своём Кирса.
 – Я тоже так думаю, но чтобы укрепиться в вере,  собрал  много сказок о плавающих камнях. Есть сказания об этом чуде и в наших новгородских краях. Крестьяне как-то увидели плывущим по Волхову святого Георгия на камне весь в сиянии. Сияние исчезло, а камень поднесло к деревне. Там построили часовню каменную, в центре её расположили той камень, на котором стоял святой. Туда, говорят, до сих пор ходят люди, камень той исцеляет, ежели подойти к нему с чистым сердцем.
Кирса дивился сказам Могуты и пытался объяснить это явление, но не чудом, а естеством:
 – А что, может, есть такая порода каменная, котора легче воды?
Могута улыбнулся и подмигнул:
 – Ну-ка вёсла сушить,  сейчас кое-что покажу.
Добран и Кирса положили вёсла. Могута, сидя на корме, залез глубоко рукой в свою походную сумку, что-то там, на ощупь перебирал, наконец вытащил небольшой, с ладонь,  камень.
 – Смотри, – и бросил его в воду.
Кирса не успел испугаться, как камень поплыл рядом с лодкой, словно дряхлая щепка. Он открыл рот от удивления и не мог оторвать взгляд от этого чуда. Могута и Добран потешались. Кирсан был не первым, кому они показывали этот  фокус.
 – Это что? – от удивления он перешёл почти на крик, и чуть не упав в реку, дотянулся до плавающего камня, взял в руку и ощутил его почти невесомость. Довольный собой Могута  князем расселся на корме:
 – Слышал про вулканы?  Вначале огонь вместе с раскаленными камнями и пеплом вырываются из горы, а потом всё это остывает и получается такой камень. В южных странах там, где вулканы, этого «добра» полно.
Кирса усмехнулся:
 – Видел картинки в библиотеке, читал, – потом озадачился и продолжил рассуждать вслух, исследуя камень. – Да, если взять большой кусок, величиной с плот, то можно поверить в чудо, – он топил  пальцем камень в воде, но тот  постоянно выныривал. – Нет, он неустойчивый, ненадёжный, он легче человека будет, всё равно, что плыть на лебяжьем пуху. Может, есть ещё какой камень тяжелее этого, по весу  как бревно.
–Конечно, есть, искать надо. Есть валуны из камня и пемзы, они на вес как брёвна. На таких, верно, святые и плавают.
Добран сделал неоднозначный вывод:
 – Да-а, чудеса, да и только!
  Могута  был рад, что его камень по достоинству оценили, и добавил:
 – А теперича потворство такое появилась: как зачинают строить церковь, али просто, избу, так  в основу закладывают камень, освящают, значит, будто всё ето изваяние на чудесном Алатыре-камне должно стоять.
 – Потом  всякие сплётки да сказы являются. – Добавил Кирса.
Он всё ещё лежал, свесившись со струга всем телом, и  с любопытством испытывал кусок пемзы в воде. Наконец, наигравшись,  вернул диковинный камень хозяину.
Могута посмотрел в небо, и будто опомнившись, твёрдо дал команду:
 – Поволили чутка, и будет. Выходим на серёдку, вроде прояснилось.
У Добрана чесался язык, хотелось спросить у Кирсы:
 – Ты   и  вправду, никогда не видел пемзу?
И тот в ответ  отрицательно покачал головой.
 – Оным камнем вытирают помарку, сделанную  писалом на пергаменте. У каждого писца такой камень есть. А ещё у нас на подворье  видел под липой  камень? Сперва он лежал в трюме  корабля, на котором плавал Антоний, так ентот камень, тоже смешанный с пемзой, но чутка тяжеловат для бревна. Его выбрасывали на верёвке, чтоба причалить к берегу. – Добран добивал  самолюбие Кирсы, и тот буркнул в ответ:
 – Вернусь, попробую поднять.
Могута и Добран довольно улыбались, Кирса обиделся, но скорее на себя и теперь отстранённо любовался прибрежным пейзажем.
 – А ещё где ты был, чего интересного видел, – примирительно спросил Кирса.
 – В Италии. Там на надгробьях пишут, сколько прожил человек в годах, месяцах, неделях, днях, часах и ещё что-то более мелкие, не запомнил слово.
Почему так писали, не знаю. Разве что, красиво.
Кирса оживился:
   – Хоть  писали, при каком царе или как у них, императоре?
Могута посмотрел в небо:
 – Не припомню, может, писали, а может, нет. Представляешь, палки, палки на всё надгробие. Ето у них числа, ну, вроде как у нас буквы.  Есть палки прямые, а есть сикось-накось.
Кирса смехом отреагировал на последние слова Могуты, потом задумался.  Первое, что пришло в голову, это какая-то история, связанная с ведением календаря и с середины своей мысли изложил свою догадку:
 –Точно, календаря не было, единственная привязка –  император, а если и он помер? Оставалось писать, сколько тебе лет, дальше, думаю, писалось по заказу, сколько месяцев, дней и часов. Вот на чём бедные мудрецы обогащались.
– Да, точно, не все надгробия с такими подробностями, – подтвердил Могута.
Кирса вернул к себе уважение, расправил плечи и добавил:
– А считать сколько лет прожили, могли по звёздам или созвездиям: выходит тебе над  крышей каждый год, например, Телец, отмечай год жизни.
На середине реки и близ берега шли лодки в оба конца, как если бы ехали телеги по центральной улице в большом городе. Иные на лёгких долблёнках челноках устраивали гонки, другие сталкивались вёслами и  затем выстраивались гуськом, но всех завораживали  редко проплывающие расписные княжеские  корабли. В этом незаурядном случае народ сушил вёсла, чтобы рассмотреть диковинку, и может, увидеть какого князя в богато расшитых  одеждах.
Через сутки на холме появилась величественная монументальная крепость. За ней прятался город с выступающими ввысь шатровыми башенками церквей. Кирса восхищался древним городом, который был даже старше  Новгорода!
Они шли по улице,  Кирса с любопытством, озираясь по сторонам, восторженно говорил, указывал пальцем на архитектурные сходства с Новгородскими церквями и усадьбами.
 – А вот срубная часовенка, прямо, как наша, а вот охлупень на избе, как у нас!
Купеческий дом находился уже совсем рядом. Могута свернул в маленький проулок, затем нырнул во двор, оставив товарищей на улице. Ворота скрипнули ещё раз. Вышла девка, похожая на прислугу. Кирса поймал её лукавый взгляд, она подмигнула: «ох, забавная, должно быть девица!» Он вмиг превратился в бодрого красна молодца, хотя ещё минуту назад  испытывал чувство усталости, а ещё больше – чувство голода.
Могута не заставил себя долго ждать и появился с тугим кошелем, Кирса тут же вспомнил о пирожках с мясом.
 – Пойдём на рынок, купим чего поесть, отплывём в безопасное место, да поспим чуток.
Кирса не был  приучен  к путешествиям,  не мог полностью предаться сну на твёрдой земле,  «аще гад проползёт, да зверь какой истерзает», так он думал, закрыв глаза, пока Могута и Добран спали как убитые. Обратный путь показался Кирсе короче. Благополучно вернувшись в свой монастырь, наконец-то, Кирса упал на свою постель в странноприимнице и быстро заснул.

Он был влюблён во все науки сразу. Сейчас ему интересен был Демокрит с его теорией зарождения мира. Кирса впервые узнал об атомах, неделимых частицах материи, из них по утверждению философа, происходила Вселенная. Его интересовали числа и геометрия, астрономия и музыка, философия  и риторика, но сейчас, в его юношеском возрасте появился ещё один интерес – Алёна. Её трудно выкинуть из головы, особенно перед сном.
Он всё чаще оправдывал слова отца о тихом семейном счастье, и хоть сейчас был готов идти с Алёной под венец, и казалось, не будет ему счастья без неё, а что наука и карьера без неё? Мне нужна только она. Он закрывал глаза, чтобы увидеть её лицо,  улыбку, голос… После того, как она сказала, что любит слушать истории про учёных людей и про их открытия, Кирса с великим вдохновением стал читать  много разной  литературы в библиотеке, искать что-то интересное, чтобы с его точки зрения ей  понравилось и на свидании  рассказать. Он видел  перед собой главного слушателя – Алёну.  Она становилась основной его музой в изучении  многих наук греческих на латинских учёных и философов.
На следующей неделе, в день назначенного свидания, начитавшись историй о великих философах, он сбежал на ночь глядя из монастыря и отправился на посиделки. Ближе к полночи он шёл уже  вдоль берега реки к лесу, что за городищем. От полной луны янтарём сверкали редкие спокойные волны Волхова. Девушка осторожно пошла к реке и уже почти терялась в зарослях камыша. Она сняла венок со своей головы и, отпуская его на воду, вдохновенно говорила:
 –Иван да Марья
На горе купались
Где Иван купался
Там волны колыхались
Где Марья купалась
Там трава расступалась.
Ты плыви венок, плыви, да любимого моего покличь, чтобы сесть с ним рядком, поговорить ладком.
Кирса узнал Алёну и, шутя, крикнул:
 –Ну, давай сядем рядком, поговорим ладком!
Алёна испугалась, поскользнулась и  чуть не упала в воду.
 –Ты, дурак? – крикнула она в ответ.
Кирса смеялся, помогая  ей выйти на берег, а она всё ещё ругалась. Они нашли  твёрдое и сухое место. Алёна стояла в длинной белой рубахе, которая слегка облегала её стройное молодое тело и Кирса, взирая, терялся, стесняясь своей внезапной похоти, но не выдержал: крепко её обнял.
Она заговорила первой:
 – Зачем ты слушал заговор? Плохая примета.
 – Не верь в эти бесовские заклинания. Есть Бог, он справит всё как надо.
Успокаивая её, он и сам  подумывал о происках дьявола и что эта не  самая лучшая примета в их отношениях. «Почему я оказался здесь в эту минуту и помешал закончить заговор? Что меня побудило крикнуть, посмеяться, мне бы тихо отойти, а потом объявиться,  нет же!», – так он думал, согревая Алёну в объятиях. Он успокаивал её и тихо на ушко говорил:
 – Я никогда не отвернусь от тебя.
 – А если отвернёшься, приворожу: обмоюсь и тую же воду тебе попить дам, – в её голосе слышались нотки детского каприза.
– А что, и выпью, и губы твоим подолом вытру.
Он прижался своей щекой к её щеке и так долго молча стояли.
Огорчение, связанное с нарушением магического ритуала, растаяло в нежности. Алёна успокоилась. Они пошли ближе к костру уже на почтенном расстоянии друг от друга. Там девки да парни по очереди рассказывали страшные байки про покойников и ведьм, и запугали друг друга до того, что эмоциональные девушки стали бояться уже самих себя. Они вскрикивали при малейшем движении падающей от них тени и заражали своим страхом остальных. Все притихли. Кирсе подвернулся удачный случай рассказать о философе.
 – Вот, от меня байка. Древнегреческий мудрец Демокрит утверждал, что религия строится на страхе. Поэтому день и ночь проводил за городом в могиле и там много читал, писал и сочинял. Молодые люди решили напугать его. Они нарядились в белые одежды и предстали перед ним как призраки, пришедшие из Аида, и заглядывали к нему в могилу: кряхтели, шипели, выли, но Демокрит сказал: «Перестаньте делать из себя шутов».
Все молчали. Смелый из парней, не поддавшийся на оцепенение от страха, предложил:
 – А кто хочет побояться на погосте, пойдём! Там, говорят, над могилой одной богатой вдовицы выходит дух белый как банный пар.
Собралась ватага. Кирса на прощание просил:
 –Увидите в  разрытой могиле Демокрита, передайте от меня поклон.
Стало весело и от этого не страшно. Кирса и Алёна остались вдвоём до глубокой ночи.
Они были близки  уже больше года,  встречались  тайно, но если они не показывали на вид свои отношения, то  никто и не настаивал. И так все всё   понимали.
Через неделю он сидел в ложбинке под ясенем, ожидая её, вдруг, со спины он ощутил ласковое прикосновение. Нежные девичьи руки теплым ручейком обошли плечи и задержались на его груди. Он замер, закрыл глаза от переполняемой его чувственной неги, и умиротворённо откинув голову назад, прошептал:
 – Пришла? Я тебя ждал.
 В ответ  услышал шёпот  Алёны:
 – Яне пришла,  прилетела.
Они уютно расположились на ласковой траве и не расставались до зорьки.
 – Мне бы успеть на заутреню, – тихо говорил Кирса.
 –Ты станешь монахом?
Он пожал плечами:
 –Всё зависит от тебя.

Следующий год в Новгороде в продолжение предыдущему тоже  выдался голодным. Кое-как к следующему году, горожане научились бороться с мором. Купцы уже знали, какой товар скупать в других городах, чтобы обеспечить едой Новгород. Смертность пошла на спад. Голод не так жестоко прошёлся по обители, Антоний умел говорить с купцами, но провизии хватало только на то, чтобы не умереть от голода. Монахам приходилось кормить странников и даже выводить из голодной смерти. Кирса продолжал размеренную монастырскую жизнь, но  от недоедания малость ослаб и опять Еремей достал откуда-то ненавистный Кирсе медвежий жир.
 – Завтра пойдём в поле, покажу какую траву тебе надобно пить.
Кирса кивнул и на следующий день, прихватив берендейку, отправился с Еремеем за лечебной травой в  поле.
 – Вот  смотри, ятрышник пятнистый, он от живота хорош, а это белоголовник, его ещё клевером называют, а вот поляна пурпурного цвета, это…
 –Кипрей! – Обрадовался Кирса – я ещё ромашку знаю, которая полезна и про лопух мне ведомо, да ещё про чистотел знаю.
Еремей улыбался, услышав  начальные знания ученика. Он с любовью относился к лечебной траве, видел в ней человеческие черты и кажется, извинялся, когда отрывал её от корня.
 – Вот травка от кашля. Глазки-то у неё голубенькие, сама-то невестушка стройненькая, а пахнет то, пахнет! –  Потом становился перед ней на колени и бережно срезал.
Кирса задался вопросом:
 – Скажи, мне ещё долго лечиться?
Еремей, склонённый над очередной травой, выпрямил спину:
 –  Сейчас ты здоровый, хоть и чутка приболел. Тебя спасает молодецкая сила, но к старости болячка может вернуться, так что, поддерживать здоровье надо постоянно. А ну-ка свистни что есть мочи!
Кирса вложил пальцы в рот и свистнул так, что птицы с деревьев вспорхнули, глухо хлопая крыльями, и подняли гомон.
Еремей оценил:
 – Не   плохо! А теперь  спой, покажи свой голос.
Кирса раскинул руки и исполнил вокализ чистым голосом во всю мощь, Еремей закрыл глаза  увидел образ набегающей огромной речной волны.  Опомнившись после вокализа, старик снял шапку:
 –Вот это голос!
Кирса хотел было самодовольно улыбнуться, но вовремя вспомнил, кому обязан  таким голосом:
 – Тебе спасибо на особинку! – И поклонился своему эскулапу в ноги.
По дороге в монастырь, Еремей давал советы:
 – Держи грудь и горло в тепле, пей отвар постоянно и постоянно держи при себе медвежий или барсучий жир.
 – А если постригусь в монахи и будет пост?
 – Тогда могу предсказать, отчего и когда преставишься.– Еремей махнул рукой: – Не боись! Больным как путешественникам да детям малым есть послабления.
Кирса был доволен прогулкой. Еремея он полюбил всё равно как Матвея и почитал его как настоящего друга или даже, как  отца. Скоро они принесли в обитель лечебную траву и тщательно разложили сушиться на крышу. Лицо Кирсы выдавало удовольствие от общения с настоящим врачевателем, он стал уважать Еремея пуще прежнего, и сильно захотел поучиться у него распознанию лечебных трав, но это желание оказалось не долгим как эмоция.
На неделе повар послал Кирсу, как самого молодого и шустрого, в лес  по грибы и по ягоды. К вечеру в поварне оказалось целое  лукошко черники и лукошко опят.
За монастырским ужином Кирсе достался кусочек пирога с черникой.
 – Ешь, поди, весь оцарапался в лесу, как ягоды собирал, – улыбался ему добродушный повар.
Кирса взял пирог, завернул в холщёвую тряпицу и спрятал за пазухой. Под тусклой убывающей луной, не заметно, как всегда, пролез через забор и отправился на посиделки. Сегодня он решил сделать Алёне предложение, разломить пирог на двоих, а утром  привести её в свой дом как жену. Он решился и шёл на встречу быстро, почти бегом, он не видел её уже  две недели, а сегодня – день свидания. В дороге он рассуждал: «Согласен жить как Матвей, и что ж, что буду петь в церкви, зачем мне становиться священником или игуменом, но  жить без неё? Какой смысл обретёт тогда моя жизнь?» Он бежал, спотыкаясь о кочки, придерживая за пазухой пирог.  Ему грезилось счастливое  будущее, и оно вот-вот появится, как только он добежит до места свидания.
На гулянии было много молодёжи, но Алёна не появлялась. Он отправился к ясеню и увидел женский силуэт: «Она», подумал Кирса, сердце облилось жаром,  он быстрым шагом пробрался к заветному месту, но увидел незнакомую девушку:
 – Ты кто? Давно сидишь?
 –Твоё какое дело? – потом посмотрела на собеседника, признала в нём Кирсу и  шёпотом добавила: – не будет её ни сегодня, никогда. Её замуж выдали.
Его дыхание, кажется, остановилось, но он сделал вид, что ему всё равно и попробовал пошутить:
 – За священника?
 – Не, за рыбака. Мать, чтобы  не умереть с голоду, сразу, как подвернулся жених, согласились выдать замуж. Хоть рыбка прокормит.
 – Венчанные или сыры резали?
 –Не, сыра не было, резали рыбу.
 – А ты кто будешь?
 – Я – сестра Алёны, она попросила тебе передать письмо. Плачет она, всё о тебе горюет, а давеча муж отправился на Ильмень рыбачить,  живёт у нас, в примаки пошёл. Мужиков-то у нас нет! Он хоть и добрый ей достался, да не любый. –  Она протянула Кирсе бересту и расплакалась, жалея сестру.
Ему страсть как любопытно стало прочитать письмо, но  было темно. Он задыхался от новости, отчаянно хотелось видеть её,  но решил не терять лицо и достойно держаться.
– Пусть будет счастлива. Пирог с черникой хочешь?
–А что тебе дать взамен? – спросила девочка.
Кирса её осадил:
 – Мала  ещё взамен давать.
Он  оставил ей пирог и ушёл. Показывать равнодушие к новости об Алёне  не было сил. В странноприимнице горела лампадка. Кирса вынул из пазухи бересту от Алёны и прочитал: «Приходи завтра на наше место». Эта записка его взбодрила, чувство ревности притупились. Он себя успокаивал тем, что браки без венчания получались не крепкими и даже со свободными отношениями. Муж и жена могли разойтись из-за измены мужа или из-за больших его долгов, да мало ли, из-за чего угодно. Так успокаивал себя Кирса. Но, предчувствуя своё монашеское будущее, не позволял себе глубоко влюбиться в Алёну, чтобы потом не страдать, был уверен, что  умеет управлять своими чувствами, и обманулся:  чувства оказались глубокими.
Он старался заснуть и вспоминал историю, как Ирод был влюблён в замужнюю свояченицу Иродиаду, а Иоанн Креститель указал ему на этот грех.  Сейчас  Кирса стал бы на сторону Ирода. «Если это не прелюбодеяние, а любовь, то почему грех? Любовь есть Бог, и потому, любовь не признаёт, нет, не знает дьявольских законов, потому что она безумно божественна. Какие бесчеловечные законы издаёт вера! Любовь, закон и вера что общего? Это может объединить только человек, у которого нет ни чувства, ни сочувствия. Любил ли когда Иоанн прежде, упрекая Ирода в прелюбодеянии? Разве может любовь подвергаться суду, становиться позором?» Осознавая, что бесовские помыслы начинают его одолевать,  быстро оставил постель, лёг на жесткий  земляной пол и читал молитвы да утра, почти выкрикивая  от душевной боли отдельные фразы.
Весь следующий день казался ему самым продолжительным. Медленно тянулось время до вечера. Он ждал свидания. Учение Платона не задавалось. Перед глазами стояла Алёна.
Неспешный разговор со странником в странноприимнице о том, о сём, скрадывало время. После вечерни, наконец-то, Кирса отправился на свидание. На душе было тревожно и волнительно, иногда даже ноги подкашивались, но как мужчина он старался не подавать жалкого вида. Так он решил и пошёл уверенной походкой.
Она шла навстречу  тихо и неспешно, как-то крадучись и боязливо, а подойдя, руки сами пытались подняться, чтобы положить ему на грудь, но она их опустила и виновато сказала:
 – Я не хотела.
Он смотрел на неё в упор, пытаясь увидеть и прочитать её самые сокровенные мысли и чувства: что сейчас отражается в её бездонных синих глазах? «Голубка, моя бедная голубка», думал он, приближая её к себе, она расслабилась, стала доверчивой и тихо сказала:
 – Я в твоих объятиях как у себя дома: вроде, всего хватает.
Кирсу обожгли эти слова, он ещё ближе привлёк её к себе. Сейчас он  был жаден до любви и необыкновенно пылок.
 Перед расставанием Алёна попросила:
 – Спой на прощание что-нибудь.
Кирса взял её за тонкую девичью талию, привлёк к себе и, запел тихо и  плавно, как  течение Волха:
Сговорился я сам с Чёрным лесом глухим,
Обженился я сам на широкой реке.
Доброй волей пошёл, своей волей гулял,
Сам я волю нашёл, сам её потерял.
– А в конце не так. В песне поётся « Я сам долю нашёл, сам её я и взял…»
 – Не так, потому что, по-моему.
Они молчали, увидев в песне зловещее пророчество, которое уже сбылось.
Наконец, Алёна подняла голову:
 – А знаешь, за что я тебя полюбила? – И не дожидаясь ответа, продолжала: – влюбилась в твой голос. Ты только слово скажешь, а у меня сердце  так и заходится, что готова в твою грудь залесть и дышать, дышать с тобой одним сердцем.
В ответ признаваться в любви  уже замужней женщине было поздно, и как-то не по-божески. Он гладил её каштановые густые волосы,  пытаясь её успокоить но, не выдержав такого наката чувств, судорожно вздохнул и, кажется, пустил скупую мужскую  слезу.
– Когда ещё увидимся? – Спросила Алёна.
  –Может, как-нибудь и увидимся, но так близко уже никогда.
Алёна, испугавшись слова «никогда», разревелась. Кирса её утешал, и к своему ужасу вдруг  сам начал осознавать, что  у них теперь начнётся у каждого своя жизнь. Он стоял на границе прошлого и будущего, сейчас  повернётся и пойдёт в сторону монастыря и войдёт в новую ещё не ведомую жизнь, а пока он прощался этой бурно прожитой юностью.  Ему не хотелось уходить, он жадно всматривался в лицо Алёны, стараясь запомнить,  и, как и прежде по обычаю нежно целовал её  губы.
Лёжа на жёсткой монастырской постели, он испытывал стыд от того, что встречался с замужней женщиной и одновременно понимал, что она ещё оставалась ближе ему, чем её мужу, но от мысли, что скоро всё станет наоборот, сердце обливалось горячей жестокой ревностью. Ему было тяжело, и он решил посмотреть на эту ситуацию с другой стороны, откуда легче воспринимать эту сердечную скорбь. «Тешил свое самолюбие. Приятно, что она меня любит», нашёлся Кирса. Он тяжело вздохнул. Эта идея быстро переросла в самообман и ему  это не понравилась:«Ну, вот и всё. Бог распорядился. Всё идёт  к лучшему. Чтобы я ей дал?» Внезапно родившаяся удачная мысль наконец-то становилось основным успокаивающим аргументом, почти мантрой и сочетанием слов, которые сам себе говорил и сам же отказывался  их понимать. «Кто я такой?  Тощий, сутулый, ленивый  с плохим здоровьем, какое у меня может быть семейное будущее?»  Он не представлял себя главой большой семьи, и казалось, уже радовался уготованной судьбе. Он окончательно решил стать монахом, и заниматься науками. «А чего я ожидал? Что за больного бессеребренника выдадут такую красавицу? Ну не дурень? Бог отвёл, а я страдаю, а главное, как вовремя Господь вмешался, не дал благословения на создание семьи! Знать, так надо.  Да, есть Бог и я в него верую».
Утром он посмотрел на себя в тусклое медное зеркало, что болталось на крючке в странноприимнице, оттуда на него взирало вымученное за ночь лицо. Он омылся холодной  дождевой водой из кадки, что стояла под крышей гостиного дома, и отправился на аудиенцию к Антонию.
 – Правильное решение, – поддержал его настоятель, – Я думал, что ты со своим трезвым  умом не очень-то рьяно примешь монашеское послушание в обители. С другой стороны, если захочешь заняться науками в миру, – он сморщился и  покачал головой, – такого не бывает. Всё равно, либо семья, либо наука. Учёные живут в монастырях. Ты как смотришь на занятия наукой?
 – Хочу заниматься математикой и астрономией, чтобы учёные читали не только европейские книги, а чтоб и наши учёные  и наши книги были в почёте.
У Антония вырвалось:
 – Ох, ты куда хватил! Молодец!
Затем он хитро посмотрел  на довольного похвалой Кирсана и спросил:
 – Тебе не скучно находиться в кругу своих необразованных друзей там, на гульках, – и он указал в сторону Новгорода.
Кирсан удивился, откуда знает, но ответил:
 – Отличие между мной и моими друзьями в том, что они не читали Боэция и Платона. Позволь спросить, а откуда известно, где я вечерами бываю?
 – Лазутчики есть везде. А то, что ты не возносишься перед друзьями, похвально.
Кирсан уже собирался уходить, но «настоятель», как его уже давно называли монахи, окликнул его:
–Признаёшь  ли ты конец Света как по Писанию?
Кирсан боялся ответить решительно «нет», признав в себе ярого противника богословской теории о конце Света и начал с защиты своей философии.
 – Если Бог создал мир, то есть, зачал, то значит, и конец возможен. Но с другой стороны, Бог создал миры совершенными, шарообразными, и ходят они по кругу без начала и конца. Кто будет спорить, что мир не совершенен? Повторяющиеся циклы в природе – свидетельства божьего порядка.
Антоний не отступая, тут же спросил:
 – А  число, бесконечно ли число?
 –Всё выражается и познаётся числом. Мир создан по образу чисел, и сам есть число.
– Пифагора, значит, начитался, – сделал заключение Антоний.
Кирсан решил удивить настоятеля своей начитанностью:
–Согласно Пифагору число бесконечно, а значит и бесконечен, и вездесущ Бог наш,– и немного помолчав, потёр по привычке пальцы, будто выискивая оттуда суть вопроса, затем  перефразировал только что сказанное: – Бог есть число, он же есть и бесконечность, а  она  циклична и шарообразна.
 – И…, боишься сказать, что бог шарообразен?
Антоний провоцировал Кирсу на ответы еретического содержания,  и тот был готов держать ответ с научной точки зрения, не забывая и о Боге.
 –Это согласно Пифагору, я же придерживаюсь Евангельского сказа: Бог создал человека по своему образу и подобию.
Антоний остался доволен ответом:
– Да, верх греховности обсуждать внешность Бога. Мы далеко зашли. Не будем грешить,– он немного помолчал, перекрестился, тихо нашёптывая короткую молитву.
Кирса тоже по-своему был рад, что удачно вышел из этой щекотливой темы, совместно с Антонием крестился и тоже молился шёпотом.
Ему не выгодно было перечить настоятелю, тем более, что мечтал о должности доместика и потому обдумывал плавный переход и на эту тему. Наконец, нужная фраза сама собой в мыслях оформилась, и он несмело и вкрадчиво её озвучил:
–  Музыка вечна и божественна, она тоже есть число, её циклические формы раскрываются во времени, и посвящаются Ему, – и он направил палец вверх.
 –Музыка! – Спохватился Антоний, – чей здесь промысел, божественный или человеческий?
– Её исполняет смертный, когда нутром по вдохновению услышит напев от Бога.
Антоний глубоко вздохнул с каким-то великим благодушием и обратился к Кирсе:
 –Красиво ты сказал. А знаешь, что, разучи стихир к Рождеству Пресвятой Богородицы для нашей церкви, да собери хор. Если получится, займёшь должность доместика. Наш-то, ты знаешь, сбежал в другую церковь в Новгород.
Кирсан приложил руку к груди и поклонился:
– С божьей помощью постараюсь.
 – Греческий язык хорошо освоил?
Тот кивнул головой:
 – Да. Будет стихир на греческом языке.

Всё больше он осознавал, что его место здесь, в монастыре и был уверен, что только так   спокойно в уединении можно заниматься музыкой и науками. «Да, завтра попрощаюсь с семьёй и навсегда уйду в монастырь». Так думал каждую ночь, лёжа в постели, но проснувшись, домой не топился. Засиживаться над книгами в библиотеке было некогда, он искал красивые голоса для хора, и если находил, то приходилось проверять обладателей этих голосов на слух. Хоровое пение постепенно налаживалось, обретало свой стиль, свою неповторимую манеру исполнения.

Кирсан сладко спал. Под утро Матвей по своему обыкновению опять его растолкал:
 – Я пойду.
Они шли молча. Матвей стал в челнок, переправился на другой берег и, не обернувшись, пошёл в сторону погоста.
 –А я? – удивился Кирсан, и проснулся.
«С Матвеем худо, надо пойти, узнать», подумал и после заутренней быстро отправился домой. Сон не выходил из головы, дрожали ноги. Он предчувствовал что-то нехорошее. При подходе к своему дому, Кирса в нерешительности остановился и, перекрестившись, зашёл во двор. Увидев Ульяну, он задал ей первый вопрос:
– А что Матвей, выздоровел?
Ульяна села на лавку, съёжилась, будто не хотела отвечать:
 – После наводнения чинил что-то у себя на дворе, жена стала звать его на обед, а он не окликается. Пошли за ним девки, а он лежит и не дышит. Вчерась похоронили.
У Кирсы к горлу подкатил ком.
 – Могилку хоть, покажешь?
 – Как же! Покажу.
 Он обнял Ульяну и так они долго стояли, поминая Матвея. Наконец, Кирса заговорил:
 – Я за упокой молитву почитаю.
 Он приготовил стол в виде алтаря, расставил свечи, поставил иконку, перекрестился и запел. Семья молилась вместе с ним, Ульяна стала на колени и рыдала, пропуская целые слова из молитвы. Ей вправду, было жаль брата, она его любила, как и Кирсан. После молитвы он тяжело вздохнул, вышел из дома и уединился, не желая никому показывать своё горе. Ему казалось, что он лишился самой главной опоры в своей жизни.
Со временем постепенно скорбь о смерти Матвея начала немного ослабевать. Кирса занимался своим хором, и ему становилось легче пережить горечь утраты, когда он мысленно посвящал пение своему любимому дядьке и крёстному отцу Матвею.


3. Я стою у аналоя.

Обитель, где Кирса нашёл своё пристанище, обретала очертания своей второй семьи. Сегодня, 14 сентября  монахи вспоминали очередную годовщину прибытия на Новгородскую землю, вся братия радовалась, сравнивая «тогда» и «сейчас». В память об этой дате, близкой к рождеству пресвятой Богородицы, Антоний построил соответствующую церковь. Кирсан тряхнул головой и скривил губы, с досады, что раньше догадаться не мог, задавая самому себе вопрос: почему в мужском монастыре церковь богородицы?
Андрей писал историю монастыря, этим гордился и кому, как не ему рассказывать братии как всё было изначально. Андрей созвал всех монахов, через несколько минут по-военному вся братия чинно стояла в церкви.  Служили службу долго и обстоятельно на старославянском, затем Андрей уже по традиции и на понятном для всех родном  языке, рассказал короткую историю основания монастыря. Кирсе становилось скучно, но прислушавшись, и здесь что-то интересное   нашлось. Вечером он лежал в странноприимнице на жестком ложе, и представлял во всех житейских подробностях, как всё происходило: первые переселенцы оказались осенью на берегу Волхова. Он закрыл глаза и увидел подвиг монахов как наяву,  будто сам был рядом с ними. Северный ветер пронизывал их тела насквозь. Они кутались в припасённые одежды, оседали в пролеске, где казалось, можно было скрыться от холода среди деревьев, как они нашли заброшенный амбар, с трухлявыми брёвнами. Кирса сам замерзал, в полудрёме кутался в ветхое одеяло, так и заснул, но длинная история Антоньева монастыря и его обитателях, продолжалась.

В 1130 году вместо Иоанна, епископом новгородским был назначен Нифонт. Слабое здоровье Иоанна – не первая из причин отставки, следующая причина непонятна: «сидев 20 лет, отвержеся архиепископья; сего не поминают». Более того, дал рекомендацию исключить его имя из повиновений, и как поговаривают, предался ереси. Однако, в псковских поминальных списках, в отличие от списков новгородских, владыка Иоанн упомянут, а всё, потому что Псковичи и епископ благожелательно относились к Всеволоду. После изгнания великого князя боярами из Новгорода, верный ему Иоанн, подал в отставку по причине нежелания противостоять боярству.
 – Признаться, смелый поступок, заслуживающий уважения, – говорил Нифонт в адрес Иоанна, приступая к своей новой службе. Первым делом он ознакомился со всеми церквушками и монастырями в своём владении, заявив о себе как о хозяине и как любой хороший хозяин, собирал   гривну к гривне. В этой связи не долго пришлось подбирался к нетипичному на Новгородской земле Антониеву монастырю. Нифонт знал о Студитах, их уставе, знал об их закрытом образе жизни. Киево-Печерская Лавра начинала своё существование на основе этого устава, но затем отошла и приняла православие по Византийскому образцу.
Братья жили безбедно, как может быть, не подобало монашеству, питались скоромным три раза в неделю. Нифонту донесли, что, дескать, они мало того, что не подчинялись епископу, но и десятину не платили и потому не шли на сближение с местной церковью и даже не пытались. Здесь была добрая доля истины. Но с другой стороны, в последнее время сами, приложив усердие, и разве что из нужды, а она подталкивала, желали присоединиться к объединяющей всех православной пастве. Почти за два десятка лет Антоний никакого религиозного сана так и не получил, хотя заслуживал своими деяниями гораздо большего внимания со стороны церкви. В отличие от безразличного и отчуждённого, то чрезмерно придирчивого ко всему епископа Иоанна, Нифонт, в силу своей властной натуры, давил на Антония, подозревал его в  подчинении  Киеву,  подминал монастырь под своё влияние, чем вызывал у всей братии, мягко говоря, раздражение. Несмотря на безупречную репутацию монастыря, новый епископ считал всю антониевскую братию чужеродными нехристями, что сближаться с ними всё равно, что мириться с бесами и в этом же году, неизвестно, какая муха его укусила, озадачился будущим монастыря. Он пригрозил Антонию, что от монастыря камня на камне не оставит, если тот не примет православия по Византийскому образцу и откажется от закрытого Студийского устава, и не дожидаясь ответа, сам отправился в монастырь со своей свитой и купелью для крещения. На дворе собралась вся братия приветствовать высокопоставленного гостя. Монахи выстроились в ряд и склонили головы перед епископом. Антоний заметался в своей келье, желая встретить Нифонта достойно. Он велел молодому послушнику Игнатию спрятать заморский зипун, расшитый диковинными узорами руками восточных красавиц, и принести монашеское одеяние. Он быстро по-военному переоделся, и ещё подпоясываясь, уже бегом спускался по ступеням. Встретив епископа, он учтиво поклонился и пригласил к себе на аудиенцию. Нифонт вошёл в просторную келью Антония. Властный и бескомпромиссный епископ чуял запах победы:
 – Что же ты, «римский папа» глаз не кажешь, обзавёлся паствой, монастырским дворцом, а сам-то, в каком звании? В голоштанном аль в иноштанном?
Антоний не желал, но вынужден был настроиться на неприятный разговор с Нифонтом.
 – Я не считаю свою паству голоштанной, живём скромно, как и подобает монастырю. Но паства в основном своём составе – киевская да новгородская, в иноштанном составе прибилось несколько человек. Студиты, даже ариаты есть, но веруем в бога нашего по греческому образцу. Опапиться не успели, сбежали, но устав свой сохранили.
 –Не опапились – это хорошо.
 – Да, почему ты меня назвал римским папой?
 – Потому что, если не по византийскому образцу в Бога веруете, то значит, по римскому.
Антоний недовольно посмотрел в сторону.
 – Понятно. Закон исключения третьего.
Нифонт осёкся и где-то в душе даже устыдился. Сам почувствовал неловкость от заданной им темы разговора, но отреагировал на свободолюбивый характер Антония и решил сгладить отношения:
 – Уважаю твои правдивые речи и твой твёрдый характер, ты уже по-настоящему новгородец, хвостом не виляешь.
Они обменялись знаками уважения, говорить стало не о чем. И здесь на этом месте обнаружилось, что Антоний ещё не знал цели приезда. Он решил следовать большой паузе Нифонта, понимая, что в искусстве общения после обмена любезностями, если в данной ситуации можно так сказать, следует оглашение первопричины встречи.
Нифонт встал с лавки, подошёл к окну:
 – Умные, ничего не скажешь. Сохранили всё, что в свою пользу, только одно упустили: на чьей земле устав держите. Ну, Бог с тобой, вижу, как ты беспокоишься о монастыре и своей пастве, сколько народу принимаете на лечение, даже иностранных купцов да послов, похвально. На одни лекарства и другие врачебные принадлежности, поди, много денег уходит?
 – Порядком. В основном ищу и закупаю в иных странах, кроме того, книги, нужные для врачевания.
  – Верю, верю.
Епископ сменил гнев на милость.
 – Игуменом хочешь стать? – спохватился Никон.
 – Давно хочу иметь духовный сан, только когда теперь дослужусь до игумена? Мне интересно знать, владыка, почему ни Никита, ни Иоанн не дали мне сан?
Нифонт хитро прищурился:
 – Делиться надо было, владыкам обидно! Никита, судя по рассказам, тебе прямо намекал.
 – Грех это, епископу взятку давать.
Нифонт ударил себя по бёдрам:
 – Так уж и грех! Даже греческие боги не гнушались.
– А потом война случилась.
– Это в сказках. В жизни всё по-другому.
Антонию стало обидно. На свои деньги обитель построил, «спасибо» никто не сказал и позволил возмутиться:
– Я даже гривны из городской казны не попросил!
Епископ примирительно махнул рукой:
 – Помню. Хватит лаяться.
Он приказал монахам занести в церковь Рождества пресвятой богородицы купель и влить в неё святой воды. Затем приказал Антонию, как только они
войдут в церковь, раздеться до нижнего белья. Епископ добросовестно совершил нал Антонием обряд крещения, облил его святой водой, срезал у него крестообразно на голове по клоку волос и заодно произвёл в дьяконы.
Нифонт от своих деяний и сейчас не просветлел, но сделался чернее тучи:
 –Говоришь, водятся ариаты да студиты? Еретики, в святую Троицу веруете, аль в то, что Бог отец един, и един сотворил Христа?
 – В святую Троицу верим, в матерь божию верим, – раздались неровные голоса.
 – Церковь Рождества Богородицы построили, как же, верим, – вступился Антоний.
Нифонт не унимался:
 –Всех под одно знамя, всех в одну купель православную!
После крещения Антония Нифонт тут же построил всю братию, перекрестил, и наконец-то с облегчением выдохнул, будто бесов изгнал.
Собираясь в обратную дорогу, епископ обратился к Антонию:
 – Через неделю жду у себя в Софии. Получишь сан священника.
Нифонт быстро сделал Антонию карьерную лестницу. Действия осуществлялись в несколько этапов единовременно и последовательно через все уровни церковного посвящения: дьяк, священник, игумен. Антоний отказался принимать новое имя на последнем этапе, так как монастырь уже слыл под его монашеским именем.
Кирсан волновался. Сегодня, в честь праздника Рождества пресвятой Богородицы он должен представить в церкви свой стихир, конечно, на греческом языке, по канону, но импровизация по древней традиции допускалась. Кирсан особо любил импровизировать, используя красивые пластичные голосовые качества своего голоса.  С раннего утра на хорах уже стояли певцы. Все были облачены в праздничные белые одежды. После богослужения, которое проводил Антоний, хор исполнил стихир, Кирса, как и положено доместику вдохновенно пел, умело варьируя и управляя своим голосом. На кону стояла его карьера. После песнопения, он незаметно мельком посмотрел на Антония, но тот говорил с кем-то из прихожан.
Все чинно выходили из церкви. Кирсан глазами опять искал Антония, сердце колотилось и казалось, это был самый главный его экзамен, распирал интерес: понравилось ли ему? Даст ли такую ответственную должность?
Настоятель сам шёл навстречу, довольно улыбался и удовлетворил его любопытство:
 – Быть тебе доместиком.
Кирсан ответил благодарственным поклоном. Утром следующего дня он проснулся торжественно счастливым: он уже не просто, Кирса, а доместик, руководитель хора и дал себе клятвенное обещание стараться, усердно работать и сделать свой хор достойным самой святой Софии. Кирсан понимал, что песнопениям в христианском мире отводилась важная роль, и что соответствующую ему должность когда-то занимал сам Иоанн Златоуст! От этой внезапно прилетевшей мысли Кирсу пробило ознобом, он подскочил с постели.  Ему хотелось работать в своей новой должности, но в понедельник хора не было. Он сел на постель, с которой только что его поднял творческий энтузиазм и начал аккуратно снимать отмершую кожу мозолей на ладони. Он вспомнил, как на прошлой неделе с иноками выкапывал овощи, отчего, образовались мозоли на шершавых от грязной репы, ладонях. Он улыбнулся, ведь только видел себя сподвижником Иоанна Златоуста, а тут – мотыга в руки.  Вдруг его сознание озарила мысль: «Без духовного сана так и останусь на монастырском поле репу копать. Уж если мне повезло с должностью, надо немедля принять сан, доместик из мирян дальнейшую карьеру не сделает».
Теперь ему хотелось срочно до судорог принять монашество.
– Я ждал, когда ты придёшь ко мне, – оживился Антоний. – Желаешь посвятить свою жизнь Богу?
 – Да, я так решил. Мне уже давно минуло два десять.
 – Уточни, посвятить свою жизнь Богу или науке?
 – Там, где наука, там и Бог.
Антоний смотрел на молодого парня с сожалением:
 – Тебе бы в миру ещё жить и жить. В монастырь уйти никогда не поздно. Если ты поспешил из-за должности доместика, то можно служить и будучи мирянином.  Если ты затеял худое – не из любви к Богу рясу надеть, а корысти ради, то лучше пресеки этот грех. Если, действительно, хочешь науками заниматься, то можно и погодить, пока отец взашей жениться не погонит. Даю тебе ещё время хорошо подумать, как надумаешь, ко мне подойдёшь. Это решение  серьёзное, на всю жизнь.
Кирса был в замешательстве: Антоний быстро распознал его планы и теперь начинающий доместик действительно, оказался в затруднительной ситуации, принимать ли ему монашество или подождать, а то и прожить как Матвей. «Нет, не для того я расстался с Алёной. Она для меня дорогого стоила, а что взамен?  Где то жизненно выгодное  положение, которое успокоило бы моё самолюбие? Написать, о чём давно мечтал, что-то математическое, что ещё не сформировалось, но уже бурлит в моём воображении, желая выплеснуться, ради чего хочется  жизнь свою  посвятить! Перевестись в Новгород, в Софию, дослужиться до священника или иеромонаха, стать экономом или его правой рукой.  Пусть знают и отец и Алёна, кем я стал!»  Он посчитал это достойным и вспомнил, как Алёна мечтала о муже священнике, и  вообразил сейчас себя, нет, не мужем, а священником: Я провожу литургию в Софии, народу – видимо-невидимо,  она смотрит на меня влюблёнными глазами, я тоже украдкой поглядываю, а затем – другая сцена: она пришла ко мне на исповедь. Я стою у аналоя, встречаю рабу божью  и читаю молитву:«Боже, Спасителю нашему, иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешени их оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и рабу Твою…» и тут она говорит: «Алёну», и вся в слезах, припадает предо мной на колени.  Я приготовился её слушать, но она молчит, долго молчит, потом: «я – говорит, – православие приняла, чтобы на том свете в раю с тобой встретиться». А я ей говорю: «как же в грех-то  в Раю впадать, ты мужняя жена»! А она отвечает: «так на небесах браки заключаются. Ты мой, я твоя». «И в каких грехах ты пришла покаяться?», интересуюсь я, а она тихо отвечает: «в наших» и кротко склоняет голову над аналоем, я покрываю  её краешком епитрахили, и склоняюсь сам.  Так мы оба стоим, щека к щеке и молчим, долго молчим, потом я читаю молитву: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Алёна, да и простит ти чадо Константин и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь» и снимаю с её головы епитрахиль.
 В воображаемой сцене Кирса  вдруг начал ярко испытывать прежнее жгучее чувство.  Он лежал на боку, скрючившись от холода, мечтал, и улыбка растекалась по его лицу. Нет, нет, уйти оттуда, забыть, но воображаемая сцена у аналоя настойчиво возбуждала его чувства, с ними и заснул.
Рана после расставания с Алёной затягивалась тяжело. Однажды он поймал себя на мысли, что ему нравится эта безответная любовь как самая дорогая память о ней. Да, именно так он сохранял чувство в памяти, оно согревало его как маленький огарочек свечи. С другой стороны, расставание с нею навсегда, диктовало свои  условия и толкало его на единственно правильное решение – уход в монашество. Иногда он с досадой думал, что если бы она посмеялась над ним или  изменила, сделала бы, нет, не в ту минуту, а сейчас его душе великое облегчение. Может, он её уже и забыл бы.
Всё утро он ходил по территории монастыря в раздумьях: «Если откажусь от монашества, Антоний точно подумает, что я преследовал корыстные цели и хотел бы стать монахом из-за места доместика. Нет, принимать  монашество однозначно и раствориться в науке, забыть всё и всех, упиваться чистотой логического мышления и испытывать присутствие Бога». Но тут же  замещает другая мысль: «а что, если жениться на скромной девушке? И тогда получиться жить как Матвей? Конечно, нет!  И  ещё я точно  знаю, что в любой момент  могу серьёзно заболеть и стать – самое страшное, обузой для своей собственной семьи. Нет, я упустил лучшую долю с Алёной. Другая будет лишь подобием. Нет, однозначно, уйти в монастырь». Ещё одна веская причина склоняла его остаться в монастыре,  заключалась в благодарности учителям. Он помнил,  как Антоний и Андрей учили его языкам, разным наукам, и настоятель мягко намекал, что, мол, не за просто так получил знания. Теперь Кирса считал себя обязанным оправдать их труд,  и даже почитал за честь, впрочем, писцом тоже можно быть свободным от пострижения, а там, гляди и математика пригодиться. Нет, в конце концов, я не смогу без науки. Моя жизнь потеряет смысл.  Его кидало в крайности целую  неделю, а за ней  и вторую, но всё  колебался, наконец, решил окончательно облачиться в рясу.
Кирсан отправился попрощаться с семьёй перед тем, как постричься в монахи. Он вышел на двор из странноприимницы. Осеннее солнце  отдавало последнее тепло земле, и он ощущал всем телом это драматическое событие в природе. Серебристая паутина медленно и величаво плыла по воздуху, было светло и уютно как у Христа за пазухой.  Кирсан надел поверх рубахи  тёплую стёганку и отправился домой. Подходя к родным воротам, он почуял запах томлёных в печи ароматных лесных груш. Ульяна их выпекала мастерски,  фрукты были с особым душком. Дети дружно сметали эти груши в одночасье. Теперь семья поуменьшилась, девки вышли замуж, но Фёдор поправил семейное положение: оженился.
Мать выскочила навстречу:
 – Глядите-кось, Кирса! – Она  дотянулась до его шеи и прильнула к его груди. Кирса в ответ обнял Ульяну и тихо сказал:
 – Пришёл попрощаться. На неделе постригусь в монахи.
 – Так что, мы тебя больше не увидим? – Спросил Григорий.
 –Увидите, если захотите. Можно приехать на свидание, странноприимница есть для этого, могу и я прийти с разрешения игумена. Я буду доместиком, руководителем церковного хора. Можно приехать в наш монастырь увидеть и послушать мой хор.
Ульяна начала было плакать, но остановилась, осознав сказанное сыном:
 – Так ты у нас в начальники выбился?  О, как оно вышло-то!
Она положила ему руки на грудь и посмотрела в глаза, будто увидела сына в должности так высоко, что представить страшно, затем оглянулась на мужа: они оба возгордились. Отец пожал ему руку, за ним ритуально последовал Фёдор. Кирса в воображении домашних отдалился от них и это в какой-то момент неприятно давило на всю семью, но потом граница между ними была стёрта, и отношения вошли в обычное состояние, но семья всё же, испытала приятный шок.
Покидая свой родимый дом  если не навсегда, то надолго, Кирса обнадёжил:
 – Перед тем, как буду петь на хорах, пришлю письмо.
На следующей неделе братия собралась на постриг Кирсы. Он полз в белой рубахе к алтарю. Этот путь  был для него самым тяжёлым  в жизни. Путь этот лежал  в другой мир с другим измерением уклада жизни, с другой жизненной философией. Он прощался со свободой, но ловил себя на провокационной мысли сейчас же встать и убежать дальше от алтаря на волю, выкрасть Алёну и куда? На этом его мысль оборвалась. «Скорее бы доползти, чтоб никаких соблазнов, чтоб однозначно можно было  о себе сказать: я монах. Я верую и полагаюсь на Всевышнего. Если так сложилась моя жизнь, то ему так угодно, значит, другой жизни мне Господом не уготовано. Вот, ещё одно усилие…». Наконец, оказался, у аналоя, где его ждал Антоний. Кирса встал, выпрямился во весь рост и посмотрел игумену в глаза. В них уже не читалось  ни сентиментального  разочарования, ни рабского смирения, а была уверенность в выборе своего пути. Антоний всё правильно понял и с чистой душой начал читать над Кирсой молитвы, потом крестообразно выстриг по пучку волос и дал ему новое имя Кирик, что в переводе с греческого языка означает «глашатый», и указывает на его должность, потом улыбнулся по-отечески, вроде, как поздравил. В конце пострига  братия помогла ему переодеться в рясу. Этот обряд стал бенефисом для игумена Антония,  он его достойно исполнил и, наверное, тоже, нуждался в поздравлении. К удивлению самому себе, Кирик не испытал какой-то торжественности, душевного обновления, всё было как и прежде, только его облачили в монашескую одежду. «Может потом значимость этого события придёт, осознается, может потом, отойдя на расстояние от этого события, я смогу дать объективную оценку случившемуся», – так он думал, выходя из церкви в окружении братии. Они по-братски похлопывали Кирика по спине и расходились   по своим  делам.
Андрей по указанию Антония выделил новоявленному монаху  небольшую келью в одном здании с библиотекой, как другим писарям и толмачам и теперь молодой монашек мог отдельно заниматься науками,  музыкой, много читать, копировать книги.
Кирик только что стал монахом, но уже не прочь был   крепко встать на карьерную лестницу и продвигаться вперёд. Чем выше должность, тем меньше дрова рубишь. Энергии  и ума хватало. С этих пор Кирик серьёзно начинает  заниматься музыкой. Он продолжает традицию осмогласного пения по византийскому образцу и оттачивает индивидуальную партию каждого певца, затем каждодневные  изнуряющие распевы. Так он довёл пение до совершенства, и его хор приобретал статус лучшего в городе. Сам Нифонт приехал на санях  на Рождество Христово  послушать хоровые распевы, а если, действительно, понравится, переманить доместика к себе в святую Софию.
На этот раз Кирик не забыл и послал весточку родителям через  певчего мирянина. Когда морозным румянцем зарделся восток, Григорий с Фёдором покормили свою лошадку, запрягли и собрались ехать,  Ульяна первая запрыгнула в сани.
 – Куда баба в мужской монастырь? – Возмутился Григорий.
 – Я узнавала: бабам можно, девкам нельзя, чтобы монахов не смущать.
 – Ладно, вот не пустят, будешь сани охранять, задницу морозить.
  – И буду. Хоть с сыночком одним воздухом подышу, –и она зашмыгала носом.
 – Ну, будет тебе, будет.
Поехали втроём. У ворот монастыря уже стояло несколько саней, народ из соседних новгородских краёв стекался к церкви Рождества Богородицы. Григорий, Ульяна и Федька беспрепятственно прошли в церковь  и все трое глазами начали искать хоры и самого Кирсу.Вот он в торжественно белом праздничном облачении. Он старался выпрямиться, чтобы не показывать свою худобу и сутулость. Ульяна, увидев сыночка, обмерла. Ей хотелось бежать к нему и обнять, но Григорий во время  удержал её за рукав и, не смея кричать, зло говорил полузакрытым ртом:
– Обезумела баба. Стои и смотри, пока не выгнали тебя вместе с Кирсой.
Эти слова её вразумили. Она стояла и с нетерпением ждала, когда он запоёт, приложив руку к груди.
Наконец, после долгого богослужения Антония вступил хор. Это было неземное пение. Ульяна была заворожена. Она смотрела на сына, не моргая, и слушала. Григорий тоже наслаждался пением, но жену свою  всё ещё крепко, но уже неосознанно держал за рукав. После службы Кирик окинул взглядом прихожан, увидел родителей, едва  заметно кивнул, улыбнулся и скрылся в дьяконнике. Ульяна больше его не увидела. Всё дорогу домой она молчала, вспоминая и проживая каждое мгновение  в церкви, связанное с её любимым сыном, пыталась запомнить его улыбку и кивок головы на прощание, неземное пение, от которого пронизывает озноб и сердце разрывалось от горя и радости.
 Нифонту тоже понравился хор. Усаживаясь в сани в обратную дорогу, он, то ли в шутку, то ли в серьёз крикнул провожающему его Антонию:
– Отобью я у тебя Кирика. Такой превосходный хор достоин святой Софии.
Антоний в ответ развёл руками, как бы говоря «Ну, что же, жаль, но надо так надо».
Осознавая высокую должность доместика, Кирик старался на своём поприще, украшая каноническое пение  дозволенным разнообразием  голосовых интерпретаций,  приводить в восторг монахов и прихожан на  воскресных литургиях. За преданную службу, а ще больше, за любовь к музыкальному искусству, которое проявлялось в  церковном песнопении, Антоний произвёл доместика  в дьяконы.

Киевлянину по рождению Нифонту досталась бунтарская новгородская паства. Пресечь беспорядки, заставить смириться, епископу приходилось часто. Вот и сейчас горожане подняли мятеж из-за не удачного похода князя Всеволода. Митрополит киевский МихаилIIв наказание наложил церковный запретна Новгород, чем вызвал зло в народе, тень недовольства пала и на  князя Всеволода. Опять за свою паству вступился Нифонт. Он отправил своего посла Исаию в Киев с челобитной к митрополиту, в которой просил благословение преступному  Новгороду. Из уважения к Нифонту, митрополит прибыл лично в город вразумлять строптивый  народ. Не помогло.
Распри между князьями никогда не заканчивались. И кто бы мог предположить, что мир да любовь могут когда-нибудь подтолкнуть к вражде и ненависти. Бог есть, и это доказывает причинно-следственная связь неких событий, которые произойдут когда-то  в будущем, спустя несколько лет и отчёт можно начинать с этого грандиозного события, с этой первопричины: Князю Всеволоду Мстиславовичу после смерти его супруги Христины –шведской принцессы, приглянулась племянница посадского Костянина Микульчича. В 1132 году состоялась пышная свадьба. Брат его Петрила со своей женой Варварой  были счастливы: доченька княжной стала. В честь такого события он заказал у мастера Братилы изготовить сосуд с надписью: «Се сосуд Петров и жены его Варвары». Здесь же мастер изобразил Христа и Богоматерь.
Кирик знал  об этой свадьбе не понаслышке, он был направлен вместе со своим хором в св. Софию, несмотря на то, что здесь были свои певчие. По плану устроителей свадьбы, на церемонии венчания должны были  участвовать два хора. На торжество были приглашены представители княжеского и боярского родов, духовенство, купечество, а так же присутствовала не приглашённая толпа зевак. Кирику не нравились подобные скопления народа, в них была видна лесть тошнотворная, пошлая и даже злая. Все улыбались и завидовали богатству князя, а ещё больше – посадскому  и все ожидали  свадебный пир. Кирик взирал на церемонию, пока в его сознании она не превратилась в карикатуру с шутами.Льстиво улыбающиеся глупые лица со щербатыми ртами  мелькали у него перед глазами. Он  отвернулся и уставился на фреску.  Изображённый на стене Спас, казалось, был с ним солидарен, его орлиный воинствующий взгляд выдавал тоже недовольство.
Вечером, уставший от свадебной церемонии, Кирик спешил в келью, в своё уединение. Эмоции ещё не улеглись и усевшись на своей постели, подобрав ноги и обняв колени, он предался раздумьям:«Может я завидую князю, и от того зло во мне бурлит? Сам-то я на такое не пошёл, тянул с решением жениться, а потом  в монастырь спрятался. А представить, если в центре событий я с Алёной, а вокруг любопытная толпа, заглядывающая чуть ли не в штаны! А  за всем этим, потом, после свадьбы, что? У тебя, лентяй, спрашиваю».После расставания с Алёной и принятия монашества он становился раздражительным и не мог понять от чего, но со временем ловил себя на мысли, что пока не найдёт достойную замену своей не состоявшейся жизни, душа не обретёт покоя. Зло это  бурлило в его молодом теле, раззадоривало и превращало в главную цель. Люди  по своему обычаю  создают семью, заботятся о достатке в доме и это составляет их счастье, но Кирик всё переосмыслил: теперь он считал традиционную жизнь в миру скорее, обузой, ограничивающей его пытливый ум. Кирик на секунду сморщился от ужаса, и лишний раз убедился в своём правильном  жизненном выборе: служить Богу Творцу, любить его творения и пытаться творить самому.  Конечно, он был верующим, но как  видел своего Бога?  Чем больше  Кирик занимался наукой, тем больше укреплялся в вере. Возлюбив  Творца,  монашек требовал  от себя чистого сердца, но не смирения. Бог христианский и бог языческий в сознании ещё Кирсы, а затем уже Кирика, был далеко не однозначным. Грань между двумя божествами была довольно хрупкая, и он лепил в  воображении своего бога: отец, творец, родственник, а ещё этот бог владел  сверхчеловеческими способностями, в общем, единобожие оставило в его душе самое лучшее от творца бога Рода и Творца Вседержителя.
С каждым днём он всё больше осознавал, что уход в монашество – это дорога в один конец.  Теперь, чтобы отгородить себя от жизни в миру, ему оставалось составить целую философию по искоренению в себе всех земных соблазнов, но естеством управлять сложно и перекос в худшую сторону не заставил себя долго ждать. Он стал дотошен в деталях предмета исследования,  в построении мысли,  точен в высказываниях относительно вопросов музыки или науки, а так же в быту, если таковая существовала в монашеской среде. От этого он становился немного занудой. Оставив в другой жизни  весь свой когда-то жизнерадостный оптимизм, он становился замкнутыми где-то пессимистом,  где-то бескомпромиссным почитателем какой либо философской идеи, с которой и толпой не столкнёшь. Теперь и сам стал замечать: характер заметно портился, он даже пробовал анализировать себя со стороны,  но ему становилось ещё страшнее. Не состоявшаяся мирская жизнь где-то в подсознании подтачивала его природный добросердечный нрав и постепенно, малыми мазками лепила  из  него мизантропа диогеновского толка. Подобно древнегреческому философу, взамен  полнокровной жизни он выбрал келью – ту же бочку, где мыслил и откуда иногда злопыхал. Как мог он уходил от вольностей своих человеческих потребностей, земных чувств и по каплям убивал силу своей молодости.

4. Доколе дышит день, и убегают тени.

К удивлению всей монашествующей братии, когда-то  чудаковатый Кирса, подающий надежды стать музыкантом, всё больше  склонялся к точным наукам. Его увлекали астрономия и математика, его часто можно было видеть за абаком, считающим на косточках, за тяжёлыми потрепанными книгами в библиотеке, он что-то постоянно читал, подсчитывал, казался чем-то озабоченным, был погружён в какие-то вычисления, о чём ни с кем не хотел делиться, считая лишим навязывать свои мысли несведущему человеку. Попытки составить таблицу пасхалий на протяжении нескольких лет не давали ему покоя. Он понимал, сколько знаний ему ещё недостаёт, сколько предстоит прочесть изучить  и исследовать самому.
Душным летним вечером у входа в библиотеку он столкнулся с  переписчиком и переводчиком Аристархом. Тот бережно и крепко, как трепетную птицу держал в руках рукопись. Кирик, жадный до чтения новых книг тут же заинтересовался:
 – Брат, что-то новенькое?
Аристарх торжественно произнёс:
 –Толкование Ветхого и Нового Завета, здесь же астрономия, сведения о календаре на старославянском языке, – он протянул ему оригинал и торжественно добавил:– Иоанн  Экзарх.
Кирик  задержался в библиотеке,  строки  первой же  страницы его увлекли, хотелось читать дальше. Аристарх растерянно спросил:
– Хочешь сделать ещё одну копию?
–  Вначале хочу почитать в подлиннике,  –потом будто опомнился и ответил на вопрос:  – да, и переведу, если найду разницу в языке.
 Первые богословские книги и научные трактаты для обучения доставлялись на Русь из Болгарии. Древнеболгарский и древнерусский языки настолько близки, что не требовали перевода. Это значительно облегчило знакомство Кирика, да и всё монашество с византийской литературой.
Тексты у Иоанна Экзарха были разбиты на небольшие абзацы. Там же были сведения об обновлении кругов неба, земли, воды и моря. Молодой монашек обрадовался: здесь уделялось место и для его любимой математики. Теперь он займётся  пересчётом и, может быть, найдёт ошибки у самого Экзарха, а может и сосчитает то, что не сумел, выведет копирование на уровень авторской работы. Он с великим вдохновением приступил к работе и  уже не просто переписывал, а  на правах своей учёности проверял, пересчитывал календарные даты, если таковые были и всё же, окончательно решил написать своё  «Учение».
Кирик бросил всю свою натуру, весь свой интеллект на алтарь именно, Творцу и тот услышал его. Теперь ему писалось легко и складно. Божественный дух пронизывает и совершенствует человеческий разум, ибо человек – малое подобие Творца, – так  размышлял о вере молодой монашек.
Его страстью становились математика. В ней он нашёл своё призвание и предназначение. Ему доставляло интеллектуальное наслаждение следить за лунами, исчислять косые дни, составлять самому себе задачки и упражняться в их решении.
Научный труд или трактат «Учение им же ведати человеку числа  всех лет», за который он сел с великим вдохновением, состоял из 27 пронумерованных разделов, распадающихся на четыре части и послесловие  и был основан на византийской традиции пасхалистики. Тем не менее, в тексте можно обнаружить скрытые ссылки на античные науки пифагорейской школы, и на более поздних учёных, таких  как Беды Достопочтенного, Гонория Отёнского, но в  основном  его вдохновил труд  Иоанна Экзарха, где  нашлись желаемые научные исчисления лунного и солнечного круга. Его знания всё больше склонялись то к византийской мудрости, то к латинской учёности, он постоянно совершенствовался, набирался по истине, энциклопедических знаний, но его настольной и путеводной оставался «Шестоднев» Иоанна  Экзарха, но на нём не останавливался, что-то изучал,  ходил по другим монастырям в поисках редких научных трактатов, там знакомился с такими же как он математиками, мудрецами и риторами. Монастырская учёная молодёжь оказалась задиристой. Всем хотелось показать свои знания в области математики или астрономии. И бог весть, с каких слов начинал бы свой труд Кирик, если бы не тайное общение со своими коллегами учёными. Он любезно делился календарными исчислениями, и в знаниях этих нуждались: "Да аще котории промузги хотят и сему навыкнути или числолюбцы и ритори, да ведаеть, яко 12 часа есть во дни, та же и недели сочти".Промузгами он называл своих коллег. В свободном переводе с греческого языка слово означает «мудрец», «учёный».
 Своё «Учение» молодой монашек начинает со свободной трактовки  первых слов Ветхого Завета о сотворении мира:«Бог изначально сотворил небо и землю и всю видимую тварь с той поры считаем до настоящего времени 6644года».Начало летоисчисления  Кирик в своём трактате  ведёт не от сотворения мира – неба, земли, моря, воды и всей видимой твари, а  от  сотворения Адама – последнего дня творения. И с того момента, как был сотворён первый человек, начинается летоисчисление. Он применил в счёте календарного времени официальную формулу «от Адама» и тем самым подчеркнул  её искусственность. «Если хочешь сосчитать месяцы от Адама…». Кирика, как и всех учёных того времени конкретная дата отсчёта в общем-то не интересовала. Они глубоко понимали цикличность времени. Круг или цикл не имеет начала. Здесь дату начала времён устанавливает не Бог,  Он сотворил времена года и человека,  чтобы тот сотворил начало календарного времени, поэтому, условно «от Адама».
В воображаемом  общении в трактате с «промузгами», он употребляет поучительную и в тоже время располагающую к общению лексику: «Если хочешь сосчитать…», «Знай…», и т.д.  сквозь назидания чувствовалась нехватка общения с такими же, как он учёными мужами. В трактате это звучит так: «Как можно познать солнечный круг?   Знай, что солнечный круг начинается в первый день октября месяца, он продолжается с 1-го года до 28-го и вновь начинается с первого. Если же захочешь найти какой-либо год солнечного круга, который ищешь, то раздели все годы от начала мира на 28 и то число, которое останется, меньше 28-ми, его и возьми».
Засиживаясь до поздней ночи  в одинокой келье,  он формулировал свои мысли в вопросах и ответах до скрупулезности, прежде чем её записать:
«Как можно узнать круг лунный? И этого нельзя не знать: знай, какой год лунного круга приходится на первый день января месяца. Лунный же круг в каждом году продолжается от первого года до 19-го, и опять возвращается и начинается с первого. Если же хочешь найти лунный круг, который ищешь, раздели все годы от начала мира на 19».
Кирик устал, сидя за конторкой. Хотелось прилечь. Сутулость давала о себе знать: изнурительно болела спина. Солнечный, но скорее, небесный свет, падал из маленького окна его кельи на постель. Как раз кстати. Там он удобно расположился с книгой Экзарха в руках и продолжил чтение:«причина того, что солнечный год длиннее лунного на 11 дней, состоит не в акте творения, а в солнечном сиянии, которое удлиняет дни. Число дней каждого лунного месяца 29 с половиной. … Луна отдала Солнцу 11 дней, Солнце же в течение 19 лет наделяет Луну четырьмя лунными месяцами: во второй, пятый, десятый и тринадцатый. По истечении которых начинается новый цикл». Далее Кирик внимательно изучает подробный пример исчислений на 19 лет, допустим: первый день лунного круга начинается 21 декабря, а кончается 19 января. Из года в год идёт убавление на день: 20 декабря, в следующие годы-19 декабря, 18декабря, и т.д. Через 19 лет первый лунный круг (первый месяц) начнётся 21 декабря и закончится 19 января и т.д.
Теоретически обдумав свои расчёты, с которыми он сладко заснул, на следующий день с утра сел за абак. Он с увлечением ребёнка исследует лунный круг, проверяет каждый год с учётом високоса, сравнивает с расчётами семитысячников, самостоятельно находит день Пасхи. Это стало доказательством  его  авторского верного вычисления.
Кирик не переписывает у Экзарха подробности прохождения Луны за 19 лет, но в реферативном варианте конспектирует и использует в своём труде то, что ему необходимо для развития своего исследования. Он задумал составить таблицу Пасхалий от сотворения мира по юлианскому календарю с учётом великого круга, и, увлёкшись, быстро перебирая вишнёвыми косточками,  что-то записывал на цере. Он сколько раз пытался сам себе объяснить, откуда берётся лунный круг, наконец-то, у Экзарха нашёл полный ответ. Кирик нашёл отправную нулевую точку исчислений и пишет: «От Адама прошло 237 солнечных кругов, а последнего круга идет восьмой год, при помощи него я определил Пасху в этом 6644 году».
 Кирик употребляет местоимение «я», неслыханная свободолюбивая смелость! Я человеческая, то есть, гуманистическая  в трактате  выступает часто. Вслед за Экзархом он выделяет себя,  как личность, а само его «Учение» обретает все черты не теологического, но научного трактата. Так  Кирик становится, пожалуй, первым на Руси человеком Раннего Возрождения.

Для выражения понятия промежутка времени, на Руси стали применять слово «год».  Оно появилось поздно, пришло откуда-то с Востока и его не знали куда «пристроить», использовали, к примеру, так:  «год обедни», «год молитвы», «год Луны».  Понятие «год» использовалось параллельно с понятием «лета». Кирик останавливается на вопросе о лунном годе в 16 разделе своего труда: «Всего да есть, яко в едином лете книжных месяцев 12, а небесных лун исходит 12, а на коеждо лето оставасть 11 дней и в тех днех на 4 лето приходит Луна 13-я, а по 4 недели чтутся в месяц. 13 месяцы полны от года до года в один день». Он не раскрыл, как находил 13-тый месяц, расчёты эти уже давно всем известны, но можно проследить его вычисления и в таком варианте:
Книжных месяцев в году 12 по 30 дней
Небесных лунных -12 месяцев по 29,5 дней.
Кирик  находит годичную разницу в 11 дней и множит их на три года, набегает 33дня, это  чуть больше солнечного месяца. Месяц этот, 13-тый вставляют на четвёртый год (на 4 лето приходит Луна 13-я).
 В русской народной сказке у царевны подземного царства было 33 птицы колпицы. Добавочные месяцы и дни назывались эмболическими и вставлялись в годах по своему «лунному прейскуранту». В русских народных  сказках  было много подобных  астрономических шифров. В ту пору, когда Кирик с усердием  работал над «Учением», формируется  народная сказка, в которую, несомненно, некоторыми мудрецами вносятся знания в зашифрованном варианте об астрономии,  в частности, о календаре.

Сырой и холодный зимний день располагал к творческим раздумьям в сухой и тёплой келье. Кирик посмотрел в окно. Мрачные облака, гонимые  сильным ветром, мчались очертя голову куда-то на восток, и он подумал: «погода – дрянь, хорошо бы после обедни, пока светло поработать за абаком». Затем  подкинул ещё одну чурочку в свою маленькую теплушку, подставил к огню озябшие руки и со всей страстью и верой произнёс трижды молитвы, обращённые к Творцу. Сегодня на него снизошло  вдохновение, такое великое, что мысли рождались сами по себе, не требуя больших интеллектуальных усилий. Он открыл свой трактат и начал быстро писать:«А вот наставление об индикте. Да будет известно, что индикт начинается сентябрем месяцем, доходит до 15 лет и опять начинается; 15 лет – это  круг индикта. Если хочешь узнать, который идет год индикта, раздели все годы от начала мира …».  Здесь его творческий порыв внезапно был оборван. Дверь кельи отварилась. На пороге стояли два монашка с толстыми варежками в руках и в один голос  призвали Бога ради колоть дрова и складывать под навес. 
Кирик хотел было обозлиться, но вспомнил для себя придуманное золотое правило: зло разгоняет божий промысел и, укрепляясь  в своей вере, пошёл, честно говоря, нехотя на заготовку дров. Чаще всего после трудов праведных с братией ни одна гениальная мысль его уже не посещала, невольно, не желая сего,  он отгонял её сам внутренним неосознанным гневом. Но сейчас, несмотря на такое обстоятельство, всё же,  стремился к хорошему расположению духа.  Он делал великое усердие, чтобы запомнить приходящие в голову идеи и изящные выражения,  уверял себя, что конечно, запомнит, это так укладывается в логику, но к концу работы с братией оказалось, что в мозгу все мысли исчезли как исчезают  в большой семье щи в чугуне до самого дна. Он возвращался в келью с одним желанием вспомнить свои мысли, хотя бы найти хоть одну зацепку и потянуть за ниточку, клубочек с мыслями размотается и всё в памяти всплывёт, но тщетно. Корявые мысли, похожие на дрова не давали шансов на творческий полёт. «Ну, ничего, пойду за разумом в библиотеку, ежели, сам Творец так усердно меня туда толкает». Он нашёл на полке Беду Достопочтенного и с удовольствием провёл весь вечер в общении с его творениями, да не просто провёл «посиделки», а вынес много полезного материала для своего трактата.  «Всё, что не делается, всё к лучшему», – он  подвёл главный итог  этого дня.
На следующий день, отстояв заутреню, Кирик спешил к своему детищу – трактату. Сегодня его интересовало почти неизведанное в научном мире  – понятие часа. Исчисление часа невозможно было зафиксировать,  без понятия времени в минутах и секундах, из которых час и складывался, условно можно было назвать, например, фракциями, тем более, что небесный час уже был известен в минутах и даже в секундах. Понятие времени у молодого учёного толкуется довольно оригинально, это не застывшие минуты и секунды, а перетекающее время. Час  он понимал как переменную величину, косые же часы способны были увеличиваться и уменьшаться, в зависимости от времени года, при этом, день и ночь имеют по 12 часов, но отсутствует объединяющие день и ночь сутки. Здесь следует  уточнить, что дневные и ночные часы в период равноденствий, становятся равными. Косой же час  равен  некой части от двенадцатичасового светового дня, также  и ночного.  Длительность косого часа меняется и зависит от географической широты.
Кирик не использовал понятие сутки, по Библии была тьма, Бог создал свет: «и был вечер и было утро» Ибо он говорит: «И был вечер, и было утро: день первый». День и ночь он назвал одним именем «день», совершенно умолчав о названии «ночь». Ведь она (ночь) не создана, а представляет собой тень и отсутствие света. Поэтому она, и появляется, и снова исчезает, не имея собственной сущности и растворяясь в небытии. Как тень, исчезает она бесследно, когда приходит свет, и наступает снова, когда свет уходит.
Кирик отложил «Шестоднев» непроизвольно вслух процитировал Соломона: 
 – Доколе дышит день, и убегают тени.
Он поставил один из главных вопросов, задаваемых себе: на сколько день  увеличивается/уменьшается, а ночь уменьшается/увеличивается с наступлением косых дней после весеннего/осеннего равноденствия.
В Новгороде считали во дне и ночи по 12 часов в дни равноденствия, все остальные дни считались косыми, плавающими: летом дневные часы  увеличивались, зимой – уменьшались.  Метод косого исчисления часов имел глубокие корни и уходил в традицию летоисчисления Древнего Рима. «Косой» час применялся в древнем Вавилоне, был канонизирован христианской церковью, употреблялся и в ряде стран Европы и Востока.
Такие расчёты уже были и на Руси, например, берётся середина месяца:
15декабря, восход 9 часов, заход 3 часа(зимний солнцеворот).
15марта, восход 6 часов, заход 6 часов (весеннее равноденствие).
15июня, восход 3 часа, заход 9 часов (летний солнцеворот).
15сентября, восход 6 часов, заход 6 часов (осеннее равноденствие),
 а вот, 15 октября   восход был уже в 7 часов,  а заход в 5 часов,(косой час).
По этой причине Кирик задался вопросом: почему в идеальной системе Птолемея Солнце освещает землю, не только двигаясь с востока на запад, но и склоняясь ещё, то на север, как это бывает летом, то на юг зимой, а между ними две равноденственные межи весной и осенью? Дотошный монашек пошёл на эксперимент, чтобы не отлеживать такое  явление в течение года. Он нашёл небольшую тоненькую веточку, которая должна была играть роль падающей от солнца тени как от гномона, воткнул её в расщелину палицы и расположил горизонтально на полу. Свечой он имитировал движение солнца, и соответственно движение тени, бестолку. Он не мог понять алгоритм движения Солнца. Этот вопрос не давал ему покоя. Он прилёг на постель, закрыл глаза и попытался представить всю эту систему, но кроме коллапса планет от столкновений на пересечении орбит Луны и Солнца ничего не выходило. Тогда он взял труд  гениального  Птолемея, полистал уже заученную книгу, выругался на эпицикл и деферент, признав это уродливой подтасовкой, не способной объяснить годичные  наклоны Солнца и убежал от всего бреда во двор, на свежий воздух. Нет, не то, не в его характере соглашаться с неизведанным, а ещё хуже с догмами коими полны европейские научные трактаты схоластов. Он был зол и голоден, и смотрел в сторону поварни, но тут  вспомнил, как братия заготовила на зиму тыквы.  Нужен был шарообразный предмет. Через несколько минут счастливый монашек вернулся в келью с тыквой и повторил эксперимент. Он проделал путь свечи – Солнца   в период  летнего солнцеворота, опустил свечу напротив середины тыквы, представив равноденственник (экватор), очертив светом более низкий путь, и совсем низко провёл свечой, имитируя  зимний солнцеворот.  Почему у всех планет орбита одна, находится на своём месте, и только Солнце болтается в течение года на все четыре стороны? Опять все старания  безуспешны. «Экзарх оправдывается, что, мол, Богу так угодно. Врёт, потому что не знает, и никто не знает. Получается, все планеты как планеты, а Солнце вдруг, на тебе! Если бы вращалась Земля, нет, и здесь загадка не решается, прости, Господи!  Почему на севере у нас летом Солнце не заходит, а зимой  долго не появляется? Это ж по какой такой орбите оно шествует?», и показал, самому себе, проводя  свечой над  тыквой от чего получаются  белые ночи. «Значит, Солнце в году ходит вокруг Земли винтом, как косая лестница на колокольню и обратно? Так, вспомнил! У Экзарха написано, что небесный купол косит. Там  Солнце подкашивает, тут небо косит… непорядок в космосе!» Кирик улыбнулся, понимая, как человек несовершенен и далёк от истины. Несмотря на ещё искажённую картину мира, где мудрецы ссылались в основном на теолого-библейскую доктрину,  Кирик придерживался практики хронологических расчётов как одной из версий познания природы.
    Он ходил по келье взад-вперёд, зачёсывая свои волосы руками, представлял природу косых часов. Ему, коренному новгородцу было непонятно, почему в Киеве не ведают о существовании белых ночей. Он понял, что «косые» и «прямые» часы различные в разных поясах Земли и сделал расчёт для Новгорода, максимально приближённый к точному времени.
Разница между часами Новгорода и Киева (Воспроизведённый  фрагмент анализа «косых» часов эпохи  1000 – 1500г.г. современные исследования), была следующей:
На 15 июня дате, близкой к «возврату солнца».
Киев. Восход 3ч. 55 мин. Заход 8 час. 07 мин.
Новгород. Восход 3ч.00 мин. Заход 9 час. 02 мин.
  Календарь Кирика глубоко вошёл в культуру народа России.  Новгород в отличие от Москвы ещё долго продолжал древние традиции «прямых» и «косых» часов.
Серьёзный труд не делается сам собою. Упорство совместно с талантом теперь надобно употребить в нужную сторону, и злость, и желание самому себе доказать, что не зря положил на алтарь науки свою жизнь, разогревали его творческий порыв. Яркая мысль его подбадривала. Он живо вставал из-за своей конторки, счастливый ходил по келье, делая размашистые гимнастические упражнения для тела, нахваливал себя и того, кто направил его разум в нужное русло. Затем опять склонялся над трактатом.
В «Учении» он касается ещё одной темы: «Слово о поставлении небес, земли, моря и вод». Кирик нашёл это у древних мудрецов. Его интересовало всё, что поддавалось математическим упражнениям, в частности о том, что земля поновляется за 40 лет, море – за 60 лет и вода за 70 лет, а небо за 80 лет. Всего три параграфа написаны как пособия к применению на практике, и он применил: заново пересчитал все сроки поновлений.
С 10 по 13 параграфах своего труда он пишет:
10. Об обновлении неба. Небо обновляется через 80 лет. Таких обновлений от Адама до 6644года – 83. От последнего обновления протекло 4 года.
11. О земном обновлении. Земля обновляется через 40 лет. Таких обновлений в том же количестве было 166 лет…
12 и 13 параграфах море от Адама претерпело 110 обновлений, 44 года в остатке, вода обновилась 94 раза и 64 года в остатке.
В итоге, он посчитал, что когда все обновления неба, земли, моря и воды сойдутся в один год, наступит и обновление жизни, то есть, произойдёт некий катаклизм и случится он не далее как в 6720 году от сотворения мира или в 1212 году от Рождества Христова.  Но, слава Богу, в этот год, а потомки отследили, конца Света не было. Он нашёл ошибку в расчётах о поновлениях у предыдущих мудрецов и теперь со спокойной душой взирал сквозь окно на серебристое небо и довольно потягивался, разминая спину.
«Поновления» имеют едва ли не полноценную отсылку к учению пифагорейцев о круговой модели движения времени аналогично круговым движениям светил и Зодиака.
К тому времени,  Кирик уже был наслышан о  болгарских семитысячниках. Они свято верили в конец Света и подсчитали, сколько пройдёт месяцев, недель, дней и часов до 7000 года от сотворения мира, когда нагрянет конец Света. Такое математическое действие как деление ценилось очень высоко и человек, владеющий этим искусством, признавался, чуть ли не гением! Кирик был среди них. Христиане, приверженцы теории конца Света избегали деления вследствие своего религиозного фанатизма и по этой причине делали большие ошибки в вычислениях високосных годов. В итоге  все расчёты получались с большими погрешностями. Кирик исправил эти ошибки благодаря делению. Болгарские христиане,  не верующие в бесконечность мира подсчитали, что конец Света придёт в 1492 год: «Зде  страх, зде скорбь. Аки в распятии Христове сей круг быть, сие лето и на конце явится, в неже чаем и всемирное твое пришествие». Кирик поправил: конец Света, если такой будет, наступит в 1470 году, сам в это пророчество  не поверил, но ошибку исправил.
 Он продолжал читать и изучать Иоанна Экзарха и нашёл замечание о точном времени рождения человека замечательной философией. Вот что его заинтересовало: «Сколько шестидесятых долей протечёт в этот небольшой промежуток времени, в какой момент ребёнок может родиться?  Ведь звёзды могут поменяться в миг и тогда предсказать будущее ребёнка, если не угадать это мгновение, может поменяться. В дальнейшем неправильный прогноз по звёздам может привести к неправильному лечению этого  заболевшего человека.  Составляющим гороскоп, необходимо определить не только в какой из двенадцати частей неба  находится звезда, но и знать, в какой из шестидесятых долей двенадцатой части, на которые, подразделяются первые шестидесятые доли, находится звезда. И такое же точное и неуловимое определение краткого момента времени, говорят составители гороскопа, нужно произвести для каждой из планет, чтобы найти, какое расположение они имели по отношению к неподвижным звездам и каков был их образ по отношению друг к другу в момент рождения младенца. Те, которые изобрели генетлиалогию, уразумев, что в большой отрезок времени от них ускользают многие из образов, полученных от расположения звезд, заключили измерение времени в возможно более тесные рамки, потому что даже быстрее, чем за один миг. Как сказал Апостол — «в мгновение ока», время, потраченное на то, чтобы моргнуть один раз. Именно в это микроскопическое время может произойти большая разница между родившимися детьми. Родившийся в тот момент будет властителем города, владыкой народа, очень богатым и сильным. А тот, кто родится в иное, следующее  мгновение, будет нищим и просящим милостыню, станет скитаться от двери до двери». Так рассуждал Иоанн Экзарх.   Поэтому, исходя из вышеизложенного, он даёт следующий совет: зодиакальный круг нужно разделить на 12 частей (ибо солнце за 30 дней проходит двенадцатую часть так называемой неподвижной сферы), каждую двенадцатую часть разделить на 30 частей. Потом каждую такую часть  разделить на 60 частей, из которых каждую раздробить еще на 60. 
«Так как невозможно точно определить время рождения, а замена одного момента другим делает ошибочным все рассуждение, то заслуживают хулы те, кто занимается этой лженаукой, и те, которые, разинув рот, глядят на них, как будто могут увидеть, что случится с ними». Так написано у Иоанна Экзарха. Астрология интересовала Кирика для составления лечебных гороскопов, но, похоже, что эту историю он взял за основу,  на которой решил возвести математику как науку, практически, оторванную от предметного мира и посвятить эту часть трактата  таким же математикам, как и сам.  Здесь он не обсуждает задачи повышенной сложности, связанные с предметным миром, он выносит на обсуждение абстрактную науку математику. Ведь в бытность Кирика непостижимо для разума  было отделять числа от конкретного предмета,  если, предположим, три, то чего? Рядом должны быть предметы, например три яблока.  Даже просто, детские  считалочки привязывались к непонятному слову: «раз-разы, два-двазы, три-тризы…», но надо отдать ей должное: приставку к числам можно уже назвать абстрактной. Молодой учёный расширил математику  как науку на примерах операций с малыми дробными числами, показал, что в математике могут существовать, возможно, и для школяров не только задачи, но и  абстрактные примеры. Он не раскрывает секрет вычислений, но бросает вызов учёным математикам раскрыть этот способ деления числа.
Кирик использует  условное опорное слово «часики», начиная со слов:
«Да будет известно, что это исчисление написано в 6644 году от Адама».
21.  О дробных часах каждого дня. Это же пишем для любителей мудрости и для желающих всё хорошо усвоить, о так называемых дробных часах;
как будет их 60, они составят день, так как во дне 12 часов, а в
каждом часе 5 дробных часов, также и ночью.
22.Вторых же дробных в одном первом дробном часе 5, а во дне их 300.
23. Также и третьих дробных в одном втором дробном часе 5. А во дне их 1500.
24. Четвертых же дробных в третьем дробном также 5, а во дне их 7 500.
25. Пятых же дробных в четвертом дробном 5, а во дне их 37 500.
26. Шестых же дробных в пятом дробном – опять-таки 5, а во дне их 187 500.
27. Из шестых дробных получаются седьмые дробные, из одного 5. А седьмых дробных часиков в одном дне 937 500, столько же и в ночи.
 Больше же этого не бывает, то есть от седьмых дробных ничего не получается.
Если у Экзарха речь идёт о подсчёте градусов прохождения звёзд или в целом знаков Зодиака, то в трактате у Кирика другое прочтение: математическое действие, а точнее, дробление чисел. Первых дробных часиков во дне   60 фракций». И тут же дополняет информацию, что во дне их 12.  Кирик, узнал, что час, во всяком случае, астрономический состоит из 60 фракций (градусов) и это число легко делятся на 5. На Руси таблицы умножения по Пифагору, вероятно ещё не знали, а вот способ деления на 5 было. Этот оригинальный русский способ вычисления методом раздвоения числа и его последующего умножения на десять, не имеет аналогов ни в западноевропейской, ни в восточной математической школе.














№  Комментарии  Кирика о дробных часиках
Деление числа   на 2 * 10 Умножение и деление на 5 №
1 Первый дробный часик
 (12 : 2) *10 = 60 12*5=60      60 : 5 = 12
7
2 Вторых же дробных в одном первом дробном
(60 : 2) *10 = 300 60*5=300    300 : 5 =60
6
3 Третьих дробных в одном втором дробном
(300 : 2) * 10 = 1 500 300*5=1500
1 500 : 5 =300
5
4 Четвертых же дробных в третьем дробном
(1500 : 2) *10 = 7 500 1500*5=7500
7 500 : 5 =1500 4
5 Пятых же дробных в четвертом дробном
(7 500 : 2) * 10 = 37 500 7500 * 5 = 37500;          37 500 : 5 =7 500 3
6 Шестых же дробных в пятом дробном
(37 500 : 2) * 10 = 187 500 37500* 5 = 187500;         187 500 :5 =37 500 2
7 Из шестых дробных получаются седьмые дробные (187 500 : 2) *10 = 937 500 187500 * 5 = 937500
937 500 :5 =187 500 1
«Боле же всего не бывает, рекше не рождаются от семи дробных»,  Он исследовал 6-уровневый абак. Продолжим вместо Кирика, и получим восьмой часик:
8 Из седьмых дробных часиков получается  восьмой часик.
(937 500 : 2)*10 = 4 687 500 4 687 500 : 5 =937 500
1/937500 или 1/5 в 7 степени или 46 миллисекунд.

     Излагая трактат, Кирик демонстрировал математические способности. Он «жонглировал» вычислениями, употребляя в расчётах для его времени космически огромные числа от тысячи до десятка тысяч.  Иногда употреблял свои придуманные названия больших чисел, например, 100 000 он называет, не как принято на Руси «легион», а «несведи» как понятие «несчётный», «несоизмеримый». Он разделил «часик» на столь малые частицы, что от него, практически, ничего не осталось.
Эта часть «Учения» воспринимается отдельно и может иметь несколько или одну из целей для подсчета
1. Лечебного гороскопа;
2. Нахождения «мгновенья ока» во времени.
Или:
3. Демонстрацию счёта с абстрактными числами, не привязанными к предметам;
4. Демонстрацию своих математических способностей в карьерных и честолюбивых целях.
Казалось, что Кирик даже испытывал чувство превосходства над своими коллегами математиками, и как видно из трактата, приглашал их к состязательности. Он зря надеялся на похвалу и повышения по карьерной лестнице. Проделывая фокусы с мелкими дробными числами, он связывал трактат с должностью эконома при монастыре, это его вдохновляло, об этом он мечтал, и ещё желал от воображаемых читателей-мудрецов восхищения о его знаниях в области математики и астрономии. Он ждал, что его знания кому-нибудь пригодятся, но тщетно.
Несмотря на то, что в трактате у болгарских семитысячников Кирик нашёл и исправил массу математических ошибок, трактат имел большой успех и много переписывался, «Учение» Кирика переписывалось меньше, ибо нет пророка в своём отечестве. Купцам да боярам хотелось иметь красивую иностранную книжку для престижа, а не для чтения, ну, не покупать же «Учение», которое написал голозадый Кирса, что жил на соседней улице?
Тем не менее, «Учение» становится ценным произведением, характеризующим общий уровень современной Кирику математической школы. Если говорить в целом о трактате, то одно из научных достижений Кирика состоит в том, что он создаёт таблицу пасхалий для юлианского календаря, корректируя повторяющиеся числа через каждые 19 лет с учётом високосных годов. Кирик первый известный на Руси учёный, кто изложил понятия о календаре, базирующиеся на математической основе. Кроме того, он первый на Руси, кто написал светский научный трактат, не опираясь на теологию, первый продемонстрировал свои способности в области абстрактной математики.  Благодаря его записям, потомки имеют представление об уровне науки во времена жизни учёного. Он первый и единственный из русских учёных, чья работа была опубликована в Европе, но это случилось гораздо позже.

Среди книжников числолюбцев находились любители и знатоки календарных таблиц по руке. Каждый сустав был обозначен буквой, которая в свою очередь указывала на тот или иной календарный знак. У книжников появляется свой словарь: «указующий (солнечный) перст» «держать лето в руке», «рука рождению или ущерблению Луны», «рука Иоанна Дамаскина – круг Солнцу», или «о боевых часах како их учитать по руце».Человек, знающий множество способов чтения по руке, считался просвещённым, «философом». Кирик лишь осваивал эту науку, но слухи о невероятном знании непохожего на остальных своим страстным увлечением математикой монашка, уже прокатилась по монастырю. И когда настали пасмурные дни, Луны давно не было видно, братья с любопытством его спросили:
 – А ще, егда небо тучами затянуло, можно по руце сказать рождение али ущерб Луны?
Кирик решил слукавить. Он знал, что ещё три дня назад Луна пошла на ущерб. Для пущей важности он посмотрел на свои ладони и, сделав серьёзный учёный вид, сказал:
 –Луна в ущербе на две четверти. Вечером увидите, благо, небо сегодня ясное.
Чернецы новгородские сразу смекнули:
 – Можно биться об заклад?
Кирик развёл руками:
 – Можно биться даже с бесами. – И тут же перекрестился.
Монахи следом тоже чинно опустили глаза и тоже перекрестились. По монастырю прошёл слух о предсказании Кирика, и вечером вся братия вышла во двор смотреть на Луну. Она действительно, была в ущербе больше чем наполовину. Все восхитились предсказанием монашка, он заслужил уважение, несмотря на свой молодой возраст. С другой стороны его знания возымели и обратный эффект. Те же монахи после слов восхищения начали возводить на Кирика хулу, он всё слышал из открытого окошка своей кельи:
 – Вот, ежели, он сам с бесами связался? Может такую епитимью на себя выбрал, мол, не прощу себе, пока не изучу «в руце лето»?
Другой голос спросил:
 – Почему ты решил, что он связался с бесами?
 – А ты попробуй, осиль эту грамоту без потусторонних сил! Слухи ходят, сказы всякие, что ежели через чур грамотный, знать нечистая помогает, – ответил первый.
Другой шепотом добавил:
– А за чуром черти водятся.
Это стало неопровержимым доказательством связи Кирика с нечистой силой, пока среди сплётников не раздался голос разума:
– Оговорить легче. Поди, открой книгу да разберись в этой науке.
Кирик в своей келье беззвучно смеялся: розыгрыш удался.
Неизвестно, сколь бы ещё они перемывали ему косточки, но появился иеромонах, следящий за дисциплиной. Болтуны быстро организовали круг и начали читать одну молитву по условной команде. Иеромонах похвалил и сделал замечание:
 – Хорошо, что читаете молитву, но лучше разойдитесь по одному, – потом напомнил монотонным занудливым тоном: – Если вы забыли, то напоминаю: монах происходит от греческого слова и означает «один».
 Собираться и пустословить на территории монастыря  строго воспрещалось.

5. «Писал же в Великом Новгороде я, грешный монах…»

Как только потеплело, в Новгороде начал готовиться бунт. Бояре приглашали на стол Всеволода Мстиславовича, который не чаял вырваться и окончательно править в Переяславле. Народ же напротив, хотел избавиться он этого князя, и просить на стол Святослава Ольговича.
Всеволод в боях проявлял себя не с лучшей стороны: давал противоречивые приказы и вместо мира получил ещё большие беды. Междоусобные войны беспокоили горожан и крестьян. Князья дрались между собой за каждый клочок земли, который приносил в их казну деньги. Вот и сейчас, собрались на поле брани воины сразу трёх княжеств – киевского, черниговского и новгородского. Нифонт не раз предупреждал и убеждал каждого князя о глупости затеянного кровопролития, что эти войны приводят к новым войнам и что надо всё решать миром. Когда же князья его ослушались и всё же сошлись на поле брани, туда  прибыл сам Нифонт, встал между ними и произнёс речь, устыдившую каждого из князей, и, конце концов, заставил их сложить оружие. На самом деле, эти события разворачивались не так героически, как старательно выводили на пергаменте летописцы, но как не крути,  миротворческий акт в этой истории Нифонт всё же, оставил. Кровопролитие было остановлено, да и то после смерти посланника Всеволода Мирослава. 

Совершая грех насилия над княжеской семьёй Всеволода, Нифонт поддержал народную идею и посадил на время в тюрьму князя и его  домочадцев для их же блага, и предложил  ухоженное жилое подвальное помещение на территории  св. Софии. Оберегали  княжескую семью тридцать вооружённых новгородцев. Под стражей  Всеволод  просидел с 28 мая по 15 июля. Народ опасался, что князь Всеволод со своим семейством   убежит в Переславль,  а если Святослав не прибудет, так мальца Владимира одного в залог оставили и более того,  новгородцы приняли его на стол  и единственного не отпускали.
Это и другие события подробно описывались. Новгородское летописание, велось еще с XI в. По поручению новгородского епископа Нифонта пересмотреть  политические установки прежнего княжеского летописания. Из летописи была изъята начальная часть «Повести временных лет» третьей редакции (до статьи 1074 г.) и заменена текстом «Начального свода», а оставшаяся часть «Повести…» существенно сокращена. Причина этой замены заключалась в том, что именно «Начальный свод» открывался предисловием, содержавшим осуждение князей, разоряющих Русскую землю поборами, упрекавшим их в «ненасытстве» и алчности. Этот тон предисловия как нельзя более подходил к политической ситуации тех давних лет, когда князь Всеволод Мстиславич был изгнан и Новгород стал республикой. Сам же Нифонт негласно стал во главе боярского правительства.  Князья с тех пор приглашались вечем, их роль  в управлении Новгорода становилась, существенно ограничена. В их обязанности входила защита от внешнего врага и решение прочих военных конфликтов.
Пользуясь  полнотой  власти без князя, Нифонта не устроили княжеские летописцы. Он решил  собрать грамотных монахов, устроить им экзамен,  а самых талантливых привести  в должность епископских летописцев.
Тёплым летним  вечером посыльный монашек от  Нифонта, добравшись до Антоньева монастыря, добился аудиенции с игуменом и, склонив перед ним голову, после приветствия смиренно пролепетал:
 – Я, грешный монашек Прокопий, с посланием от Нифонта, епископа нашего и величайшей просьбой.
Послание и просьба крайне удивили Антония, и он по-мужицки крякнул:
 – Слушаю.
 – Писарь нужен. Чтобы грамотным был, чтоб погодные записи делать умел, не вмешивался в политику, но мог дать хороший совет. Велено его забрать на вразумление, а пишет пусть, где хочет. – Посыльный потоптался, стесняясь продолжить дальше, но не решился и сочинил на ходу:
 – Нифонту нужен не просто писарь, а  начитанный человек.
– Так есть же княжеский летописец, чем не угодил?
 –Это не в моём разумении. Он собирает грамотных монахов,  потом даст им задание и  выберет кого на должность епископских писцов. 
Антоний понял, что нужен человек, умеющий писать достойно, достоверно и убедительно, а ещё знал астрономию. Он подумал: «пусть знает, какие таланты у меня водятся» и приказал послушнику Игнатию привести к нему Кирика. Через несколько минут, тот уже стоял  в келье игумена.
 – Воспринимай это как приказ или мою личную просьбу, – начал Антоний издалека, но получилось близко и как-то по домашнему: – сейчас отправишься в Софию  к Нифонту, сопровождающий всё тебе объяснит, да оденься тепло, горло не застуди, глашатый, – добавил он по-отечески.
Кирик сумел сдержать радость, Антоний не заметил, и это была ещё одна радость. Все уже собирались уходить, как настоятель вернул посланника:
 – Погодите, вспомнил! Игнатий, принеси настойку на берёзовом соке от простуды.
Послушник тот час принёс из погребка небольшую корчагу. Антоний торжественно передал его гостю:
 – Это для Нифонта, принимать по три глотка на ночь. Да передай от меня слова с наилучшими пожеланиями здоровья, силы духа и послушания паствы.
Гость взял корчагу, поблагодарил Антония и вышел из кельи вслед за Кириком.
По дороге посланник рассказал об оказии, случившейся с  княжеским летописанием, и Нифонт теперь хочет взять писарей под своё крыло. Он ещё обранил что-то  по поводу исправления  в летописи.
– У вас что, среди монахов своих писцов не нашлось, – ради интереса спросил Кирик.
 – Вопрос не в этом. Нифонту нужен человек, далёкий от политической жизни, такой, что бы ни вашим, ни нашим и ещё, чтоб начитанным был. Он любитель философских бесед.
Кирик выслушал посыльного и, узнав о переписывании истории города, приготовился не к святому летописанию, а к грешному делу святой церкви, осознав это, он  перекрестился но, несмотря на всё, был рад сближению с епископом. Кирик был наслышан байками о его  крепком мужском характере, и в чём-то он хотел быть похожим на него. Притягивала необыкновенно убедительная речь епископа, его начитанность. В мыслях Кирик часто сопоставлял себя с ним и находил даже общие черты характера. Он завидовал, если верить молве, способности Нифонта своими речами собирать около  себя людей, будто вокруг него мёдом помазано и одновременно удивительное умение держать дистанцию, и не доводить отношения с подчинёнными до панибратства. Как он так делает? Удивлялся Кирик.
Наконец епископ пригласил к себе писцов в свою резиденцию  и поручил пересмотреть установки прежнего  княжеского летописания.  Вначале он подумал о переписывании некоторых статей, но затем обратился с другим указом:
 – Сделать пересмотр всего летописного свода. Осилите?
 – Осилим с божьей помощью, – отвечали монахи нестройным хором.
На выходе монахов из епископской резиденции, он окликнул Кирика, тот по уставу обернулся, сделав поклон, и остановился. Нифонт сел за стол, облегчённо вздохнул, будто поймал добычу и спокойно заговорил:
 – Слышал я твой хор в Антониевском монастыре. Славно поёте. В нашей святой Софии такого нет. А голоса-то как подобраны!
Кирик стушевался, опустил глаза:
 – Мой грех, отче, не суди строго. Ходил по поганым игрищам, искал голоса.
 – Да я не о том, – отмахнулся Нифонт. – Правильно ты делал, что искал, пусть даже в таких местах, дело богоугодное, – он сделал паузу, посмотрел на Кирика так, будто решил загадать загадку: – можешь здесь организовать такой хор, певчие, поди, все городские?
 – Да, твоя правда.
 – Вот и хорошо, далеко идти не надо. Всё под боком.
Кирик немедля после разговора с Нифонтом разослал иноков по нескольким  знакомым адресам, где проживают певчие, те пошли за остальными, к вечеру все явились в св. Софию. Ему самому было интересно проверить звучание голосов под куполом собора.  Хор в полном составе собрался ко времени вечерни. В первое же воскресенье на литургии сопрано, тенор, бас и баритон в правильных пропорциях творили с прихожанами настоящее волшебство. Все слушали, затаив дыхание, глядя куда-то под купол, как будто под эти божественные звуки должен спуститься сам Господь, простирая к ним руки.
Кирик ещё несколько дней не мог подойти к работе над летописью и рад был заниматься хором как никогда. Он не верил, что грешное  пишется с божьей помощью,  однако, сослался  на то, что он человек подневольный и в один прекрасный день сел за изучение предмета своего труда. Он составил хронологическое пособие и начал основательный пересмотр всего княжеского летописания Новгорода. Еще несколькими днями раньше от секретаря Нифонта  получил  задание на переписывание небольшого фрагмента летописи, надо было заменить пару листов, изложив несколько другую  историю о Всеволоде Мстиславовиче. Место для работы  было предоставлено, и Кирик  сел за конторку. Он уставился на чистый пергамент, в голове не было ни одной подходящей мысли. Он искал первое слово, которое, как  надеялся, потянет за собой всю остальную статью, задаст ей основную ноту и слово потянется за словом. Да, «Вначале было слово», вот истина!» Он потёр руки, как бы стирая с себя плохие мысли, встал, прогулялся взад-вперёд по келье – это  был  его гимнастический ритуал, после чего опять с божьей помощью принялся писать. Он пытался что-то кардинально переделать но, похоже, всё сводилось к серьёзной коррекции текста. По велению властного епископа, Кирик, по сути, вмешался в историю Новгорода. Задуманный пересмотр фрагмента летописи писался быстро. Он не позволял историческим описаниям растекаться на словеса, по причине математического склада ума сокращал текст, оставляя одну суть. Наконец работа была  окончена в короткие сроки. Исторические события были представлены сухим документом.
«В 6644 году, в 14 году индикта, Новгородцы призвали псковичей и ладожан и решили изгнать своего князя Всеволода.  28 мая решено посадить его с женою, детьми и тёщею в епископский двор. Стражи охраняли их денно и нощно с оружием – 30  человек. И сидел 2 месяца. И выпустили из города 15 июля, а Владимира, сына его, задержали.
А говорили о таких провинностях:
1. Не заботился о смердах.
2. Зачем ты хотел сесть в Переяславле?
3. Ты ушёл с поля боя прежде всех.
А кроме того много его вины: сначала он велел нам, как говорилось, заключить союз с Всеволодом, а потом отступить от него велит!
И не отступили от его, пока не пришел другой князь».
Новгородское летописание отличалось стилистической безыскусственностью, это естественным образом  сочеталось с простотой и «демократичностью» содержания, пишут по-деловому, суховато, избегая рассуждений и толкований. Более сдержанно излагают новости  о местных событиях, редко, но  упоминая о других русских княжествах. Летописцы других монастырей  переводят много пергамента, описывая в красках исторические, а то и  бытовые события. Даже о небесных знамениях, стихийных бедствиях, голоде, природных явлениях, как правило, дававших средневековым хронистам повод к мистическим рассуждениям.
Дописав последние строчки летописи, Кирик добился аудиенции с Нифонтом, бережно свернул пергамент и отправился в его резиденцию. Зайдя в просторную  келью епископа,  монашек склонил голову в поклоне:
 – Здравия на многие лета!
 – Да и тебе не хворать, – отблагодарил его Нифонт, – с  чем пожаловал?
Кирик решил,  обращаться к епископу официально, соблюдая этикет, но с ненавящевым намёком на знакомство.
 – Я, дьякон  и доместик Антоньева монастыря Кирик, если ты меня, грешного помнишь,  написал  недостающую часть летописи.
И далее, не  смея даже слова вымолвить, дрожащей рукой протянул епископу  исписанный пергамент. Кирик понимал, что если статья не понравиться, его карьере не начавшись, придёт конец. Для него сегодня  был судьбоносный экзамен.
 Нифонт взял этот уже исторический документ, повернулся к окну и замолчал. Кирик застыл в ожидании.
– Похвально, – заметил Нифонт через несколько минут после прочтения, – без лишней витиеватости, коротко и ясно по пунктам, – он прошёлся в полном молчании до своего кресла у стола с чудно выточенными ножками, внимательно посмотрел в глаза Кирику и наконец спросил: – Ну, а чем ты занимаешься, в своём монастыре?
 – Пишу, грешный, «учение о числах».
 – И что там?
 – К примеру, как вычислить пасхалии, другие математические задачки…
Уши Нифонта согревали учёные речи. Он уже давно хотел иметь в своей свите какого-нибудь  смышлёного  монашка, желая  сделать его своим летописцем, а тут сам пришёл.
 – Благое дело вычислять пасхалии, а ради чего  математические задачки?
  Кирик взирал мимо епископа  и  не знал, что ответить, наконец, сказал так, как душа захотела:
 –Просто занимался математикой, религиозных запретов не нарушал.
Нифонт улыбнулся:
 – С тобой, смотрю, не стыдно будет присутствовать на церемониях в Константинополе, в Киеве предстать перед митрополитом. Я так думаю, отныне будешь  меня сопровождать.
Он лукаво улыбнулся и спросил:
 – Не против?
 – Почту за честь, – сухо, но с  долей восторга ответил Кирик и, вспомнив, что нужно склонить голову, поклонился.
Как-то на неделе по надобности он зашёл в библиотеку, что при св. Софии. За столом сидел старец. «Да не тот ли это молодой когда-то монашек к которому я прибегал после уроков полистать книги?» Он вспоминал, как его зовут, но не смог и начал разговор с вопроса:
 – Ты помнишь отрока Кирсу, что приходил к тебе книжки почитать?
Библиотекарь обрадовался:
 – Конечно, помню, любопытный малец был. Да не ты ли это? – Он прищурился и приготовился ждать ответ.
 – Да, это я, был Кирса, теперь Кирик.
 – А  я, Василий, если забыл, напоминаю.
Деликатность библиотекаря подкупила Кирика. Старик, узнав, что собеседник увлекается астрономией, заметил:
 – Я уже стар, плохо вижу. В лето  шесть на три  десяте   под первым днём июня не записал солнечное затмение, не заметил, пасмурно было. Из Лаврентьевского монастыря получил известие, да толку с того!
 – Как же! Есть толк: как Солнце пошло, через какие города, насколько наполнилось тьмою, но уже всё кануло в лету.
Разговаривая, Кирик внимательно осматривал полки с книгами:
 – Много ли новых книг приобрели?
 – Много. Да больше религиозного толка. Печётся Нифонт о душе своей паствы, – Василий как-то неловко по-стариковски поднялся со стула, подошёл к книжной полке и коснулся рукой  корешка книги:
 –  Иоанн Постник пользуется в монашеской среде большим спросом.
 –Да, интересная вещица, она есть и в нашем монастыре.
Василий улыбнулся, кивнул головой и продолжил:
 –А ещё есть одна книжица «О злой судьбе»,  она, я так думаю, должна тебя заинтересовать.
Старик увлёк Кирика пройти вдоль самого последнего книжного ряда, будто прятал эту книгу от посторонних глаз, в первую очередь от Нифонта и указал пальцем вниз: – Вот!
Кирик потянулся за рекомендуемой рукописью с вопросом:
 – Почитать можно?
 – Я  не только поглядеть на неё тебя подвёл. Её можешь тайком взять в келью и почитать.
Кирик был счастлив. Он взял  запрещённую литературу и спрятал её в широкий рукав, и пока они говорили о политике, теософии, астрономии, книга согревала его мечту о прекрасном вечере за чтением.  Они говорили много, Кирик  смотрел в окошко, из которого часто наблюдал ещё, будучи школяром, за людской  суетой перед собором, видел себя, убегающего домой по этой,  до сих пор протоптанной дорожке.
Теперь Кирик часто сидел в библиотеке, склонившись над книгами, много и усердно  читал, что-то записывал.

19 июля 1136 года, в ясный летний день новгородский люд с крестным ходом встречал Святослава Ольговича. Он со своей свитой задерживался, и народ в долгом ожидании прятался в тень под деревья и строения. У дверей св. Софии вместе со своим хором и братией скучал и монах Антоньева монастыря болезненного вида худощавый дьякон и доместик Кирик. Разговаривать между собой монахам строго воспрещалось, тем более на виду у епископа. Они переглядывались, подавали свои знаки и символы, таким образом, украдкой общались. Кирик, скуки ради, посмотрел на небо и вдруг оживился: он увидел необычайно редкое астрономическое явление: солнце и убывающая 19-ночная луна. Надо сказать, что новгородцы умели и без мудрецов определять день месяца по возрасту луны. Такие лунные календари даже назывались народными в отличие от «книжных» или церковных. Побледневшая на солнце почти полная ночная красавица луна, лишилась своей собственной части, равной четырёхдневному серпу, что указывало на 19 число.  Невероятно! Оба светила – солнце и луна  присутствовали на торжестве, но главное, 19-е число книжного месяца приходилось на 19-е число лунного месяца. «Вот тебе и тридевятое царство в тридесятом государстве», – подумал Кирик. 
Вскоре толпа оживилась, все смотрели в сторону ворот Детинца. По всему было видно, что князь со своей свитой подъезжал к  собору святой Софии. Новгородцы рукоплескали, выкрикивали лестные слова, крестили, благословляли на престол. Святослав остановился у входа в св. Софию, обратился к народу. После его вдохновенной, но короткой по-военному речи, хор Кирика  запел во славу новоявленному князю. Святослав ещё насколько минут верхом на своём белом коне погулял перед восторженной толпой, что-то выкрикивал, приветствуя толпу, после чего оруженосец забрал под уздцы молодого жеребца и князь со своей свитой скрылся за дверью собора.
Кирик, возвратившись  в свою келью, с наслаждением описал положение Солнца и Луны. Какое редчайшее совпадение! Солнечный и лунный круг сошлись в одно время, в один  благословенный день!
Его охватила эйфория счастья:
– И вот что чудесно и дивно и памяти достойно! – Восторженно процитировал он фразу из  какого-то сказания, но подумав, предположил: «по-моему, это сказал Мономах».
Это чудо и диво он записал в Новгородской 1 летописи: «прииде Новугороду князь Святослав месяца  июля в 19 преже 14 каланда августа в 3 часа дня, а луне небесной в 19 день. По астрономическим расчётам около 8 часов утра 19  июля 1136 года в Новгороде 19-дневная луна была ещё над горизонтом».
Вечером, уставший от суетного дня Кирик в своей тесной келье ещё был под ярким впечатлением уходящего дня. Икона Богоматери, на которую он сейчас смотрел в упор,  направила  его взор на стопку листов своего научного труда. Он решил запечатлеть небесное явление. «Сегодня в трактате я поставлю точку», – решил Кирик и вспомнил рассказ Могуты о римской традиции надгробных надписей в годах, месяцах, неделях, днях, часах.
Он  осмелился оставить и своё имя город, в котором родился, вплетая в нестандартное астрономическое  событие 19 июля 1136 года: Писал же в Великом Новгороде я, грешный монах Антонова монастыря Кирик дьякон, регент святой церкви богородицы при греческом царе Иоанне и при князе Святославе сыне Олега в первый год его княжения в Новгороде, а от роду в год тридцатый (да продлит  господь ему года). И ещё при епископе новгородском боголюбивом Нифонте. А от рождения моего до настоящего времени 26 лет, а месяцев 312, а недель 1354, а дней 9500 без трёх дней (т.е. 9447), а часов113960 и столько же ночных.
Кирик вычисляет, сколько от своего  дня рождения прошло лет,  месяцев, недель, дней и часов до  даты, пожалуй, самой счастливой для учёного, как с исторической, так и с астрономической точки зрения.
Ему хотелось показать своей семье его первый научный  труд, он помнил обиду, когда отец махнул на него рукой, мол, ничего из тебя не выйдет.  Сейчас Кирик сел написать ему письмо, опровергающее  неверный  прогноз. После традиционного приветствия, с чувством укоризны обратился к отцу: «Ты мне не верил». Далее написал название трактата и подписался так, как это сделал в  Летописи в качестве доказательства своих способностей. Ульяна ту бересту хранила, часто перечитывала и плакала над словами: «Писал же в Великом Новгороде я, грешный монах…»
Кирик составил летописную статью о прибытии Святослава Ольговича в Новгород восторженно как наступление новой эры в политической жизни горожан. Смута в Новгороде закончилась тем, что просьба народа была удовлетворена. Нифонт не успел на радостях перекреститься, как началась очередная смута. Вопреки ожиданиям  новгородцев, княжение Святослава в Новгороде оказалось неудачным. Он был чужаком в тайно сложившимся клане бояр с Всеволодом Мстиславовичем. Они толкали его на княжение, и когда тот приезжал в Новгород, горожане восстанием выталкивали его обратно. Святослава тоже не носили на руках, даже сам  Нифонт недолюбливал его, особенно после одного инцидента с браком. Тридцатилетний Святослав посватался к 18-летней боярышне, обратился к епископу с просьбой обвенчать, но услышал отказ. Причина отказа состояла в том, что боярышня была замужем и отобранную от живого мужа жену второй раз с другим грех венчать. И всё же Нифонт в этой ситуации повёл себя по-божески и высказался довольно нейтрально: «Не достоить ея пояти». Он приказал обойти варварский поступок князя, и по Новгороду поползли слухи, мол, отказ венчания епископом вызван причиной родства князя и боярышни Катерины так звали его возлюбленную. Какого родства, близкого или дальнего, не уточнялось, грех, тем не менее, обретал интригующие очертания. Если поискать в истории боярской семьи, то родства вовсе не было, но, если захотеть, родственников можно найти и «на седьмом киселе». Князь обиделся на Нифонта, и быстро нашёл выход из положения: его с Катериной, обвенчал в домовой церкви более сговорчивый черниговский  священник.  Такое венчание новгородцам оказалась не по сердцу, и большая часть народа его не возлюбило. Этот поступок Святослава напомнил всё того же царя Ирода.  Кирик вспомнил свой грех уже с замужней Алёной и вновь, как много лет назад был солидарен с Иродом и со Святославом, и дивился, как  в жизни всё повторятся, и  стоит вроде как посередине между царём и князем с жёнами, и только он один без Алёны и  в монашеской рясе. А ведь так же хотелось бы!
 Серьёзный труд не делается сам собою. Упорство и усердие – не последние помощники, но от кропотливой работы, сидя в одной позе над летописью, разболелась спина, глаза слезились от перенапряжения. Он посмотрел в окно. Там была солнечная сентябрьская погода, захотелось немного размяться.
Кирик прохаживался по липовой аллее неспешным широким шагом и кожаными ботинками играючи подбрасывал осенние листья. Заложив руки за спину, он смотрел вниз и, в мыслях, кажется, что-то вычислял.
 –Кирик! – Окликнули его, – тебе письмо!
Он оглянулся и вернулся назад, навстречу бегущему к нему послушнику.
 В этот день он получил послание от неизвестного учёного-математика, которого с иронией называл «промузг» и «числолюбец»,но он, вероятно, был человек высокого ранга, потому что вёл с ним переписку инкогнито, «может, иеромонах, а может, и сам игумен?» – Думал Кирик и на всякий случай был с ним крайне вежлив. Известно, что письма приходили из Кирилло-Белозёрского монастыря. В корреспонденции неизвестный учёный касался разночтений в вопросах подсчёта поновлений земли, неба, моря и воды. Кирик его поддержал и изложил свои подсчёты от Адама, и указал на причину разночтений. Здесь учёный обратил внимание на «Шестоднев», где упоминаются поновления стихий, привязанных к всемирному потопу, но всё это он считал помесью греческой философии с современной ему ересью.
Кроме астрономических и календарных вычислений его увлекали задачки для школяров, но особенно обращал внимание на корреспонденцию, касающуюся нестандартных задач и с интересом поддерживал переписку с учёными-монахами, владеющими счёту на абаке. Они, в том числе и Кирик, делились остроумными задачками, и как подобает математикам, тексты их были рационально сжаты до нескольких слов. Одна из задач была записана на бересте: «Без двоу тридесяте ко сту во просемо. А в дроугемо: Р: бе щетыре». Перевод: «Без двух тридцать к ста в простом. А в другом: сто без четырёх». Ответ: в первом случае -128, во втором случае -96.
Русские «числолюбцы» уже пытаются моделировать «симметричность» структуры чисел, вычисляя на абаке допустим, числа 96 и 69 почти волшебным способом: перевернуть выложенное на абаке число «вверх ногами». Кирик как «числолюбец» был в центре увлечённых вычислениями на абаке. В его поучительной манере в «Учении», он вполне мог принимать участие в составлении учебников математики для школяров, чем и занималась научная братия при монастырях.
Удачно складывались для карьеры Кирика дела: он постепенно   уходил из замкнутого бесперспективного Антоньева монастыря,  не забывал совсем, иногда по праздникам навещал со своим хором. Здесь, в св. Софии, центре Новгородской республики было больше простора для интеллектуального совершенства: библиотека, политические и религиозные собрания, поездки в другие города. Пригретый епископом, монашек помышлял и о карьерном росте. Поговаривали, что своё «Учение» он написал, имея замысел получить должность эконома, вот и демонстрировал, дескать, свои математические способности и карьерная лестница повела его вверх.
Нифонт произвёл дьякона Кирика в сан иеромонаха, что соответствовало званию священника. Теперь ему было дозволено исполнять все церковные службы, куда входила исповедь и евхаристия. Он старался ревностно исполнять обязанности исповедника мирян и монахов. Его всерьёз озаботило повышение в сане, чего он от себя и не ожидал, нет, конечно, ожидал, но не полагал, что это станет главной целью его жизни.
Вечером Нифонт сидел в Софии, в небольшой келье с наглухо закрытыми окнами и дверями, опасаясь разъярённой толпы. Дьячки да монахи, которые покрепче, вооружившись дубинами да вилами, дежурили у двери. Один Нифонт был спокоен: после мягкотелого Иоанна, народ на него не пойдёт, народ чувствовал его властную руку. Он пригласил к себе Кирика для разговора. Молодой священник знал, что для него это своеобразный экзамен и его надо выдержать достойно, чтобы войти в высшую церковную свиту. Нифонт сидел в роскошном кресле, вцепившись руками в подлокотники, и делал вслух критические замечания, обращаясь к воображаемому князю:
 – Негоже в подконтрольном тебе городе свояков приживать, – возмущался Нифонт, – вот  первопричина конфликта. Скажу больше, посадские да бояре  настолько в деньгах купаются, настолько разбаловали своих родственниц  женскими цацками, что вообразили себя царьками. Бают, что сестра Завида Нежка упреками  заявляет, что не будет считать себя ему сестрой, если не будет выполнен её заказ.
Кирик плохо  откашлялся и хриплым голосом с иронией  добавил:
 –Попадись мужик на такую красавицу, в монастырь сбежит.  Да, а мятеж будет ещё долго, пока не придут князья из другой княжеской ветви.
 – Боюсь, что и это не спасёт. Мятежный народец! – Нифонт смотрел куда-то сквозь стену, кивал головой в знак согласия и продолжал: – Одно утешение: все согласны на посадничество Судилы  Иванковича. А князей, что с нашими боярами перекумились да свояками стали, гнать со двора.
Нифонт видел, как Кирик любую ситуацию умно раскладывает, сразу видны причины и последствия, обходит стороной в беседе то, что касается церкви и что неплохо, если бы он стал его советником.
Полностью отдавшись своим сладостным творческим помыслам, Кирик работал в своей келье,  но его спокойный и кропотливый  труд тревожили мятежи.  Они волной прокатилась по всему городу.
«Любовь» к князю сытыми боярами не заставила себя долго ждать. В том же году на Святослава было покушение сторонниками изгнанного Всеволода Мстиславовича. А было так: собралась братчина во главе с князем, и гостем пришёл лазутчик от сторонников Всеволода. Его узнал княжеский оруженосец Гришка и тут же скрутил ему руки и отвёл к князю. Он взял в плен и без того сдавшегося гостя. Оруженосец не хотел больших неприятностей ни себе, ни врагам.
 – Княже, будь осторожен, не ровён час шальная стрела тебя догонит.
 – Тебе откуда знать?
Договорить лазутчику не удалось. Эта стрела досталась ему.
Воины Святослава быстро оседлали своих коней и погнались на поимку того, кто стрелял. Одного из воинов ранило, но по глупой подсказке самого убийцы, был обнаружен, пойман и доставлен Святославу.
 –Ты почто убить меня хотел?
 –Прости, князь, человек я подневольный приказано, мне теперь смерть, хоть с твоей стороны, что со стороны Всеволода. А коль решите меня жизни, так сам виновен – он встал на колени перед Святославом, наклонил голову и приготовился к отсечению головы.
Святослав понял, что на его жизнь покушались новгородские бояре, желавшие видеть на престоле Всеволода.
В результате переворота в 1136 году князь Святослав лишается своих доходов и земли. Все владения с казной перешли к новгородскому епископу. Нифонт, добравшись до власти, не хотел видеть на столе ни одного князя, невзлюбил первого, после переворота назначенца на Новгород – Святослава. От князя Нифонт добивается для софийской казны устава о десятине, регулировавшего доходы в пользу церкви, но «Устав Святослава» ущемлял аппетиты епископа и был составлен к выгоде князя. Здесь указывается, что «князь и ин кто сильны новгородцев», но не называется епископ по понятным причинам, выгодным Нифонту. Устав Святослава был составлен в епископской канцелярии по признакам времяисчисления по индиктам – «В лето 6645 индикта 15». Запись делал Кирик. Внутренне он сопротивлялся самовластным законам Нифонта, но писал. Устав был продиктован интересами владычного двора, а не князя. Нарушителю устава угрожает кара от пострадавшего. Например, в купчей Благовещенского монастыря Антония Римлянина угрожает «мати божия», в уставе Святослава угрожает София. «Устав» Святослава, таким образом, можно назвать одним из завоеваний епископа, в котором князь проиграл, благодаря перевороту 1136 года.
Независимо от «Устава», конфликт между ним и новгородцами нарастал, началась междоусобная война. Посадский Костянин Микулчич и знатные бояре к нему примкнувшие, бежали к Всеволоду с просьбой вернуться на Новгородский престол. В самом Новгороде начались столкновения противников и сторонников княжения Святослава. Причиной тому послужило противостояние сторонников Всеволода. Они перекрыли пути караванов купцов с хлебом, и начавшийся голод в Новгороде спровоцировал бунт. Святослав решительно выступил, на вече, чтобы объяснить ситуацию и угомонить народ, но его речь была мягкой и неубедительной. Народ продолжал возмущаться, князь был бессилен что-либо предпринять. Новгородцы обыграли эту ситуацию в свою пользу: дома сторонников Всеволода были разграблены, гривны в сумме 1500, которые шли на содержание воинов были изъяты «даше купце крутиться на войну». Тогда же прошёл слух, что, де, Святополк идёт на Новгород, Всеволод скончался в Пскове и теперь Новгород осиротел. В связи с этими событиями, жену Святослава посадили в Варварин монастырь, сам князь 17 апреля 1138 года был изгнан из Новгорода, его схватили смоляне и стерегли в Смядыни, с посадским и его братом, пока не разрешится спор между киевскими и черниговскими князьями. Святослава отправили в Чудь, а бежавших – посадского Якуна Мирославовича с братом Прокопием поймали, привезли в Новгород, раздели догола, и в чём мать родила, сбросили в Волхов с моста. Оба уцелели и заплатили в казну 1100 гривен.
 И, несмотря ни на что, в Киеве решено было отправить на княжение в Новгород опять Святослава Ольговича. Сам князь не был в восторге от назначения на новгородский престол.
Нифонт был опечален: недолюбливал он Святослава: мягок и бескорыстен. С таким характером в князья не годятся. Свербела на душе и женитьба на молодой боярышне. Он смотрел в окно сквозь причудливо кованую решётку, голуби мирно ворковали на подоконнике.
 – Яков, позови-ка мне Кирика, – обратился он к послушнику, – а сам ступай, погуляй где-нибудь.
Через насколько минут Кирик вошёл в опочивальню Нифонта и сел в кресло по молчаливому указанию владыки. Нифонт любил общение с Кириком, он будто набирался силы, общаясь с молодым учёным.
 – А что говорят в вашей еретической среде, скоро ли конец Света?
Кирик на слове «еретик» перекрестился.
 – В чём грешны книголюбы?
 – Не принимаете вы византийского летоисчисления, всё заритесь на языческий март, вот, читай, что написал один из вашей братии в нашем же, Софийском соборе! – Он раскрыл летопись и зачитал: «начаток же сущих богослужебных книг в первые сентября месяца есть, в тот бо день начаток всего лета ради вин Греком мниться». –Он посмотрел в лицо Кирику, будто  эти слова перевернули мир, затем отвёл взгляд куда-то в пространство и на повышенных тонах закончил,  как съябедничал:  – а первое сентября «лето-продавцем» кличут.
Кирик сидел недвижно, не смея спросить: «уже ль ради вина греческого церковь продалась?» Потом вслух сам себя поправил:
– Не может наша святая церковь за вино продаться. Это дело купеческое.
Нифонт сидел угрюмо и молчал. Найдя поддержку и оправдание в лице молодого монашка, он успокоился, затем его грудь как-то легко по-молодецки вздрогнула:
–Так что там, с концом Света?
Кирик будто перепрыгнул через пропасть и угодил, как говорят, в свою тарелку:
 – Промузги болгарские, те, семитысячники, которые верят в конец Света через 7000 лет, посчитали, что это случиться в 1492 году. Предвещают войну, мор, всякие бедствия. А ещё слышал я такую байку, что они дату рождения или смерти находят не так, как у нас от Сотворения мира или Рождества Христова, а счёт ведут от конца света, я даже предположил, как, допустим, о рождении пишут: «рождён 345 году от конца Света».
Нифонт выпучил глаза:
 – Интересно, – но после спонтанного удивления, одумался: – сплётки всё это, а ты от себя, как думаешь?
Кирик самодовольно фыркнул:
 – Я тоже никогда не встречал таких записей, но решил проверить дату конца Света семитысячников и нашёл в их подсчёте ошибку, а всё потому, что не учитывают високосных дней, да боятся деления как нечистого. Я пересчитал и вышел на 1470 год.
Нифонт рассмеялся:
 – И сколько лет себе убавили, сильно омолодились?
Кирик тоже смеялся:
 – Поди, на два десятка с хвостиком. – Он немного помолчал, как бы делая переход на другую тему, затем продолжил разговор: – Не суди строго, отче, но я тоже поддался прелести предсказания и подсчитал, что в 1212 году произойдут в природе какие-то ужасные события, но конца Света не будет.
 – Сам-то веришь в конец Света?
 –Думаю, если Бог сотворил, то в праве и уничтожить. Неисповедимы пути Господни.
 Он смотрел в пол, неслышно бил пальцами о подлокотник, делал вид, что что-то знает, но сомневался, говорить ли? Наконец, решился:
–Согласно учению Пифагора, числа бесконечны, тебе ли не знать? В природе, происходит всё так, как задумано Творцом.  Конец Света надо понимать, как конец одного цикла и начало следующего. Если будут какие-то бедствия, война, мор, это всё зачтётся нами как расплата за грехи наши, но не как конец Света. Бог может указать дату для устрашения своей паствы, а там, может солнце светить и благодать будет на всей земле.
Нифонт был настроен на долгий приятный разговор:
 –Был у нас в Новгороде игумен Никита, тот, который благословил Антония на строительство монастыря, так вот он, будучи иноком Киево-Печерского монастыря, занимался астрологией и предсказал в 1078 году смерть князю Глебу Святославовичу. Сбылось. – Он помолчал немного и, не зная для чего, а может из добродушия добавил: – дружил этот Никита с Антонием.
Нифонт знал учения Пифагора и когда был молод, оптимистически не верил в конец Света, сейчас на склоне лет уже сомневался и не знал какую позицию выбрать. Всё же, подавать дурной пример – впадать в еретическую прелесть бесконечности чисел и законов Вселенной не хотелось, и решил поменять тему. Сидя в креслах он молчал, что-то чертил по полу посохом, будто выковыривал оттуда тему для разговора:
– Правильно себя ведёт Святослав, что думаешь?
Кирик хотел было сделать озабоченный вид, но его растерянный взгляд, казалось, искал пристанища, но понимая, что не получится отмолчаться, ответил по закону классической риторики вопросом на вопрос:
 –А что душа смертного чувствует, оказавшись в Аду?
Нифонт смотрел куда-то в пространство как-то немного стыдливо, будто именно он загнал Святослава в Ад и теперь не знает, каяться или нет. Кирик то ли со зла, то ли из милости сам ответил на свой вопрос:
   – Душу свою и своей семьи спасает. Покушение на него было, значит кто-то из новгородцев, а может из самого Киева хочет от него избавиться. Какие мудрецы его опять поставили вот сюда же на княжение?  Явно из желающих расшатать Новгород и уничтожить князя.
Нифонт вздохнул:
 – Сочувствуешь, значит. А вся нелюбовь к князю из-за его брака на Катерине. Ты там, в летописях не очень расхваливай князя, далеко ему до княжения. Духом слаб.
Кирик молчал и кивал головой.  Он симпатизировал Святославу, да и любой княжеской власти, приветствовал старые порядки с единой системой правления. Он был на стороне сильного государства и знал из рассказов, как после смерти Владимира Мономаха Русь распадалась на мелкие княжества. И сейчас опасался, что  Нифонт в разговоре  «разойдётся», будет плохо отзываться о Святославе, а  усугублять нарастающий конфликт не хотелось. Епископ понял, что Кирик далеко не глуп и не будет поддерживать его не чистоплотную политику, но сейчас он не хотел отпускать своего собеседника:
–А много сил и разумения надобно, чтобы утвердить христианское учение в душах паствы, чтобы не было такого: церкви стоят и егда бывает год молитвы (время, положенное для молитвы), мало людей приступити  в божий дом.
Кирик немного подумав, ответил:
 –Согласен. Не желает наш народ креститься, хоть из других стран паству приглашай!  – Но  тут же спросил: – Оже  будеть какой человек и крещён в латинскую веру и восхощет приступити к нам?
 – После священнодействий эти лица достойны причастия. Язычник же совершивший любой грех, кроме убийства, но крестившийся, даже получал возможность стать священником, были такие, – убеждал Нифонт. – Чтобы в церковь был приход, нужно священнику найти путь к сердцу каждого прихожанина, стать примером нравственности и благочестия.
Кирик понимал разницу между примером благочестия и примером из жизни: пьянство среди паствы было не столь постыдным, как  пьянство в среде священников и монахов, на что лицезрела иногда трезвая паства. Захлопнув за собой дверь, он прыснул смехом и перекрестился. Уходя в свою келью, думая об этом, он устыдился и прикрыл рукой лицо, будто это происходило с ним и на людной улице. Ему хотелось не думать об этом и успокоиться. Кирик ещё в юности обладал независимостью суждений, и чем старше становился, тем ярче проявлялась эта черта. Он умел идти наперекор укоренившемуся мнению и умозаключению. Нестандартность мышления подкреплялась влиянием демократических порядков воспитавшего его Антоньева монастыря.  Не смотря на молодость свою Кирик своей учёностью, в своей среде получил признание и уважение. Дослужившись до иеромонаха (священника), учёный прижился на новом месте в Новгороде, его мечта о повышении на службе сбывалась.  Он старался проявлять озабоченность в своей работе, но не позволял лесть, считая, что она уничтожает человека как личность и это не сулит ничего хорошего, и ещё старался не мелькать, не лебезить часто перед вышестоящими чинами, лишний раз ничего не уточнять, не переспрашивать, демонстрируя собственную самодостаточность.
Кирик практически не выходил без надобности из кельи. Он тщательно знакомился с летописями, которые надлежало переработать. Задача стояла глобальная: принизить роль княжеской власти и возвеличить власть епископскую, но события оставить исторические. Листая новгородскую летопись, он нашёл запись о затмении 1124 года, вспомнил этот день, когда наблюдал за полным солнечным затмением. Он вспомнил себя бесшабашным подростком, и его лицо расплылось в улыбке.
Мятежи в городе, едва прекратившись, возобновились. Посадский Костянин Микулич баламутил весь Новгород, преследуя свои и личные цели: он хотел видеть на престоле князя-свояка, за которого он выдал свою дочь несколько лет назад, этот-то союз и стал первопричиной мятежей.
В 1140 году причина была найдена. История этой причины начиналась ещё со свадьбы в 1130 году Всеволода Мстиславовича на племяннице Костянина Микулича. Дети Всеволода являлись его внучатыми племянниками.  Зачинщика беспорядков – Костянина посадили, народ немного успокоился.
Довольный арестом Нифонт на очередной беседе с Кириком был особо улыбчив и даже счастлив. Не терпелось продемонстрировать свои способности в пророчестве и тут же, неожиданно, начал с интригующего весь Новгород вопроса:
– Знаешь истинную причину моего отказа от венчания Святослава?
Кирик улыбнулся, кивнул:
 – Интересно узнать.
 –Нельзя брать невесту не из своего круга.
Кирик решил подбодрить старика комплементами по-поводу его незаурядности, но во время решил этого не делать, опять же, по причине его незаурядности, но поддержал:
–Да, печальный опыт с Костяниным. Весь Новгород баламутил.
Ему было жаль, что Святослав не забрал Катерину у мужа, о чём ходили упорные слухи. В недоумении он расставил руки и спросил:
 – Так о  замужестве Катерины и родстве с князем – это  всё сплётки?
Нифонт смотрел на свои руки и улыбался:
 –Конечно, мне даже выдумывать ничего не пришлось. Пусть болтают. Девицей она вышла за Святослава.

Не всё так гладко оказалось и в стольном граде Киеве.  Здесь в высших кругах власти мятеж поднял, если не народ новгородский, то  новгородский епископ. А дело было так: Митрополит киевский Михаил II, грек по национальности уехал в Царьград, покинув русский епископат, а Киевом завладел Изяслав Мстиславович. Он хотел из патриотических побуждений создать русскую церковную кафедру без сношений с Константинополем, который уже начал своё паление под мусульманами Эдессы и полчищ немецких крестоносцев.  Изяслав издаёт указ о песнопении в русских церквях. Отныне песнопения будут на русском языке, а греческие хоры, непонятные прихожанам, устранить. Кроме того, Изяслав самолично избирает на должность митрополита Киевсконо черноризца и философа Климента:
 – «Бе бо черноризец схимник и бысть книжник и философ так, якоже в Русской земли не бяшеть».
 Это был лучший кандидат на митрополичью кафедру. Справедливости ради, Изяслав пригласил на голосование  о постановлении митрополита русского епископов со всей Руси. И, несмотря на то, что Климент был незаурядной личностью, умевший заменить предшественников греков, не все церковные иерархи были единодушны, но поддакивали князю, боясь попасть в немилость. Дело в том, что Климент принимал участие в написании Палеи Толковой, где Ветхий Завет подвергался некоторым сомнениям, оспаривались некоторые легенды о сотворении мира, и  откровенно открыто  осуждались иудеи. Оппозиция Климента в отношении учения Ветхого Завета Нифонту пошла на пользу, как и протест против назначения на стол митрополита через голову византийского патриархата. Но так бы он поступил, не имея личную выгоду?  А  выгода была: добиться независимости и от Киева.
 – Нет такого закона, чтобы ставить епископам митрополита без патриарха, но ставит патриарх митрополита. «Мы взяли от митрополита Михаила рукописание для законного служения». Климент же, подчинённый через голову митрополита, объявляется вне киевского стола.
По своим соображениям Нифонт, как и весь новгородский люд не желал теперь подчиняться киевскому патриархату и поддерживал общественные преобразования. Епископ указал на беззаконие в поставлении Климента и быстро  вместе с Кириком удалился в Новгород.
Со временем Нифонт сделал Кирика своим советником, с ним он путешествовал, общался, а по приезде из Киева, в этом же году писарем был назначен поп новгородской церкви Якова – Герман Воята. Он отходит от сухого документального языка летописи и вносит яркие краски быта новгородцев, рассказывая о городских происшествиях, пожарах, погоде, сене, ценах… Летопись становится похожа на личный дневник Вояты. Его перу принадлежит яркая и лаконичная«повесть о посаднике Добрыне», которого «яко мать родила» сбросили с Великого моста. События записаны гораздо позже случившихся, на самом деле.
Только одна запись, вероятно, принадлежит Кирику. Тогда же в Новгородской летописи  сухо и коротко будет записано: «В лето 6648, в 20 марта бысть затмение в солнце, и толико оста его якоже бываеть месяць 4 дни, и пакы до захода наполнился».

Работы у Кирика доместика было много. В его голове сейчас звучала одна фраза Изяслава: «Песнопениям быть на русском языке». Дело было богоугодное. Он тоже был патриотом, как и Изяслав Мстиславович, и душа радовалась его указу и всем своим существом  поддерживал смелую оппозицию и поэтому симпатизировал Клименту. 
Работы у Кирика было много: Нужно было перевести музыкальное духовное песнопение с греческого языка на русский стих, положить на музыку, обновить хоровое пение. Кирик решил не сообщать Нифонту, чем он занимается, зная, как ревностно он относится к византийским канонам. Болели от напряжения глаза. Наконец, поздно ночью он затушил свечу на рабочем столе и лёг на жёсткую постель.  Ритмы ещё строем шагали в мозгу, перевозбуждённый творческим порывом он долго не мог заснуть. Надо было перебить эту назойливую протяжную мелодию другими мыслями, и он вспомнил Антоновский монастырь. Как там наш  старик? Не заболел ли? Навестить бы как-нибудь.
Антоний прибаливал, иногда сильно, корчился, хватаясь за живот. Боли учащались с каждым днём, врачи из местных, монастырских лишь поддерживали его состояние, но вылечить не получалось. В его келье теперь всегда было много монахов. Они озабоченно сновали туда-сюда кто с травами, кто с мазями, лечили всем миром. Говорили тихо с серьёзными лицами и обречёнными на худшее  интонациями.
Днём после обеденного сна, почувствовал себя легче. Кутаясь в одежды, он решился на указ: «проклинаю любое внешнее вмешательство в устав нашей обители: гнать из среды братии любого, претендующего на место игумена через внешнее сношение «мздою или насилием». Обитель должна управляться избранным из числа братией кандидатом. Антоний пытается восстановить остатки уставных Студийских порядков. Устав отличается от Иерусалимского, и от более древних египетских уставов, менее строгими правилами богослужебной и бытовой монашеской жизни.  Монахам дозволялось самовольно избирать себе игумена или изгонять его из монастыря и самим уходить в мир с оставлением монашеских обетов, ослаблялись и посты.
В последние дни жизни, постаревший Антоний спрятался от житейской суеты в башне церкви пресвятой Богородицы. Он дал последнее указание собраться всем, предстать пред его очи и сделал почти официальное заявление:
 – Как помру, игуменом выбирайте среди своих, со стороны чужаков не берите, да  берегите свой устав.
Монахи на перебой просили:
 –Владыка, сам рукоположи, не допусти вражды меж нами.
 –Да тут и враждовать нечего. Андрей.
Андрей выступил вперёд, низко поклонился и произнёс:
 – Владыка! Живи долго, да не спадёт свет с твоего чела ещё на многие лета! Аминь!
 –Аминь! – Повторили хором монахи.
Он полулежал на подушках, ему так было удобно. Ноги мёрзли и по этой причине были прикрыты овечьим тулупом. Он не хотел уделять своей персоне много внимания со стороны братии, но всё получалось само собой, поскольку немощен стал. Он ни кого не просил войти в его покои повернуть его, то на левый, то на правый бок, или принести воды, единственному, кому разрешил войти, был Игнат. Старик попросил поставить   перед ним образа, после чего попросил удалиться. Он много молился и искренне молился. Больше его никто не видел.
Слух о том, что игумен Антоновского монастыря преставился, быстро разнёсся по церквям да монастырям. Новость застала Кирика  в стенах Софии, когда он писал, склонившись над летописью. Посыльный прервал работу, и сообщил печальную новость, а так же просьбу Андрея явиться со своим хором на отпевание. Через некоторое время к Кирику пожаловал посыльный от Нифонта с просьбой срочно явиться к нему в опочивальню. Нифонта сидел печально на краю кровати и держал в руках письмо, «вероятно, от посыльного», – подумал Кирик. Нифонт, не показывая своих глаз, тихо сказал:
– Почил наш игумен, достопочтенный Антоний.
Кирик медленно кивнул головой. Он ждал дальнейших распоряжений, наконец, Нифонт дал команду:
 – С рассветом отправимся отпевать. – Он помолчал, спохватился и дополнил: – петь будете на русском языке: Антоний по натуре был  истинным русским человеком.
Епископ принял самое активное участие в похоронах игумена, лично отпевал в церкви Рождества пресвятой Богородицы, что на территории монастыря. Для Кирика  кончина Антония становилось горестным событием. Самым трогательным моментом во всей похоронной церемонии было отпевание церковным хором на русском языке. Понятные скорбные слова кондака пронизывали  насквозь душу.  У многих  монахов глаза наполнились слезой. Нифонт, услышав хор на русском языке, после похорон подошёл к Кирику и тихо поблагодарил: «Похвально».
После  скорбного ритуала Кирик с разрешения Нифонта остался в своём родном монастыре до следующего поминания Антония петь на девять день. Растроганный  печальными событиями и пением Кирика, старик Нифонт уезжая после прощания с осиротевшими монахами, обратился к Кирику:
 – Оставайся, сделай всё по-божески, по-христиански.  Жду тебя в святой Софии.
Через девять дней Кирик пел за упокой  со своим хором, и уже на следующий день пел во здравие нового игумена, но скромно, не забывая о трауре. На эту должность был посажен Андрей, как и завещал Антоний. Затем Кирик со своим хором поспешил в Новгород.

6. «Вопрошание»

Усердно работая на своём новом поприще, в должности исповедника и принимая участие в церковном судопроизводстве,  он озадачился следующим вопросом: собрать наиболее часто повторяющиеся грехи, в которых каются миряне да монахи и дать им соответствующие епитимьи. Жизнь непредсказуема, только Богу свойственно всё предусмотреть. В его практике в общении с прихожанами, стандартных бытовых  случаев собралось так много, что Кирик не знал, как поступить, какое наказание дать в той или иной ситуации. Подолгу службы ему приходилось причащать, исповедовать, а так же утешать обиженных и наказывать обидчиков и нарушителей христианских заповедей. Он посвящал в схиму монахов по своему разумению, наказывал христиан, священников, монахов, если это было необходимо. Чтобы запомнить содержание бесед, он заводит дневник, собирает в него разные случаи из жизни горожан. Основным источником ответов на его вопросы становится Нифонт. «Вопрошание» вылилось в публичное произведение церковно-правовой и религиозно-поучительной литературы, претендующей на свод толкований для Кормчей книги.
«Вопрошание» должно было регламентировать практику церковных судов и вытеснять из обихода устаревших византийских прав церковного и императорского постановления, которые  именовались на Руси как «худые номаконунцы», а так же другие сомнительные канонические практики в границах новгородской епископии».
В «Вопрошании» Кирик выделил такие темы:
1. Вопросы богослужебной практики;
2. Отношение к причастию;
3. Пищевые запреты;
4. Присоединение к Православию «латинян», иноверцев и язычников;
5. Вопросы чистоты телесной и духовной применительно к посту и брачным отношениям;
6. Отношение полов у мирян и духовенства. Здесь Кирика была возложена обязанность отслеживать ненормативные поступки духовенства и сформировать средства воздействия на оступившихся;
7. Материнство;
 8.   Суеверия, двоеверия, астрологические прогнозы, взятые Кириком из книги «О злой судьбе».
Кроме перечисленных типов  вопросов встречаются и другие, и задавались не одному Нифонту. Работая с прихожанами, Кирик продумывает всё до мелочей: какие вопросы следует задавать, но прежде, как мотивировать выуживание откровенных ответов. В ход пускались любые сказки о наказании на том свете, если   скроешь грех и легковерные плохо образованные жёнки с лёгкостью предавали своих мужей, перечисляя их греховные поступки и половые извращения. И не важно, что её покаяние приводило к великой ссоре в семье, разводу или ещё чего похуже, главное, у Кирика были добытые сведения о вариантах человеческого грехопадения и на каждый из вариантов он испрашивал у епископа свою епитимью. С особым пристрастием он выспрашивал жён белых дьячков да священников. Уж им-то он спуску не давал.
     Первый вопрос, обращённый к епископу весьма неожиданный и несколько издевательский, но Нифонт стоически выдерживает этот отвратительный вопрос:
 –Если человек причастившись сблюёт?
Кирик слышит от Нифонта совершенно невозмутимый ответ:
 –Если от объедения или от пьянства, то епитимия 40 дней, если из брезгливости, то 20 дней…
 –А если блевотину после причастия съедят собаки – не унимался дотошный Кирик.
 – Тогда поститься 100 дней.
 – А за упокой так повелел служить сорокоуст: за 1 гривну -5 раз, за 6 кун -1раз, за 12 кун – дважды. За него пусть приносят и вино, и ладан, и свечи, и просфоры… а своё купленное вино удержи в корчаге, также и ладан, а за усопшего возьми особо.
(Одна гривна приравнивалась к 40 кунам).
В связи с упоминанием о гривнах, Кирик вспомнил о воровстве. Нифонт держал такой ответ:
 – О лихве. Если этим занимается поп, то скажи ему, что недостойно служить, если не перестанет. Если простой человек, то скажи ему, что это недостойно и мне будет грех, если промолчу об этом. Если не могут уклониться от лихвы, то скажи им: «Будьте милосердны, возьмите помалу, если дал пять кун – то возьми три.
То есть, на заповедь «не укради» смотрели сквозь пальцы.
Кирик мечтал обрести схиму, которая даёт право не выполнять ничьих приказов и заниматься своей работой. Он хотел никому не подчиняться и сесть за математику и астрономию. В связи с этим он подготовил намекающий вопрос:
 – Постригая монаха в схиму, не давай ему есть четырёх до восьми  дней.
Епископ поддержал:
 – Очень хорошо так поступать.
Я сказал владыке:
 – А ещё без схимы, но к старости тоже постригусь, может тогда я стану лучше, но я худ  и бледен.
Ответ:
 –А монахиням и монахам ни масла не есть в среду и пятницу, если поётся тропарь.
Кирик слегка удивился и зашёл с  этим вопросом с другой стороны:
 – А вот некий чернец покаялся у меня, можно ли будет вскоре постричь его в схиму? Или это не годится, постригать, будучи самому без схимы? Если ты мне повелишь, то было бы хорошо.
Нифонт был невозмутим:
 – Добро ты помыслил, чтобы, как сказал, к старости постричься в схиму. А для постригания монахов – на то ты и священник, и постриги его в схиму. Священство есть превыше всего, на то и существует освящение.
И я поклонился владыке челом.
– Я наслышан, что священники обсуждают как жить им с семьями и своими жёнами, а вот, скажи, отче, достоит ли попу своей жене молитву  творити?
 – Аже не будет иного попа близ, творите.
 – Что, если причастие год хранится для больных? – спросил  я.
Нифонт сказал мне:
 – В Великий Четверг откладывай Тело Христово на постные дни, содержи в посуде, доколе необходимо.
Кирик спрашивал Нифонта:
 – Можно ли дать причастие тому, кто в великий пост совокуплялся со своей женой?
Нифонт разгневался:
 – Учители вы в пост воздерживаться от жён?!
Я сказал ему:
 – А  если дети лезут друг на друга, не понимая?
 – В  этом, сказал он, мужскому полу до 10 лет нет греха, а о девицах не пытай, могут и раньше испортить себя – таковы у нас юнцы.
Сказал ему:
 – А  вот владыка, некоторые заводят явных наложниц, и рожают детей, и живут, как со своей женой, а другие тайно со многими рабынями – что из этого лучше?
 – Не добро, – сказал он, – ни одно, ни другое.
Теряя симпатию к язычеству, Кирик сомневался в том стоит ли воспринимать укоренившиеся в народе традиции как грех, поэтому не выстраивает вопросы с позиции призывов к немедленному искоренению всех проявлений язычества. Народные традиции – исходный факт. Кирик отлично знал традиции и ритуалы похорон, они были связаны с солнцем. Отголоски перешли и в христианские традиции, о чём и вопрошал Кирик. Со слов Нифонта так и выходило:
 – Если  зайдёт солнце, не следует хоронить мертвеца. Но следует так хоронить, чтобы было солнце высоко, и венец как бы, не снимается с него, ведь это последнее он видит солнце до общего воскрешения.
 – Если человек найдёт кости человеческие и закопает их?
 – Если кости мёртвых валяются, то великая мзда тому человеку, который погребёт их.
На следующей недели в мужской счастливый и богоугодный четверг, Кирик добился аудиенции с Нифонтом. Владыка любил мудрецов и максимально приблизил к себе молодого монашка. Сегодня ему дозволено было прийти в покои  Нифонта для бесед на философские  и богословские темы. Здесь  и продолжались  вопрошания.
Кирик сел в углу комнаты. Ему интересно было, как Нифонт раскроет смысл легенды о пророчестве:
 –Так говорит Господь Саваоф, будет в те дни: возьмутся 10 человек из всех разноязычных народов за полу иудея и будут говорить: мы пойдём с тобою, ибо слышали, что с вами Бог.
Нифонт улыбнулся и спросил:
 – Ну, а ты сам-то, как думаешь?
 – Пророчество о том, что все народы земные придут к вере в Бога Израилева. Так говорил Захария.
 Нифонт решил раскрыть секрет пророчества:
 – А  то, что в пророчестве 10 мужей берётся за ризу еврея – уже сбылось, было пленение и запустение, брались за ризу, лишились евреи властей своих,  теперь браться некому и не за кого.
Кирик спросил:
 –Иисус говорит ей (Елене): поверь мне, что наступает время, когда и на горе сей и не в Иерусалиме будете поклоняться отцу. Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем чему кланяемся, ибо спасение от иудеев. Это слово о Воздвижении креста?
Нифонт многозначительно помолчал, потом ответил на вопрос,  который считал значимее и который умолчал Кирик.
 –На Воздвижении Креста не следует есть рыбу чернецам, а бельцам – масло, а в другие дни, поцеловав крест можно всё, даже мясо. Если же хочет для своей защиты, или надевая на кого – можно целовать крест.  Целовать крест можно всем, кто ходит в Церковь, и Евангелие пусть целует.
 Нифонт смягчает наказание священникам и разрешает целовать мощи, даже тем, кто был с женой своей и ел и пил, но при этом ополоснулся до пояса. И попа, бывшего со своей женой, разрешено читать Евангелие, и есть антидор.
На этом вопросе общение с Нифонтом было окончено до следующего удобного случая. Работая над «Вопрошанием» в своей келье, Кирик «сгладил» вопросы и ответы и, получил ровный стиль рассказа от первого лица. В ходе переписывания всё же вопросы и ответы были разграничены, но остатки его задумки остались.
У Кирика появилась целая неделя для подготовки следующих вопросов. Добрую часть свободного времени он проводил в софийской библиотеке, что-то искал, пролистывал, возвращался уже к написанному и прочитанному, но что-то важное постоянно ускользало. Наконец, в духовном стихе «Список Иерусалимского знамения» он читает: «Ещё праздники почитайте, Воскресенье, Среду и Пяток, для того, что в Воскресенье Господь Христос воскрес из мёртвых, а в Среду совещаша жидове убити Христа, а в Пяток сотворил первого человека и в тот же день жидове распяша Господа нашего Иисуса Христа». Вспомнил он песню, где молодец жалуется, что засеян был в пятницу, а рождён в несчастный день в среду. Вспомнил причитания, которые часто слышал в детстве от женщин: «Мы с тобой, да свет спорядная соседушка, в бессчастный день во пятницу засеяны, в бесталанный день во среду вспорожены». Он запомнил эту протяжную песню, потому что хотелось выяснить, почему детей сеют и что знать вспорожить – опорожнить? Интересно, как переплетаются христианские и народные поверья! Он был рад, что есть точки соприкосновения двух религий.
Кроме книг по философии, Кирик любил листать запретную, как называемую «бесовскую» литературу. Ему нравилась всякого рода мистика, астрология, гадания, он даже пробовал манипулировать числами, предсказывая события. Это не то чтобы было смыслом его жизни, но для творческого полёта ему нравилось прежде «разгорячиться» мистическими фантазиями.   Кирик взял латинскую книгу «О злой судьбе» и зачитал Нифонту некоторые заповеди, которые совпадали с песнями, что пелись на Руси, всё сводилось к запретам половой жизни в женские дни. Если в воскресенье и в субботу и в пятницу ляжет человек и зачнёт дитя, то будет, либо тать (вор), либо блудник, либо разбойник, либо трусливый, и родителям епитимья два года.
 – А книги те сжечь, – ответил Нифонт.
Кирик кивнул головой и решил ввести его в суть следующего вопроса:
  –А  ещё скажу о том, что написано в заповеди Иоанна Постника об осквернении. Тот сказал, что если после причастия целоваться с женщиной, и любить не свою жену, или влагать язык в уста, или неистовствовать, или повергнув лечь на неё, и изыдет семя, или родильным удом прикоснуться, но не в то самое место ввергнуть, а семя изыдет?
Нифонт выпучил глаза, покраснел и приказал всех присутствующих удалиться.
 – Ты своими срамными вопросами не токмо меня, безбожников в стыд вводишь!
Присутствующие в замешательстве от такого вопроса и сами не прочь были сбежать и поторопились на выход. Потом Нифонт строго  посмотрел на Кирика и, повышая голос, возмущённо спросил:
–  Не уж-то у святейшего Иоанна Постника такое написано?
Кирик ничего не ответил, но кивнул головой, одновременно медленно моргая и улыбаясь. Нифонт понял и  с мягкой, но ещё презренной нотой в голосе ответил:
 – Если такое приключиться с каким-либо попом или диаконом – то отлучить его от службы на некоторое время, и пусть снова примет свой сан. Также и если сделает такое прежде своего поставления, то сначала дать епитимью, а потом поставить.
 – Отче, вопрошал не из любопытства. Самому совестно, а вот жёнки сами из богобоязни признаются, потом епитимью спрашивают. Она-то на всех едина! Почему я и спрашивал, может ли священнику каяться в грехах его жена? И тогда многие грехи сокроются, а ежели предстанет перед другим священником, то испугавшись Бога, но не мужа,  расскажет правду. Конечно, умные мужья да жены скрывают свою ночную жизнь, но в редких случаях признаются.
 – А ты бы в этих редких случаях намекнул, что они дураки.
Кирик  улыбнулся в знак согласия и спросил его:
 – Написано  в заповеди  Иоанна Постника, если кто украдёт то, как виновный в уголовном преступлении, пусть не приходит в священство.
 – Если будет крупная кража, и со стороны уладят мирно, но поставят сильную распрю перед князем и перед людьми, то не следует того ставить диаконом.
 – А если уладят и будет всё тихо да ладно? На такой вопрос нет ответа. Ответ дан на случай огласки воровства.
– А вот ещё вопрос: правильно ли я делаю, запрещая ходить в святые места не осознав тот поход?
 –Да, вокруг этого вопроса ведутся споры: с одной стороны – дело святое и богоугодное, с другой стороны… – он замолчал, подбирая нужные слова.
 – «Ходячи ести и питии» – подхватил его мысль Кирик.
 – Подметил хорошо, лучше не скажешь! Правильно делаешь, что запрещаешь.
Кирика интересовала бытовая сторона жизни паствы и служителей церкви. Он много толкует о пище, даже упрекает паломников к святым местам, что, де, разговляются, что разрешено для путников в пост. Для этого и путешествуют.
Кроме Кирика, Нифонта вопрошали  Савва и Илья – два священника, второй из них был мирянином и имел семью, но с их стороны вопросов было на порядок меньше, можно сказать, что вопрошание полностью легло на плечи Кирика. Часто они собирались в библиотеке, работая над текстом. Священнику Савве не давал покоя один вопрос к Кирику. Он несколько раз поворачивал голову в его сторону, открывал рот, затем с таким же успехом в нерешительности закрывал. Наконец, Кирик поймал его взгляд:
 – Ну-ну?
Савва осмелел:
  – В твоих вопросах весьма смело говоришь  о подробностях  половой жизни. Я знаю, что ты это взял у Иоанна Постника. Сам читал. Но мне бы было не ловко Нифонту делать подробный пересказ прочитанного. Но даже и это  можно как-то опустить. Меня волнует, как об этом признались на исповеди, откуда взяты такие подробности между мужчиной и женщиной? Вряд ли кто в здравом уме об этом будет рассказывать на исповеди. Тогда откуда взято? Личный опыт,  выдумка или чьи-то рассказы впечатлили?
Самолюбие Кирика было ущемлено. Он виновато и одновременно зло улыбнулся и решил добавить его мысли своими:
 –Мало того, епископ, можно сказать, глазом не моргнул, когда узнал автора, но возмутился, когда я назвал запрещённую  еретическую литературу.
 Он замолчал, сделав паузу перед ответом непосредственно на его вопрос: – А по поводу, откуда взято это всё взято у Иоанна, отвечу: существуют  дознавательные вопросы и убеждения, что, мол, не признаешься, Бог прознает и накажет, – но затем стушевался, испугавшись за свою репутацию,  и поправился:– на исповеди и не такое услышишь, сами выкладывают.
Читая Иоанна Постника, Кирик  стал особенно ненавидеть женщин, как ему казалось, но на самом деле  причина крылась в их недоступности. В своих сновидениях он будто падал в яму с дикими животными или видел себя в окружении с рябыми и страшными, забывшими стыд голыми бабами, они, тряся большими отвисшими грудями ползли на него. Ужас наводил  смеющийся и как пропасть открытый   чёрный  беззубый рот. Он просыпался от жуткого страха,  и  свято уверовав в своём женоненавистничестве,  осенял себя крестом.

Уже шесть лет княжил Святополк Мстиславович в Новгороде.
Осенью 1147  года он «со своею областью Новгородскою» отправился в поход на Суздаль, но дойдя до Нового Торга из-за распутицы, вернулся. Нифонт, узнал, что Святополк затевает недоброе, в следующем году поспешил в Суздаль для заключения мира  и был принят Гюрги (Юрием Долгоруким) с большим почтением и любовью. Нифонт освящает антиминс – плат на алтаре с вшитым в него кусочком мощей в церкви св. Георгия. Это стало неопровержимым вещественным доказательством заключения мира.
На самом деле Нифонту удалось отстоять кое-какие права жителей Торжка и новгородских купцов, но заключить мир с Новгородом Юрий Долгорукий  всё же, отказался.
До Изяслава в Киев быстро дошли тайные помыслы Нифонта, по причине которых он осмелел на выборном собрании в Киеве, отвергнув кандидатуру Климента.
Кирик упрекал самого епископа:
 – Зачем, отче, кличешь  на себя беду? Изяслав отомстит, но не отступит.
Нифонт был не приклонен:
 – Никому не велено нарушать закон матери нашей церкви. Тело моё погубит, но душу на откуп князю не дам.
Изяслав не верил в духовные религиозные и законопослушные порывы Нифонта, он понимал, что миром правят деньги и в 1149 году отправил Нифонта в заключение в Печерский монастырь. И теперь, неизвестно, сколько бы ещё просидел тихий князь, но Святополк в Новгороде, и чтобы в его вотчине всем жизнь мёдом не казалась, Изяслав Мстиславович вывел брата из города, тут же, другой его брат Ярополк был отправлен на княжение в Новгород. Летописец справедливо и точно подметил: «а Святополка выведе злобы ради».  Так Киев всеми силами пытался удержать власть над непокорным городом.

Нифонт в сопровождении Кирика отправился в ссылку в Пещеры. Новгородцы по-своему отреагировали на исчезновение Нифонта. На рынке скоморохи под бубен да сопелки задавали народу загадку:
 Вышел Понур
Из-под Тура-града,
Спрашивает царя Кологрея:
 –Ты, царь Кологрей,
Не видал ли Кощея?
 –Был он в Гремя-граде
Ушёл на Пещеры.
Народ любил сочинять  складные комментарии, да всё ядовитые.
Для  Нифонта ссылка оказалась  приятным время провождением: он был дружен с Печёрским игуменом Феодосом и добровольно не раз оставался у него в гостях. По правде сказать, что ещё в свою бытность игумен новгородский Никита, который благословил Антония на строительство монастыря, тоже был затворником  в Печёрах за ересь.  Никита одинаково придерживался Ветхого и Нового завета. Долгими вечерами, в маленькой келье они с Феодосом долго спорили о вере, конце Света и Евангелии. Но друг Феодоса  новгородский епископ Никита давно почил и теперь радость философствования он разделял с Нифонтом. Кирик понимал, что сюда отправляют за ересь. Здесь он общается с братией, вопрошает  игумена Феодоса и записывает. С его слов рассуждения о том, неделя (воскресенье) праздник или нет, Кирик набросал для себя в черновик с надеждой «потом разберусь»: «И Феодос, рече, у митрополита слышав, писал – Такоже не ни написав, рече, ми послений стал замечать, что сюда отправляют и митрополит, ни Феодос, разве неделя праздник». Феодос, лицо хорошо известное и близкое митрополиту, оказался человеком передовых взглядов, начитанный, знающий великих философов и риторов античности.
При новом митрополите Клименте, Феодос грек  продолжил борьбу своих предшественников за независимость. Вместе с Нифонтом они были в оппозиции к Киевскому митрополиту.
Кирик в сане иеромонаха  стал входить в число приближённых владыке лиц. Нифонт  понимал, что надолго оставил свой престол. Однажды утром он  призвал к себе Кирика:
 –Отправляйся в Новгород. Следи заказной, а ежели проворуешься, не обижайся, голова с плеч. Феодос свидетель, – и он указал  пальцем в сторону игумена. Поручаю тебе надзор за нижестоящим духовенством, особо за монахами, чтоб порядок был, ереси пресекать, наказание исполнять надлежащим образом и никаких поблажек.
Кирик и без того был уже в высоком сане исповедовал монахов и священников, постригал в монахи и схимонахи. Теперь, молодой иеромонах и регент имел право давать своё «добро» по греческому образцу на посвящение в монахи, следить за духовной и нравственной чистотой монашества, но и этого звания оказалось мало. Кирик, выделяющийся своим интеллектом, вошёл в свиту епископа, выступал, наряду с остальными в качестве юридического консультанта,  представлял его интересы в спорах о правах и свободах новгородской кафедры. Исполнять такую обязанность Кирик должен был в более солидном церковном звании, которое соответствовало, если верить слухам, должности хартофилакса, а по сути – секретаря епископа. Должность вбирала в себя обязанности архидиакона, эконома, нотариуса, разрешение на расторжение и разрешения браков, выбор кандидатов на священнические должности, в общем, стать правой рукой епископа, к этому можно добавить, что Кирик официально оставался в сане  иеромонаха. Казалось, завален работой, но в свите епископа находились и другие мудрецы, а должность Кирика могла носить и номинальный и единовременный характер.

Насладившись общением с Феодосом в Печерском монастыре, Кирик, по пути останавливается в Киево-Печерской Лавре и предаёт своего духовного патрона тем, что пренебрегая иерархической субординацией, через голову добивается аудиенции с митрополитом Климентом Смолятичем, знатоком античной философии и представителем философского богословия. Встречу Кирика с Климентом можно назвать встречей двух умнейших современников, обладавших философскими знаниями. В своё время новоявленный митрополит  написал «Послание», в котором  опирался на таких авторитетных авторов как Гомер, Аристотель, Платон. В среде верующих он вызывал недовольство, особенно некий Фома считал увлечение мирской мудростью недопустимым и занятия философией категорически отрицал.
Кирику импонировало то, что Климент Смолятич был философом византийского образца и торопится пообщаться с ним, но это ещё не главная тема разговора. Будучи книголюбом, постоянно ищущим интересные книги, молодому иеромонаху удалось почитать неизвестно тем написанные пока апокрифы будущей запрещённой литературы «Палея Толковая на иудея». Ходили слухи, что и сам Климент прикладывал к написанию свою руку. «Да, конечно, если не причастен, то ведает и поддерживает в книжке любое слово», – размышлял Кирик. Он остановился от пронзённой его мысли: «Изяслав в обход Византии поставил Климента на должность митрополита и приказал переписать песнопения на наш язык. О чём это говорит? Может, переворот какой затевается, а может, не только княжеская, но и вера наша критики подвергнется? Что задумал киевский княже?» В раздумьях Кирик быстро, как и сам не заметил подошёл к Киево-Печерской Лавре. Он узнал, где находятся официальные апартаменты Климента и поторопился. В стенах величественной Лавры маленький человечек мерным неторопливым шагом в монашеских чеботах  тихо ходил от одной мозаики к другой, любуясь диковинной смальтой  изображающей библейские сюжеты. Наконец, ему навстречу вышел личный секретарь митрополита. Он остановился на почтительном расстоянии от Кирика и спросил гостя о цели визита, его вопрос гулким эхом отражался от каждой стены, будто не только он, но все изображённые святые хором вопрошали. Незваный гость незамедлительно ответил:
–Кирик из Новгорода, иеромонах и регент святой церкви Рождества пресвятой Богородицы, летописец Нифонта. Пишу «Вопрошания», хотелось бы выслушать и вписать в Кормчую книгу ответы митрополита Климента на мои недостойные вопросы.
 – На недостойные вопросы Климент отвечать не будет.
Кирик понял, что  опростоволосился и поспешил как-то разрешить это недоразумение.
 – Конечно, вопросы с моей стороны будут настолько достойны, насколько позволяет мне моя образованность, но ты ведь, не хотел сказать, что мы ним  в этом равны?
Секретарь улыбнулся, показал свои кривые зубы и прицокнул языком:
 – Это ж надо, какой  мудрёный гусь  из Новгорода залетел!
Кирик расцвёл в улыбке в ответ своему киевскому коллеге. Затем секретарь сделал серьёзный официальный  вид и заговорил на дипломатическом языке:
 – Сейчас  митрополит принять не может, – а дальше продолжил по-простому: – Погоди маленько.
Он скрылся за высокой скрипучей дверью, оставив гостя одного в огромном пространстве Лавры.
Кирик присел на маленькую скамейку, уставился  на Оранту и судорожно искал в своей голове интересные интеллектуальные вопросы.  Он вспомнил учение Иоанна Экзарха и решил задать вопрос: «Вот Пифагор описывал одну вселенную, другие говорили, что есть бесчисленные миры, как писал Демокрит, излагая в «Физике» древние представления о множественности. Аристотель утверждал то, что мир был всегда;  Платон напротив, говорил, что мир был не всегда… Рассуди, кто из них прав?»Его интересовала противоположность учения Аристотеля и Платона, он пытался найти точки соприкосновения, но осязательное естество в учении Аристотеля    и созерцательное нечто в учении Платона соединялось также плохо, как вода с маслом, вот хоть бы взять  их идеи о сотворении мира. Платон говорит, что материя  неповреждена, несотворена и безначальна. Будто бы и не Бог –Творец материи. Но приписывает сотворение направляющей идее. Не пойму, как должна выглядеть идея, способная создать мир из вещества, которое называется «Свет». Идея первична, материя вторична. У Аристотеля более понятно: мир сотворён из этих двух начал – материи и идеи, но вначале материя, потом  идея. Кто из них прав?  Господь вначале должен  видеть исходный материал своего творения. Конечно, я поддерживаю Аристотеля.
«Учение, которого из них нужно придерживаться», спрошу у митрополита. И конечно,  Климент соврёт, укажет на Платона. Надо бы ещё почитать, быть точнее в определениях, ну нет, этот вопрос с заранее предвиденным ответом я не задам. Я ещё ладно, а как Климент будет не готов? Нет, лучше что-нибудь о нашей вере, допустим, такой вопрос: почему Христос уничтожил смоковницу, в чём её вина? И ещё, в таинстве евхаристии Тело Христово есть можно, а пить мёд в честь Рода – грех? Или ещё хуже: сопоставить евхаристию с остатками дикого ритуала. Нет, не посмею замахнуться на такое, сана лишат. Какую ересь я несу!  Спрошу ка я о паломничестве в святые места, да ещё, кстати, притчу о горчичном семени».
Бог знает, о чём бы ещё думал Кирик, пока его мысли не прервал всё тот же секретарь, он  подошёл к Кирику и чётко скомандовал:
 – Следуй за мной – и эхо последовало, а вместе с ним и Кирик.
Просторная палата митрополита была светлой и чистой. Окна были хоть и слюдяные, но сквозь них было всё видно аки на улице. Кирик засмотрелся на это диво, пока довольный Климент не окликнул его:
 – Это чудо называется слюда.
Кирик будто проснулся. Он учтиво поклонился митрополиту:
 – Здравия  тебе, владыка –он помялся у двери, не зная, куда себя деть и почему-то сказал: – У нас тоже слюда, но у вас прозрачнее.
Напряжение было снято. Митрополит предложил гостю  сесть и сел сам напротив:
 –Ты пришёл из Новгорода задать мне вопросы для Книги Кормчих? Мне правильно доложил секретарь?
 –Да, это так, – и  представился: – Кирик, иеромонах.
Внешность Климента сразу бросалась в глаза: выбритые  впалые щёки указывали на его уважении к европейской культуре, а короткая, но аккуратно остриженная борода, окаймляющая усы и подбородок, указывала на принадлежность к восточной епархии. Высокий лоб и глубоко посаженные глаза смотрели на новгородца умно, с высоты своей начитанности. Во время беседы с Кириком Климент Смолятич показал себя знатоком греческого языка, что не удивительно для человека, хорошо освоившего византийскую книжность.
Кирик, не долго думая, а как Бог положит, решился на первый вопрос:
 – Скажи, что означают слова в 109 псалме:  «Из чрева прежде денницы родил тебя». Отсюда следует, что Сын Божий Христос был со Отцом прежде всей твари.
Митрополит оживился:
– К  этому Давид ещё прибавил, сказав в 101 псалме: в начале Ты, Господи, землю основал, и дела рук Твоих – небеса; они прибудут, Ты же пребываешь; они словно риза, обветшают… Ты же – есть, и лета твои не истощаться.
 – Я так понимаю: Бог вечен, его мироздание конечно, но дозволь мне сказать  интересное изречение Соломона: «Прежде творения бездны Я была перед Ним» почему так поздно вспомнили о мудрости?
 –Мудрость, как известно, изрекается словом. Иоанн Богослов, если ты его читал, говорил: «Искони было Слово, и Слово было от Бога; и всё через него было, и без Него ничего не было».
 – Бог един в трёх лицах, но здесь он один. А не арианство ли это?
Климент не ожидал от новгородского монашка начитанности, достойной уважения и уже подумал, как бы, не осрамить себя:
 – Посмотри как все движимые Святым духом, сказали то, что Святой дух внушил им говорить: Отец рождает предвечного Сына, соприсносущного и сопрестольного, и Дух Святой был во Отце и Сыном прославлен…».
 – Где Богоматерь?
 –Соломон сказал: «Премудрость создала себе храм». Мудростью он именует Сына Божия, а под храмом подразумевает святую, Пречистую, непорочную и безгрешную Деву, Богородицу Марию.
 – Как я понял, Христос был рождён дважды: от Отца, думаю, что как ангел бестелесный, потом от Марии в человеческом теле. И ещё вопрос: кого родил Господь, Адама или Христа?
Климент перевёл дух:
 – Да, именно так Христос был рождён дважды. Иные считают, что Адам –  Христос – потом сделал многозначительную паузу, отделяющую одну мысль от другой, и чётко сказал: запомни, Ветхий Завет иудейский, придерживайся и проповедуй Новый Завет с телесной девой Марией и её сыном Христом, сыном Божьим.
Кирик вспомнил, как сидел в своей келье с Софийском соборе и читал «Слово о законе и благодати» Иллариона киевского святителя.   Кирилл не переставал восхищаться умением литератора составлять аналогии в тексте, чтобы просто объяснять сложные понятия. Он на радости продолжил мысль митрополита:
 – Читал я у Иллариона, кто бы мог подумать, что для объяснения разницы  Ветхого и Нового заветов потребуются в качестве примера две роженицы: жена свободная Сара и рабыня Агарь.   Авраам, муж свободной Сары принёс от рабы Агарь сына и назвал его Измаилом. Сара вслед за рабыней тоже родила сына. И стал он благодатью…Климент, улыбаясь от удовольствия общения с умным человеком, закончил легенду:
 – А Измаил по закону старшего был бы приемником, но остался лишь тенью.  Принёс же и Моисей от горы Синайской Закон, а не благодать, тень, а не истину.
Сейчас Кирику казалось, что они стали друзьями, единомышленниками, потому что с полуслова понимали друг друга, и он решился задать провокационный вопрос:
 – Веришь ли ты в конец Света? Кто тебе, отче, ближе: Платон или Аристотель?
Митрополиту этот вопрос явно не понравился и глядя прямо в глаза Кирику раздражённо ответил:
 – А никто. Языки все чешут каждый на свой лад. Это уже скоро станет предметом школярской риторики. И у того и у другого есть чёткие доказательства противоположных идей. Отсюда и маята нас, смертных.
В античной философии и в запутанной истории Ветхого и Нового Заветов разбираться уже не хотелось, тем более, что всем было понятно: много сказок и противоречий. Кирик видел по выражению лица митрополита, что тот может избавиться от него по какой либо надуманной причине,  и опасаясь задавать вопросы, на который не найдётся ответа, решил перейти на лёгкие, не требующие глубоких знаний. Эти вопросы вошли в «Вопрошание», хотя и  записаны были  так, на всякий случай.
 Кирик спросил о значении легенды о горчичном семени. Конечно, эта тема возникла не на почве обсуждения ботанических вопросов, и речь шла не просто о черной горчице, как о растении, из которого изготовляли масло и приправы.
 – А как бы ты понял притчу о горчичном семени?
Климентне обратил внимания на символическое значение, чего ожидал от него Кирик и ответил:
 – Из семени этого делают горькую приправу.
«Не хочет со мной идти на разговор. А может владыка не понял?» – подумал Кирик, «зерно самое маленькое, с маковое, так из малого вырастает большое. Для людей богословской образованности было понятно, что «зерно грюшное» – это символ веры во Христа».
Климент хитро посмотрел на Кирика, было видно, что он испытывает его уровень образованности и, увидев на его лице недоумение, и процитировал притчу наизусть, но вначале сделал замечание:
 – Правильно задавай вопрос, правильно спросить о «горюшном семени»,  –затем начал цитировать саму притчу: – «Иную притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его».Здесь говорится о горчичном семени, которое превращается в большое дерево. Как из малого семени горчичного вырастает большое растение, так и из малого слова истины Божественной вырастает вера в Сына человеческого, в собственное спасение по воскресению. И не просто вера вырастает, но с нею и надежда на обретение вечной жизни. Вот каково оно, зерно горюшное.
От Кирика звучит вопрос по поводу языческих ритуалов:
 – А если Роду и Роженицам крошат хлебы, это возбранять?
 И слышит ответ:
 – Где Роду и Роженицам крошат хлебы, сыры и мёд – возбраняй весьма, ибо негде написано: горе пьющим в честь Рожениц!
Кирик спрашивал, почему за упокой ставят чётное количество свечей, а за здравие – нечёт, а Клим молвил:
– Сколько хотят и за здравие, и за упокой, но без просфоры.
Кирик долго общался с  Климентом, много говорили о греческой и латинской философии то, что не было включено в «Вопрошание», ибо разговор не касался грехов человеческих  и наказаний.
По приезде в Новгород, Кирик заметил, как подчинённые Нифонту в св. Софии почувствовали облегчение и даже вольницу, и были  рады, что временно на его месте будет Кирик, всё же, свой, но надо сказать,  они сильно ошиблись. После общения через голову Нифонта с его врагом Климентом, Кирик предчувствовал большие неприятности. Он торопился хоть как-то выслужиться перед епископом. Временный надсмотрщик оказался жёстким и непримиримым поклонником канонических отношений, никому не давая спуску, выслеживал каждый шаг и, если этот шаг был, как говориться, не в ту сторону, следовало наказание. Кирик везде всё слышал и видел, пресекал любые еретические мысли, не давал никому впасть в прелесть. Горстка подчинённых, напуганных неожиданным поведением молодого иеромонаха, сидели по своим углам, не пытаясь даже собраться вдвоём, что и запрещалось изначально. Кирик и сам от себя не ожидал таких способностей к наведению порядка и сам был настроен против себя в таком обличии, но ему нужно было выслужиться перед Нифонтом, и даже заполучить схиму, а для этой цели все средства хороши.
Здесь, в Новгороде, Кирику пришлось вернуться к летописям, он записывал события задним приблизительным числом: «от Госпожника до Корочюна» или «Межи Рождеством и Крещением», или «преже жатвы», что не было похоже на любителя написания точных дат.

26 августа 1149 года Нифонт был освобождён из заключения Юрием Долгоруким. Мирный договор пошёл на пользу. Изяслав был изгнан из Киева, а митрополит Климент  ненадолго  остался.
Нифонт был зол на Кирика:
 – Как ты смел вопрошать самозванца? Не уж-то я бы не ответил на эти вопросы? А хоть понимаешь, как ты меня обидел? Ты мирно беседовал с моим прямым врагом, человеком, из-за которого я оказался в заточении. Думаешь, я тебе прощу?
Кирику пришлось выкручиваться:
 – Если ты отче, заметил, я ни разу не назвал его митрополитом, а просто, Климентом, как частное лицо. Или я не вправе общаться даже с частными лицами?
 – Он не частное лицо, он не законно занявший престол мошенник!
Он понял, что Кирик начинает оправдываться и что теперь он не скажет о Клименте ничего хорошего и что опять оказался в его полной власти и вот-вот начнёт петь ему  во славу, но жало ещё не спрятал:
  – Ну, что ты спрашивал, у этого светила византийской и греческой философии? – Нифонт заводился, зло выходило наружу и проявлялось в его остекленевших глазах.
Кирик не испугался и приврал в ответе Климента:
 – К примеру, я у него спросил: как понять легенду о горчичном семени? Он ответил: «из семени этого делают горькую приправу».
Нифонт победоносно засмеялся:
 – Дурак твой философ!
Кирик едва перевёл дух, как Нифонт опять взъерепенил:
 – Нет, скажи, за каким дьяволом ты предательски попёрся в Лавру к этому так сказать, «философу»?
– Я хотел узнать, настолько ли он начитан, как о нём ходила молва.
Нифонт сделал серьёзное лицо и отмахнулся:
 – Знаю, ужом на сковородке выкрутишься.
Кирик незаметно улыбнулся в усы, ему и самому нравилось, когда подчёркивали его конёк, но с другой стороны понимал, что схимы теперь долго не видать и что зря он так рьяно наводил порядки в св. Софии. Его улыбка как-то быстро перекосилась в трагический сарказм.  Нифонт был ревнивым и злопамятным. Было видно, что он не готов к беседам, Кирик, не дожидаясь, когда ему укажут на дверь, откланялся и поспешил к выходу.
Он не знал, какой ключик подобрать к Нифонту, чтобы тот смягчил своё сердце, но постепенно обида притуплялась. За это время Кирик старался не попадаться ему на глаза и выжидал официальной аудиенции. Он был готов, если ему укажут от ворот поворот, отправиться в Антониев монастырь. Он не жалел, о том, что беседовал с Климентом, и, пожалуй, единственный понял, за что Изяслава и Климента изгнали их Киева, сочувствовал им, а главное понял, насколько силён Ветхий Завет, поддерживающий чуждую славянам культуру с их божествами и традициями. Да, это вызывало недоумение и у Кирика. Вот в чём причина нежелания замены нашей веры на пришлую чужеродную религию. Вот почему Изяслав, осознавая, что сидеть в Киеве ему не долго, поспешил издать указ о пении на русском языке и почему самолично поставить митрополитом инакомыслящего Климента.
 Наконец, настал день примирения, когда в резиденцию были приглашены священники Савва, Илья и Кирик для вопрошания.  Он решил, что затронет трудный вопрос, на который редкий начитанный епископ может ответить. Вопрос касался заказных литургий, которые практикуются в Европе. «Тогда я прочитал ему, как от епитимьи избавляют 10 литургий за 4 месяца, 20 за 8, а 30 за год. Это – сказал – так написано, что выходит, когда царь или иной боярин согрешит и подаст за себя служить, а сам нимало не утруждается?
Нифонта этот вопрос не удивил и таким образом он показал знания европейских религиозных традиций, вопрос ему понравился, и он зло и лаконично со знанием дела ответил:
 – Это угодничество!
Кирик не стеснялся в выражениях, невзирая строгости этикета, пускал в ход свою эрудицию. Он, не дожидаясь ответа владыки, мог сам же, и ответить на свой вопрос. Иногда епископ с ним соглашался, иногда приходил в удивление от аргументации. Я спрашивал:
 – Можно ли дать причащение тому, кто не воздерживается от жены великим постом.
Нифонт ответил:
 –Что вы учите  воздерживаться от жены в говенье? Грех вам за это.
Кирик начал оправдываться:
 –Так написано, владыка; об этом есть в Уставе Бельческом, что хорошо блюстись, потому что Христов пост. Да и Феодор, я слышал об этом у митрополита и написал.
 – Не писал этого ни митрополит, ни Феодор.
Видно, что новгородский владыка был вспыльчив и обладал живым темпераментом. Кирик возмущал его указанием на разные церковные беспорядки, мол, нечего болото с бесами палкой бить и во гневе подчас запрещал дальнейшие расспросы. Если дело касалось священства, осквернивших свой сан пьянством, то Нифонт требовал тайный наказаний, чтобы не во вред. Паства не должна знать дурного поведения пастыря.
Надо сказать, что в целом, отношения владыки с Кириком складывались хорошо, несмотря на короткие приступы гнева. Это было как внезапный вихрь, после которого наступает затишье. Кирик по долгу службы часто встречался с Нифонтом и невольно узнавал и изучал его натуру для соответственного поведения в его окружении. Он ловил каждое его слово, и не только записывал сказанное, но и улавливал его настроение.
 В очередной раз Кирик обращается к Нифонту:
 – Можно ли есть птицу, удавленную в силках? Некоторые, слышащие о таких случаях от епископов, говорят, что пойманную птицу режут, выпускают кровь и потом употребляют в пищу.
Нифонт резко ответил:
 – Лгут! Этого не говорил ни один из епископов. Воспретить есть задохнувшеюся в силках дичь! – Он сделал резкое движение, выпучил глаза и посохом ткнул в пространство впереди себя.
Кирик рассказал происшествие из жизни владыки:
 – Однажды принесли ему тетеревятину для пира, а он приказал бросить её через тын и сказал при этом: «…, и причащаться нельзя, ея поевши».
Нифонт после этих слов удобно сел в кресло и довольно протянул, поднимая вверх указательный палец:
 –Во-от.
Вопросы заносились стихийно по мере того, как они добывались. Тем не менее, у Кирика как духовного отца были очень ясные ответы на вопросы, и было определённое этическое миросозерцание. Его представления сводились к следующему: на нашу землю явилась святая церковь, а нечистый человек может осквернить святыню. Кирик был на резкость брезгливым человеком и всё небесное видел чистым и непогрешимым, тогда как земное и даже естественное относил к отвратительной нечистоплотности. Он считает скверным больного человека, у которого гной и кровь изо рта. Его волнует с первых строк вопрошания блевотина от брезгливости, что само по себе и читается брезгливо. Кроме того, считает женщин нечистыми настолько ожесточённо, что Нифонт становится на их защиту: «а разве жена погана?»   По поводу греховности жён, владыка тоже их оправдывает:
 – В своей жене нетуть греха, не в грех положена своя жена.
 Навязчивой идеей Кирика становится следующее: очистить церковь от скверны и получить прощение за грехи. Вот в них и их исправлениях и видел основную проблему. Он задавался вопросами от большого греха до мелочей. Так он спрашивает:
 – А можно ли ходить в медвежьей шкуре?
Вопрос интересен тем, что медведь – священное животное для язычников и носить – значит принадлежать его роду.
Нифонт рассудил по-житейски и отмахнулся, мол, холодно зимой без шкуры. Вопросы не были лишены чувства юмора и даже некоторой издёвки, что иногда раздражало Нифонта.
Отношения между епископом и Кириком складывались как бы заново и постепенно. Кирик старался быть усердным и преданным сотрудником своего энергичного владыки. Теперь, собрав большой материал по «Вопрошанию», на следующий день он сел за систематизацию собранного материала. Здесь нет никакого порядка, текст разбросан небрежно.
«Вопрошание» создаёт впечатление целостного литературного произведения, где ярко показаны нравы язычников, современников Кирика, их жизненный уклад, воспитание и культуру. Перед читателем проходит целый ряд драматических и карикатурных образов горожан. Вылилось все это написанное в пришедшем на Русь из Византии литературном жанре «Вопрошания», представляющим из себя перечень вопросов и ответов и уходящим корнями в жанр античного философского диалога.

Епископ праздновал своё освобождение из заключения, но даже не мог предположить, во сколько была оценена его смелость и решительность ещё тогда на соборе в Киеве.
Летним утром посыльный принёс личному секретарю Нифонта  Кирику письмо, от патриарха Николая Музалона: «Слышахом, господине о твоем праведном страдании, иже бога ради страждеши противу Клима митрополита, иже без нашего благословления взял на ся Киевскую митрополию своим соизволением… и много от него досаждения злаго и укоризны претерпел еси. И ты, страдальче, и ещё терпе о правде бога ради и не пренезмогай от злаго аспида Клима и от его злых советник и будеши причтён от бога, брате, к прежним святым… Мир тебе отче, страдальче Христов…».
За отстаивание законной митрополии, в Константинополе Нифонту дают звание архиепископа и звание «святой» при жизни.
Нифонт оказался «королём» в своей вотчине с неограниченной властью. Он получил выгоду не только от Константинополя, но и от боярских переворотов, которые обратил в свою пользу.
Кирик на правах секретаря, прочитав письмо, пришёл в ужас: ему открылась история троеверия: Род, Моисей и Христос, причём, Род как бы стоял в стороне и наблюдал, как некто толкал Моисея вперёд, пытаясь затмить Христа, и Он, благодаря своему сиянию всё равно затмевал его. Кирик ещё раз прочитал письмо с целью узнать, кто жидам потворствует и по-стариковски ворчал:
 – Это  ж надо, Климента аспидом обозвать! Музалон, гадюка!
Итоги переворотов: князь теряет часть своих прав земли и доходов, которые теперь принадлежат софийской казне. Нифонт формировал более независимое положение церкви от власти, а городское управление стало выразителем интересов общины. Роль князя свелось к военноначалию.
 Новгородская церковь приобретает некоторую независимость от киевского митрополита, но становится зависимой от веча в поставлении епископа. Епископ делается главой новгородской республики, председателем «совета господ». Архиепископ хранитель казны, земель, обретает право суда и наблюдателя торговых мер, защищает права торговли с иноземцами в Новгороде.

7.«Запретные двери открыл я брату моему».

По завершению марта погода стояла капризная и холодная. Дули неприветливые ветра с Ильмень озера, пригоняя стада серых дождливых туч. Кирик сидел в своей келье в Софийском соборе и читал Златоуста, но насладиться литературой не получилось. На пороге стоял послушник от Нифонта:
 – Приказано собираться в дорогу, в Киев встречать законного митрополита Константина из Константинополя.
 – Проверь тропинку к реке, саму лодку опробуй, чтобы всё было готово, шатёр возведи на случай дождя, да ветоши какой для ночлега, не забудь воды и провизии какой. – Кирик давал указания, одновременно вспоминая, что нужно в таких случаях и, кажется, высказал всё, но потом будто опомнился: –Да, на вёслах будете попеременно управлять с послушником Яковом, ещё, охрану подними, пусть сами позаботятся о своей лодке.
Через трое суток лодка с Нифонтом причалила к берегам Киева. Кирик помог ему выбраться на берег. Старик засиделся, ноги сделались, будто каменные непослушные и неподвижные. Епископ поднялся с крутого берега на ровное место, увидел купола Киево-Печерской лавры и с приступом благоговейности перекрестился. Остальные перекрестились, вторя Нифонту. Он был в хорошем настроении и по-стариковски болтлив. Он надеялся принять благословение от святителя и поклониться в обители Печерской Пресвятой Богородице.
Нифонт поселился в монастыре в ожидании Константина.
В Киеве, куда они прибыли с епископом, было много высокопоставленных служителей церкви, и с некоторыми Кирик заводил беседы и вопрошал.
О женских делах разговаривал с игуменьей Марией и ещё с  игуменом Аркадием:
– Если  женская болезнь приключилась накануне, то причащаться нельзя, но ополоснувшись можно.
Кирик чувствовал, что раздражает собравшихся в Киеве игуменов да епископов и решил не надоедать, тем более, что Нифонту по его наблюдению становилось хуже.
На третий день пребывания в Киеве, преподобный имел дивное видение, и увиденное поведал братии:
 – Когда я пришёл после утреннего пения в свою келью, захотелось немного отдохнуть. Вскоре я впал в тонкий сон. И видится мне, что нахожусь в этой святой Печерской обители на месте Николы святоши. Здесь я много и усердно молился Пресвятой Богородице, прося показать мне преподобного Феодосия, строителя доброго и по смерти имевшего попечение об умножении добродетелей в обители своей. Между тем собиралась братия. Один из них сказал:
 – Хочешь ли видеть преподобного отца нашего Феодосия?
Я же отвечал:
 – Да,  хочу, и если можно, покажи его мне.
Он повёл меня за алтарь и показал святого Феодосия. Увидев святого, я с радостью пошёл к нему поклонился до земли и пал к его ногам.
Он же подняв меня, благословил и сказал:
 –Хорошо сделал ты брат и сын Нифонт, что пришёл сюда. Отныне ты будешь неразлучно прибывать с нами.
Феодосий держал свиток в руке, я попросил его, взяв свиток, прочёл из Исайи 8:18 «Вот  я и дети, которых дал мне Господь».
После этого видение закончилось. Я пришёл в себя и понял, что болезнь моя есть посещение мне от Бога.
Было видно, что он медленно угасал и наконец, он слёг. Кирик тут же послал за медиками, и сам пытался побороть его болезнь, вспоминая  наставления Еремея. Действительно, Кирик немного разбирался в медицине, и не отходил от постели больного, давая ему, то те, то другие отвары. Одновременно работая над «Вопрошанием», редактируя текст, и одновременно заботясь о здравии Нифонта, он ютился с ним в одной келье.Он спешил по окончании поездки передать копии «Учения» и «Вопрошания» Андрею в Антониев монастырь. Готовые тексты, спустя пару месяцев, были переданы по адресу.
 Кирик и Нифонт подолгу молчали один по причине занятости с текстами, которыми постоянно был завален,  другой по причине болезни, но иногда они перебрасывались словом.
 – Скажи, отче, почему Иоанн не давал Антонию сан, хотя бы священника? Если это секрет, то за эти стены тайна не просочиться.
 – Иоанн – честный человек. Он задал неудобный вопрос о сокровищах в бочонке – Нифонт помолчал, продолжать было неловко, но сделав усилие над собой, продолжил: – там  были кроме женских украшений и серебряные оклады икон, что особенно заинтересовало епископа.
Кирик не хотел знать правду. Уважая Антония, он гнал худые мысли прочь. Андрей красиво врёт, рассказывая его житие, а вот, правда бывает такой же красивой или выползает как змея из-под колоды, чтобы ужалить и опять спрятаться? Лесть прекрасна, ложь мудрёна, а правда безобразна. Сколько ума нужно чтобы соврать? Продумать вокруг неё все ходы и выходы, разукрасить, состроить выражение лица, а правда? Смотришь ей в лицо… ну страшно! Легче поверить в чудо, которое и придумал Андрей.
Кирик понимал, что он останется без схимы. Нифонт слаб и уже, вероятно, не встанет.
 – Этот вопрос в «Вопрошание» не войдёт, – начал разговор Кирик –Владыка, укажи, в чём мой грех, почему ты не даёшь мне схиму? –он отошёл от стола и сел около его постели.
Нифонт как-то хитро улыбнулся, но отвернувшись в сторону, сказал:
  – Таким молодым, да ещё учёным схиму не дают. А знаешь почему? – Ему стыдно было произнести ответ, всё же, скороговоркой сказал: – все вы еретики и подвластны чтению языческой философии, естество и природу изучаете, а то ещё хуже, на женщин засматриваетесь, их прелести поддавшись – И тут же внимательно заглянул в его голубые глаза.
Кирик вначале удивился, потом рассмеялся, но как-то зло:
 – Я такими грязными делами даже не помышлял заниматься.
Нифонт, как бы забегая вперёд, не искренне и криво улыбнулся:
 – Я хотел сказать, что схиму дают на старости лет, когда мудрость придёт и плоть успокоится.
–Успокоилась.
 –Но я даже не о том. Стоит заняться науками, как становишься еретиком. Бога не отвергаешь? – Внезапно спросил Нифонт.
 –Нет. Более того, подтверждаю наукой.
Нифонт заинтересовался:
 –Не уж то Гераклит в православие тебя обратил?
Кирик подхватил:
 – А разве не укладывается диалектика Гераклита в веру?
Нифонт сделал озабоченный вид:
– Объясни на примере нашей веры, как «дважды нельзя войти в одну и ту же воду»?
 –Когда веру свою предают, а потом каются, а уже вера не та. – Потом добавил: – скверна не должна приближаться к любви к Господу.
 – И где здесь «всё течёт, всё изменяется»?
Кирик удивился:
 – Там же где и «дважды нельзя войти в одну и ту же воду».
Нифонт стушевался: «Не подумал. Старый уже совсем», но решил постоять за свою честь:
 –Да, трудно войти в одну и ту же воду после предательства.
Он многозначительно посмотрел на Кирика, но тот сделал вид, что эта фраза к нему не относится. Нифонт решил не раздувать наболевшую тему и решил задать другой вопрос:
 – Забудут ли когда веру нечистую?
Кирик ответил вопросом на вопрос как истинный ритор:
  –Мы христианскую веру, за какую ниточку к себе притянули? Не за ту ли, за которую держались наши предки? Религия, её законы и уставы как вода в реке меняются в своём развитии. Перечисли праздники чисто христианские. Сколько их?
Нифонт долго вспоминал церковные праздники не связанные с народными, затем с досады произнёс:
 – Масленица и та языческая.
Тут Кирик развёл руками:
 –  Вот. Нет христианского праздника, который бы не имея богатый опыт старой дедовской веры, не вошёл в новую христианскую веру.
 – Да, не горит желанием народ идти под христианское знамя, – вздохнул Нифонт и замолчал.
 – Вот тебе и Гераклит! – Победно произнёс Кирик.
–И всё же, бог с ним, с Гераклитом. Аристотель не может стать Платоном, это главное. Как померить логику и веру? Ты учёный, как это в тебе уживается? – не унимался Нифонт.
 – Достаточно поверить, что Аристотелю идею и прозрение в её решении даёт сам Бог. Этой верой насыщается моя душа и мой разум.
Кирик ждал схиму, но ответ Нифонта оборвал все его надежды:
 – Всё, что я здесь тебе наговорил выеденного яйца не стоит, за такие грехи облачают в схиму. – Он замолчал, собираясь высказать главное: – однажды  ты меня предал.
Кирик пал на колени перед постелью Нифонта:
 – Прости мой грех, не было у меня злого умысла, разве, любопытство меня подтолкнуло узнать, чего стоит митрополит Климент, много ль начитан, почему к нему столь благосклонен был Изяслав.
Нифонту перед кончиной хотелось отпустить грех, и к этому подвёл сам разговор. Он счёл такой ход событий божьим промыслом и с облегчением вздохнул:
 – Хорошо, грех этот тебе прощаю, – он улыбнулся и посмотрел в глаза Кирику, и тот в знак благодарности поцеловал ему руку.
Когда Нифонту стало совсем плохо, к нему жаловали священники, иеромонахи и прочие религиозные служители, желающие пообщаться с ним перед кончиной. Проболев 13 дней, почил с миром о Господе, в 20 день березня (апреля) 1156 года от Рождества Христова, в субботу светлой седмицы. Тело было положено с честью в пещере преподобного Феодосия.
Траурная процессия длилась долго. На прощальную церемонию съехались игумены из ближних монастырей, священники, монахи. Вокруг гроба епископа вереницей проходили люди, много было плакальщиц и это состояние передавалось на всех и многие эмоционально настроенные люди плакали, хлюпали носами. Кирику тоже было грустно.  Тело епископа было положено с честью в пещере преподобного Феодосия.

В том же, 1156 году, после того, как почил Нифонт, произошло значимое историческое событие: впервые «собрался весь град люди» на  избрание епископа. Аркадия торжественно привели в Новгород из Аркажа монастыря, где он был игуменом. «Донеже приидеть митрополит на Русь, и тогда поидеши ставиться». Вечевое избрание епископа и его последующего утверждения  «хиротонисания» митрополитом  просуществовала до конца новгородской независимости.
Три священника – Кирик, Савва и Илья, имели честь являться на аудиенцию с Аркадием: Илья спрашивал об однополом прелюбодеянии: если девица лезет на девицу.   Аркадий говорил:
  –Это содомий грех. – И повелел, в таких случаях давать епитимью.
Ещё Илья спрашивал о мужеложестве, и Аркадий так же отвечал:
 –Если кто бабит, тем на 8 дней отлучиться от церкви, если бабят, то это падение хуже всего, потому что похоже на скотское дело.
Что примечательно, что за мужеложество наказания условные: неделю отлучения от церкви и осуждение.
Последний на вопрос, если кто не знает, крещён он или нет, Аркадий ответил: если не будет свидетеля, что крещён, следует повторить.

Наконец-то, епископом Аркадием 46-летний Кирик был облачён в схиму и, уже в новом качестве, переродившись с новым именем Кирилл, уладив все дела, не спеша отправился в Антониев монастырь на очередную годовщину со дня смерти Антония.
Прошло немного лет с того момента, как Антоний прибыл в Новгородскую республику, но событие это обрастало мифами и легендами. Братия полушёпотом рассказывала, как после смерти своих родителей Антоний получил наследство, продал его, а драгоценности спрятал в бочонок, бросил его в воду и отправился на скалу читать молитвы. Во время чтения часть скалы, на которой он стоял, отвалилась, он поплыл на камне и в три дня оказался на том самом месте, где и построил монастырь. И ещё одна сказочная деталь: он попросил рыбаков забросить невод и если они достанут бочонок, то отдать ему. Он строит монастырь и при нём церковь Рождества Богородицы. Впрочем, есть ещё одно прочтение легенды об Антонии и она гласит, что прибыл он из Киева и на киевские деньги был построен этот монастырь, а иначе как объяснить недоговороспособность между Антонием и епископом новгородским Иоанном, который тоже мечтал получить чуток от Киевской казны, поэтому не давал Антонию никакого сана. Антоний держался обособленно и никому не подчинялся. Он был благодарен только одному епископу Новгородскому Никите за то, что совершил купчую на землю под строительство монастыря и благословил на богоугодное дело. Он был дружен и Антонием, потому что и сам тоже, из Киева, и более того,  были когда-то оба  единоверцы студиты, но стали, добрыми приятелями и когда встретились на новгородской земле, пали друг другу в объятия и плакали.
Постепенно складывалось ещё не написанное Житие Антония, склонное к преувеличению и описанию чудес, но как было на самом деле? А сказывают разное. Может быть так: он из богатой семьи, образован, приобрёл популярную профессию нотариуса или священнослужителя, скорее последнее. Как положено всем школярам в латинском мире постиг квадривиум, кроме того, ознакомился с трудами Цицерона, Сенеки, Платона и т.д. Гонимый католиками, он собирался на новой земле построить свой монастырь, в нём должна быть хорошая библиотека. Со своими единоверцами  грузит на корабль Новгородскому купцу ящики с книгами на одном из славянских языков, скорее, на болгарском (старославянском), либо на другом близком славянском языке и  отправляется по водному пути «из варяг в греки». Естественно, он боялся ограбления, поэтому тщательно припрятал драгоценности, о которых никто не знал и которые внезапно «всплыли» уже в Новгороде. В городе поговаривали всякое, что настоятель, бери ближе,  был русским новгородским  купцом,  в это мало кто верил, но на родном новгородцам языке он говорил как своём. Завёз, говорят, монахов-переселенцев из Европы, и на свои деньги решил построить монастырь-лечебницу по подобию госпитальеров, распространяет книги. «Так и существует монастырь до сих пор: лечит больных, подает милостыню малоимущим.» – Так заканчивали сказы о монастыре новгородцы.
По образцу ктиторских монастырей, Антоновский был независим от княжеской власти, может поэтому и были у него трения с князем Всеволодом, о чём ходили слухи по всему Новгороду. Следуя уставу, вся братия то монахов до игумена одинаково принимала участие в благоустройстве монастыря. В духовной грамоте Антоний пишет, что на чужой земле не давал покоя ни себе, «ни братии, ни «сиротам» писцам, ни зде крестьянам досаждая». Наёмные работники «одерень» проживали и трудились  на Волховском сельце. Кандилаты – должностные лица при монастырях исполняли обязанности писцов, участвовали в богослужениях. Антоний устроил свой монастырь по принципу ктиторских, в основе существовал устав Фёдора Студита.
В духовной грамоте отмечено, что «Антоний не приях и имения князя ни от епископа, но токмо благословение от Никиты епископа». Надо сказать, что уставы ктиторских монастырей основывались на различных редакциях Студийского устава и Типикона Великой Константиновской церкви. Одна из редакций была направлена на устройство больницы и странноприимницы, регламент поступления количества  больных, лекарственное обеспечение, штат врачей и фельдшеров. Больницу при монастыре посещали  выходцы из Греции и других стран Европы.
Кирику уже был недосуг  выслушивать сплётки и разные толкования  биографии своего кумира, главное, чтобы все эти сказки были добрыми.
Подолгу службы не всегда удавалось посетить Антониев монастырь. Кирик сильно похудел, казалось, две залысины сильно выдались вперёд,   его нос вытянулся и заострился. Впалые глаза выдавали признаки тяжёлой болезни. Он был облачён в чёрную схиму, и она подчёркивала болезненную бледность его лица.  Здесь, в родном монастыре он ещё решил доработать  «Вопрошание», несмотря на то, что рукописью уже занялись переписчики.
 Ему на встречу, как только он вошёл на территорию монастыря, выскочил молодой послушник:
 –Владыка, позволь проводить тебя в покои  игумена Андрея.
Кирилл рассмеялся:
 – Да какой же я владыка? Схимник я.
Послушник поклонился в знак согласия и провёл к игумену.
Раздобревший Андрей сидел на роскошном стуле с подлокотниками в бывшей Антоньевой келье. Увидев Кирилла, встал и быстро пошёл навстречу с распростёртыми объятиями:
–Как я рад тебя видеть!
Они по-братски приветствовали друг друга, говорить было о чём после долгих лет разлуки. Андрей усадил гостя на такой же удобный стул и окликнул послушника:
 –Принеси, из запасов, что осталось в поварне – и особо крикнул вдогон: – и  корчагу с вином.
Послушник откланялся и быстро ушёл. Кирилл, услышал слово «корчага», вспомнил случай из молодости. Он улыбнулся Андрею и предался воспоминаниям:
 – Помню, Антоний провожал меня к Нифонту с его посыльным и передал в подарок корчагу со снадобьем, приказал через посыльного пить это епископу по три глотка на ночь. Дорога дальняя, сидим в бричке, дай, думаем, попробуем.
 – И что?– Улыбался, предугадывая события Андрей.
 – Пробовали всю дорогу, испробовали до дна. Нифонту потом сказали, что корчагу случайно разбили.
Андрей трясся от смеха:
 – Да, колобродил ты хорошо, до сих пор с братией вспоминаем.
Он разлил  молодое вино по стеклянным бокалам, привезённым из Европы, келья наполнилась запахами вина, запеченной птицы и свежим монастырским хлебом.
Они жадно и пристально смотрели друг другу в глаза, будто пытались увидеть там свою молодость, долгие разговоры в библиотеке о греческой философии о науке и мистике, да ещё много о чём.
Андрей первым задал вопрос и себе и Кириллу:
 – Мы постарели или возмужали?
 – Мужаем по мере взросления.
 – Откуда весёлый нрав?  – спросил Андрей, угощая гостя.
Кирилл рассматривал сквозь бокал из венецианского стекла рубиновое вино.
 – От твоего сердечного гостеприимства.
 – Зря  ты ушёл из нашего монастыря. Соблазнил тебя Нифонт карьерным ростом,  ты и про науки забыл.
 – В «Учении» я всё высказал коротко и ясно.
Андрей молчал и  ждал, когда Кирилл ответит более пространно и в ожидании  успел придвинуть ему поближе яйца и пучок зелёного лука. Кирилл посмотрел на стол безучастно и продолжил:
 – Да, сожалею и даже не о том, что отсюда ушёл, а что вообще, в монастырь пришёл. Ведь, как уверяли, что только здесь науками можно заниматься. Стал монахом, надеясь, что в математике есть нужда, ждал, потом заглядывал всем в глаза с вопросом: «что надо от меня как математика – всё сделаю». Никому ничего не надо, потом  сам перед собой хвалился, с числами играл, даже, нет, не играл, игрался, как дитя так, от нечего делать. Я не знаю теперь на что потратил свою никчёмную жизнь.
 – Знания порождают вопросы?
 – В моём положении знания порождают скорбь.
 – Что написал за последнее время?
 – Не люблю писать.
Андрей дожевал очередной кусочек запеченнойптицы и заметил:
 – Судя по «Вопрошанию» писать-то ты любишь.
– А  вот в «Вопрошании» впал в грех графомании, твоя правда.
 – Ты действительно, всех вопрошал или писал на манер Платоновских диалогов?
 – А  вот ты и рассуди. – Кирилл опёрся о свой посох и вопросительно посмотрел на Андрея.
 –Я так думаю, что это вроде диалогов  выдуманные вопросы и ответы. Зол ты был на весь мир, – начал держать ответ Андрей. – Там из всего «Вопрошания» почти половина дельных советов для священников, а остальное… – он многозначительно промолчал и продолжил: – к примеру, кто тебе признается, что этой ночью вошёл к жене? Я уже представил: явился к тебе дьячок и рассказывает об этом во всех подробностях. Да ему епитимью давать надо уже  за то, что он выносит на показ таинство брака!
 – Представь, были и такие в основном, жены дурочки. Мне их жаль. Я не могу не отреагировать на их откровения, в итоге страдают мужья и сами бабы. Мужья за эту глупость, понятно, своим благоверным спасибо не говорят.
 – Может не надо задавать таких вопросов?
 – Согласен. Но я на службе и в руках у меня Кормчая книга, и как ты понимаешь, в ней собраны все виды полового разврата и я должен в общении с паствой обращать на это внимание. Согласно Кормчей книги, Платон тоже заслуживал бы  строгой епитимьи, если бы был христианином за то, что любил юношей, и в его  диалогах  есть  об этом смелые моменты.
– Да, это так, но согласись, что  диалоги Платона всё-таки философская вещица. Разговор с самим Сократом!
 – А если представить, что это полностью Платоновское откровение,  а Сократ – выдуманная или навеянная личность? Может, сидел на базаре босоногий пьяница по имени Сократ и умничал.
Андрей выпучил глаза и расставил ладони:
 –Кирса, ну ты даёшь!
Кирилл отреагировал улыбкой на своё старое имя. Андрей откинулся на спинку стула и  зло спросил:
 – Какая у тебя заложена философия?
 – Житейская. – Потом подумал и исправился: – да какая здесь философия? Ненавижу исповеди,  я даже детей извращаю своими вопросами. Ко мне приходит исповедаться ангел, а уходит… – он промолчал нехорошее слово и добавил: – поэтому, долго просил схиму у Нифонта, чтобы уйти от должности исповедника, добился лишь от Аркадия.
Кирилл замолчал. Он давно осознал, что человек не так уж плох, как  его «рисуют» в Кормчей книге, и от этого всё чаще с ним приключается всякая  тоска и угрызения совести.
Андрей вынес вердикт:
 – Гордыня – один  из главных грехов. Ты поставил себя выше всех, воспарил выше церквей и соборов…
 – Да нет же! – прервал его Кирилл и, тыкая пальцем себе в грудь, продолжал: –Я  с себя рисую человека: вот он, вот его животная   сущность.
 – А все эти описываемые отношения с женщинами тоже с себя писал?
 – Нет, по рассказам, –иронизировал Кирилл, – ты  Иоанна Постника читал? Он сделал серьёзное лицо, будто это касалось дела государственной важности, а когда врал, несколько переигрывал.
–Читал. Но у него вопрошание не вызывает брезгливости. – Андрей  отпил из бокала и продолжил: – почему  тебя волнуют поцелуи языками… ну и так далее, что, других тем нет, или это твои тайные желания?
 – Как хорошо, что других тем нет, – восторженно сказал Кирилл, деликатно обойдя другое  «или».
Андрей знал, что ответа он не добьётся, поцокал языком и, шутя,  добавил:
 –Правильно  ль решили не включить твоё «Вопрошание» в Кормчую книгу?
 – От того  я не в печали. В нашу веру неохотно идут, потому что строгие правила, нет дохристианской вольности.
Андрей дивился гостю: он знал его осторожную дипломатическую  натуру, но сейчас  подумал, что вместе с изменением имени подменили и его самого. Таким он его не знал и от этого вкрадчиво спросил:
  – Ты  превратил «Вопрошание» в Содом и Гоморру. Ты ли это?
Кирилл откинулся на спинку стула, прикрыл лицо кукулем, чуть заметно, хитро улыбнулся красиво очерченными природой губами, навивая таинственность, и тут же сбросил её, отвечая вопросом на вопрос:
 –А что,хорошо корявые рожицы получились?
 – Ты ненавидишь людей?
 –  Я люблю балаганные представления.
Андрей ударил ладонью о подлокотник и рассмеялся:
 –Узнаю тебя. Выкрутился! – Потом сделал серьёзное лицо и продолжил: – мне  интересно вот что: я поймал себя на мысли, что «Учение» и «Вопрошание» писали два разных, нет, даже противоположных человека. Неужели и вправду задавал такие непристойные вопросы епископу? Что скажешь?
 – Конечно, задавал. Интересно было наблюдать за его лицом. Решилпобалагурить. – Кирилл поковырял пол посохом и продолжал –  Это мы, люди,похотливые жадные, завистливые, нас жизнь вынуждает думать не о Боге, а  о  себе, своём животе и не поверишь, моё «Вопрошание» читается! Никто из писцов даже букву не убавил. Знаешь, к какому выводу я пришёл? К сожалению, в моих вопросах жизненная правда. Вот где мы, а где-то за облаками – вера христианская. – И он показал рукой куда-то вдаль.
 – И что, на земле нет места Богу?
 – Есть, как проворуется человек в угоду, опять же, живота своего, так  Бога вспоминает, иначе – нет. Вначале – грех, потом – покаяние. Но никак не наоборот, никто Бога не благодарит, все только просят. А если подумать, кому ты нужен, если не Богу? Он тянет тебя из трясины греха, только он бросает тебе вовремя ветку – цепляйся и он вытянет! И разве не Бог всю жизнь рядом с тобой? Спасает, оберегает, направляет…, редкий родственник, за исключением отца и матери  так будет о тебе заботиться. А мы неблагодарные дети всё  что-то требуем от него, просим и он, как отец родной, нас понимает, нам помогает, наши грехи прощает.
 – А когда люди станут жить лучше, сытнее, будут ли чтить Бога?
Кирилл рассмеялся и закашлялся, прикрывая рот кусочком специально приготовленной холстины. Андрей тоже смеялся от собственного  глупого вопроса, пока не заметил на  холстине свежие пятна крови.
 –Тогда Бога забудут, – между приступами кашля  печально заметил Кирилл.Откашлявшись, он решил пойти на откровение:
 – Грех на мне великий. Обозлился на мир, на языческие игрища и  плотские извращения, на бесцельную жизнь человека, нет, цель есть: пожрать, поспать, плоть ублажить. И знаешь, что? Во мне это не изжито, где-то глубоко в душе не уничтожена эта животная потребность. Из себя малодушногона грешные соблазны  блевотину выливал– он закрыл своё лицо ладонью и почти шёпотом   добавил: – не читай этого, не читай!
Андрей оторопел, перекрестился. Кирилл долго успокаивался, после добавил:
 – Представь,  что я сейчас перед тобой  исповедался.
 – Если  бы  исповедался по Кормчей книге, какое бы наказание заслужил?
Ответ был уже наготове:
 – Страшно подумать. Поэтому схимником стал. Молюсь с утра до вечера. По пять на десяте молитв в день и столько же поклонов.
Они сидели молча за столом. Никому не хотелось нарушать тишину. Андрей ждал, что Кирилл ещё будет изливаться откровением, и на всякий случай вёл себя насторожённо, но тот  налил  в бокал немного вина и Андрей выдохнул и сказал то, что хотел сказать двумя минутами раньше:
 – Оставайся у нас, может наши врачи вылечат?
 – Они уже не вылечат.
Андрей настаивать не стал, но намекнул:
 – Это твоя обитель.
 – Спаси тебя, Бог. Знаешь, когда я думаю о своей жизни, каждый раз удивляюсь божьему промыслу. Ведь, если бы я не заболел, ещё в детстве, меня бы здесь не было, не читал бы я стольких книг, не написал бы «Учение» и «Вопрошания». Такое впечатление, что Бог за мной следил с самого начала и управлял моей судьбой. Ведь это чудо! Самое большое чудо! Я не перестаю удивляться божьему промыслу.
Андрей представил другое развитие событий:
 –А случись с другим малым такой недуг, а он книг читать не любит.
–Здесь полюбит.
Андрей в ноту добавил:
 –Но вряд ли станет математиком, знаешь, я тебя считаю учёным.
Кирилл отметил и его заслугу:
 – Благодарю. Читал я  «Житие Антония».
Андрей по интонации не понял, хочет ли он приголубить или отходить дубиной, впрочем, понимал,  что Кирилл обрушится на него с критикой, что мол, нет божьего промысла, а если есть, то в чём заключается? Он начал судорожно вспоминать текст и, не  дожидаясь, начал оправдываться:
 – Если бы камень от скалы, на которой молился Антоний  не обрушился в море, он бы в Новгород на нём не приплыл.
У Кирилла зло заблестели глаза:
 – Божий промысел в том, что он обрушил скалу. Второй божий промысел в том,что Антоний должен был приплыть именно в Новгород. Ни в Краков, ни в Киев или в Ладогу, то есть, указал узкий коридор, по которому ведёт нас Господь по жизни, так?
Немного отпив вина, он продолжил:
 –Вокруг Антония слагались нелепые легенды, как нелепое доказательство к ним прилагался камень, на котором Антоний приплыл то ли из Европы, то ли из Киева в Новгород за три дня. Такое расстояние постигается, положим, из Европы за полгода на корабле.
Андрей довольно кивнул головой. Кирилл хотел было подробно рассмотреть «Житие», но задал вопрос:
 – Как ты добрался до Новгорода, ты, сподвижник Антония?
Андрей с безотчётным волнением оправдывался, указывая на себя пальцем:
 –Мы все вместе из Киева на корабле приплыли. А в «Житии» отталкивался от византийских канонов. Так уж положено, чтобы в писании о святом было три чуда. Одно из них взято из древних сказаний. Святые, если плывут на камне против течения, то потом строят каменную церковь. Это знак монахов-переселенцев.
Кирилл согласился и кивнул головой, и снисходительно улыбаясь, продолжил свою мысль:
 –Меня уже давно интересует эта легенда, о которой все говорят, и ты тоже поддался этой прелести. Давай, угадаю эти три чуда:
Первое: значит, если бы святые плыли на бревне, то построили бы деревянную церковь, а если на камне, да ещё против течения, – здесь он театрально повысил голос, направляя указательный палец вверх, – то построили бы   каменную.  Логично! Чудны дела твои, Господи!
Второе чудо: брошенные в южном море побрякушки были пойманные неводом   в Волхове, как это? Вот, если бы вместо бочонка была собачонка и прибежала бы за своим хозяином, я бы поверил. Правда, в том, что драгоценности осели в городе, на них действительно, построили монастырь. 
Антоний выловил из воды, правда, не без помощи рыбаков, полный бочонок драгоценностей, но и этот факт не делает происшествие менее чудесным, впрямь, как новгородский купец Сотко Сытинич! Где можно взять такую сумму, чтобы построить монастырь с церковью и выкупить деревню? Отцовский дом продать? –  Кирилл превратил ладони в весы, на которые 
воображая поставил имение Антония и его приобретения и строения в Новгороде, и недовольно поморщился.
Андрей его перебил:
 – Погоди, кто такой Сотко, что за купец такой?
 – Аль не слышал? Был смердом, всё на гуслях играл, стал купцом. Где взял несметные богатства, непонятно, но в знак благодарности божьему промыслу, построил церковь Бориса и Глеба на территории Детинца.
И тут Кирилла осенила мысль, что Андрей знает о загадочном обогащении Сотко и даже сделал его прототипом Антония.
 – Сильно бросается в глаза схожесть Сотко и Антония. Оба строили дома божьи на неведомо откуда взятые деньги – и Кирилл на этих словах в упор посмотрел на Андрея и тот решил сдаться:
 – Да-да, что-то припоминаю, но и в голову не приходило сравнивать его с Антонием.
Кирилл был уверен, что Андрей сейчас соврал в своё оправдание, и что враньё это шито белыми нитками, осталось только взять его на крючок, как
пескаря:
 –Так откуда у Антония сокровища?
Андрей развёл руками:
 – Правда, о деньгах не ведаю не ведаю, вот тебе крест, – и он перекрестился, – но совпадения жития Сотко и Антония настолько очевидные, что мне стало стыдно. Пройдёт, может, сто лет и будут говорить, что, де, сказки об Антонии сказывает, что уже был в Новгороде таков. Но есть доказательства: церковь и монастырь.
Кирилл согласился кивком головы.
Третье чудо: Антоний усердно помолился, хорошо, и в одночасье стал говорить на нашем языке – это третье чудо. После обретения дара толмача, он часто появлялся на торговом дворе, менял драгоценности на деньги, чтобы закупить строительный камень, расплатиться с рабочими и оплатить прочие издержки. Вот такая история, ах, вот такие чудеса! Бедный юноша бежал от преследования католиков в пустынное место и там жил. Ты пробовал, хотя бы представить жить без еды и воды?  И в общем ты помнишь себя в семнадцать лет? Я себя помню. Хотелось много есть, много девок иметь и много спать. Старый пень писал, забыв, что такое молодость, – и он искоса посмотрел на Андрея, – Я
понимаю, что задача летописца не отклоняться от канона ипоказать чудо, чтобы в него поверили, но здесь явный перекос в неверие.И знаешь, ещё что?
Андрей находился в неловкой ситуации после критики Кириллом его «Житиея Антония» и насупившись, молчал.
Кирилл выдохнул, упёрся лбом в посох и дополнил:
– Антоний не из сказки, не из былины и не из канонов.  Он был живой, настоящий хороший мужик, с ним можно было, и пошутить и пофилософствовать, и даже втихаря немного  винца выпить.
Андрей на последних словах Кирилла улыбнулся, предавшись приятным воспоминаниям, и решил уйти от этого разговора, но с языка слетело приготовленное в его адрес слово:
 – Киник. Цинизма в тебе много. – Сделав многозначительную паузу, он ждал реакцию, но её не последовало, и он решил оправдался: –в «Житии» я придерживался канона.
Гость молчал. Андрей подумал: «мы слишком злы и не сдержанны», и чтобы приглушить обиду, на правах хозяина щебетал:
 –Ты кушай, кушай, – он протягивал ему хлеб, яйца, дичь, подливал вина. Кирик тянул время, потому что сам не знал, как держать ответ. Наконец, в знак примирения, очистил яйцо и присолил, чтобы съесть.
Андрей понял его жест, успокоился и перешёл на другую тему:
 – Ты ещё поёшь в хоре?
Кирилл с грустью смотрел туда, куда припрятал тряпицу с пятнами крови:
 – Я уже своё отпел – тихим голосом и тоской во взгляде он продолжил: – А знаешь, я как-то недавно, уже, будучи схимником, поймал себя на мысли, что совершаю молитвы без какой-либо надобности, что в душе нет ни лилейной благости, ни возвышенного состояния души. Язык во рту шевелится бессмысленно, всё равно, что, глядя на небо говорить «плывут облака». Я, грешный, не вижу связи между верой и аскезой. Для чего себя надо истязать, чтобы верить? Значит, не веришь, если вдалбливаешь в себя веру только через самоистязание. Куда подевалась моя вера в Творца, которому я так вдохновенно поклонялся, представлял его рядом, любил его и именно тогда, когда сидел над своим трактатом, когда меня называли еретиком так, не со зла, потому что писал не о Боге, а о науке.  Сейчас принял схиму, достиг высокого сана и что, где Бог? Не вижу, не чувствую! Вот, если бы я сейчас засел за науку, он бы пришёл ко мне, я в этом даже уверен. А знаешь, почему?  Человек – подобие божье, тоже творец, а если подобия в человеке нет, так и бога нет, и веры нет, а знаешь, где доходчиво и ярко описана вера? Помнишь, как Христос ходил по воде и призвал Петра сделать тоже самое? Вот, когда он пошёл по воде, он верил и был подобием Творца, но всего мгновение и начал тонуть. Вот и я сейчас тону как маловерный.
 – Я часто думаю, вот мы с тобой далеко не глупые люди и могли бы дать умное потомство, а прожили холостяками, никого после себя не оставили.
Кирилл съязвил:
 – Вот прямо, в наш разговор.
Они смеялись, потом Кирилл сделал серьёзное лицо:
 –Может, бегает где, твой или мой отпрыск – он подумал и исправил – нет же, если бегают, то сыны наших отпрысков, наши внуки.
Андрей подпёр ладонью своё исхудавшее морщинистое лицо, представив своего потенциального и сына, а за ним и  внука. Глаза потухли:
 – Жизнь проходит быстро.
 – Да. И после себя хоть что-то, да оставили.