станешь никто

То, что не тает весной.

Пальцы почернели и обуглились, запах горелой кожи сменился на вызывающий слюну, запах жаренного мяса. А после – пепла. Костер истлел, искры были затоптаны. И залиты мочой. Но некому учуять запах, потому что Скотобой ушел, и цепочку его следов проглотил сиреневый снег. Скоро-скоро. И вели эти следы на запад. Куда всегда падало солнце, напившись крови.

Так заканчивается вводная история страны за стеной. Самая ли печальная из? Самая ли жестокая? Нет. Потому что есть другие.

- С тобой все будет хорошо
- С тобой?
- Нет
- Жаль
- Все будет хорошо?
- Видимо. Раз ты говоришь
- Нам всегда рады в раю
- Кто?
- Мне обещали
- Они?
- И не только
- Не верь никому
- Я люблю снег
- Все мертвецы любят снег
- Нельзя не любить

Знаю, как тебя зовут. Но не я.

Много миль и упаковок спустя повозки завезли в сказочный лес. Сразу понимаешь, что сказочный. Невозможно не. Понять. Птицы слишком птицы, деревья передвижны, а цветы сочатся, как. Вагины. Красные и ворсистые и сглатывают поживу. Но эти – в виде радужных мушек. Проваливаясь по лодыжки в бирюзовую траву, брёл и брел, моя собака лаяла над трупом олененка, которого кто-то убил. Или нет. Или никто. Я бы проголосовал за падучую, поскольку и во сколько сам с трудом выпутывался из обьятий. Липкой травы. Стоило в нее упасть, чтобы выспаться. Чтобы не подняться. Но не стоило. Черви роились в трупике и даже мой затуманенный гипофиз осознавал – это будущее. Белые псы с алыми ушами кружили и кружили. С клыков капала слюна. Трава шипела и пузырилась. Лиловой пеной. Вспоминая школьный курс химии, но не вспомнил. Где-то между молекулярными цепочками углеводородов наука и я катастрофически разьединились. Пофыркав друг на друга. И более не переписывались. Или все-таки упал тогда, рядом и цветы-вагины обслюнявили и меня и пожрали и. Потому что было потом. И оно было другим. Тем, кем стану после, другой я сказал – давай поменяемся местами. Скелетами. Мясом. И глазами. А страну назовем Аннуин. И мы позавтракали червями, которые позавтракали трупиком олененка. Который позавтракал фиолетовой травой-путаницей. Пахло зефирками. Все жевали. Глотая до и плюя после.

Трамадол - психотропный опиоидный анальгетик, пост эффекты многочисленны и интересны. Много слов. Просто запейте водой. Нам всегда рады в. Там.

Время прошло и расцвели вишни. И абрикосы. И вишни. И латимерии. Отцвели. Птички надкусывали лучшие ягодки, были наказаны ощипыванием и умиранием. Варенье варилось, а лучшее - это пенка в процессе, сблевываемая ложкой на тарелку. Наевшись пенкой станешь жить вечно, крысеныш. С побочными в виде нарушения координации хватания, глотания и спутанностью сознания. Тем не среднее, однажды в окно, он=я увидел небесной красоты девушку и звали ее неизвестно как. Еще, но позже известно. Но сейчас раньше.
Слуги вернулись и произнесли – мы не можем догнать ее, схватить за волосы, пинать ногами и притащить господину, потому что она передвигается медленно, но быстро. И все время оглядывается. Пигалица. Прости нас господин, не ощипывай, не ешь нашу пенку.

Поэтому однажды, когда привыкание к трамалу возопило о смене препарата на сильнодействующий, в перспективе морфин в шприцах, я вышел из лифта и пошел за ней. Когда они знают, что за ними идут, то крутят ягодицами. Отчетливей и описываемые математическими формулами. Но я и наука не переписывались. Как ни жаль. Она вертела попой, вкратце.

И шли мы медленно, но быстро. И не теряя ничего, он закричал – КАКОГО РАЗМЕРА? В смысле, милая попа у вас. Девушка.

И ответила она: Я – девушка. Потому выёpivаться мне положено по кодексу законов его, кто бы он ни был.
- А он был?
- Где-то на востоке и раньше, но позже
- Скорее в другое время
- Скорее да. Но нет. Хочешь узнать как меня зовут уже?
- Догадывался и вот
- Как смог? - … девушка и нахмурилась. Такой бы ее и запомнил, если бы стала игнорировать. Но номерами мы не обменялись. Поэтому, я все таки позвонил.
- У тебя на больничном браслете написано
- Рианнон?
- Он
- А это название производителя браслетов например?
- Не предвидел
- Никто не. Айкью нужен необходим желателен. Так – поженимся?
- Сразу что ли вот?
- Чего тянуть?
- Еще не перепазл на морфин
- Помогу
- Угу
- Ушибу ногу
- Это не ты ли три года потом пыталась залететь и все неудачно?
- Зато ты насопелся
- За - лся
- Что?
- То
- Ой-ой
- Бывает, знаешь ли. Натер даже
- Что?
- То
- Опять бла-бла. Одно и тоже всегда
- Снова неуважение ведущее к катастрофе
- Я - девушка! Могу хочу буду
- Мракобесить
- Само собой
- Считаешь меня сумасбродной?
- Вопрос с подвохом?
- Само собой, крысеныш. Я же...
- девушка. да-да, помню - помню
- Хочу кстати какие-то духи
- Какие?
- Много. Разные. Денюшек дашь?
- А мне с этого радость какая?
- Опять - бла-бла. Как всегдааа
И вот, когда Рианнон родила сынишку, шестеро нянек потеряли кулёк однажды ночью. Или в сумерках. Во всем виноваты сериалы. За их просмотром время летит. По другой шкале. Плюс звук отвлекает от подозрительных шебуршаний. Фей. Либо демонов.
Ранее еще случалось запирание анонима в волшебный мешок. И избивание его в мешке. С аннотациями про барсука. Но в виду крайней натуралистичности сцена вымарана цензурой жалкого современного социума. Которые все, как один, вымрут в пост-апокалиптическом мире, не сьев собственных жен, детей, котов и аквариумных рыбок. Я не вымру. Я – сьем. Но потом.

Мы так и не узнали – Отведала ли жена малыша, но кости вокруг лежали, и кровь на губах и скулах сверкала, пока не засохла. Предлагали вскрытие и экспертизу содержимого желудка, но не настолько король хотел наследника. Я оглядел все свои богатства и подумал снова – не настолько. Нихт вам, паразиты. Поработайте сами, с мое трудное детство начавшись. И выпил пригоршню пилюль. И попал в сказочный лес. Даже не стану уточнять про траву. Издан был указ – Рианнон отныне должна пришлых и иных носить в себе через площадь и говорить, что сьела ребенка. Сырым. Как-то дико и варварски. И захотелось зефирок.

Тем временем, волшебный котел стал боксом для реанимации. Сложным технологически. Устройством. Как запитывался в темные времена – неясно. С клеймом працивилизации. Возможно той самой, на букву А. Или М. Вводим в заблуждение. Потому, что король один, да один, секретарша в отпуске, да и не существует. И зовут ее Виолетта Марковна, волосы платиновые, в носу кольцо. Колороформный диссонанс и пассатижи не на той полке. Постольку-поскольку.

Вернули нам в итоге девочку, взрослую, и сказали это ваша сын или дочь. Просим проверить и не возвращать. С тинейджерскими заскоками. «Когда рука тянулась за лошадью, отрубил ее, и нашел ребеночка» Волшебство? Волшебство. Трамадол? Он. И кстати рецепт пора бы обновить, дорогая.

И хотел бы дракон закончить и поспать, с кошкой прижавшейся к лопаткам, но дело было не в котле. Хотя он тоже упоминался. Когда сестру выдали за мужа, били ее все. Всем. Включая мясника, который не мыл рук. Нарушал дисциплину. Или не нарушал. Смотря какова дисциплина в стране мясников. И так прошло три года. И получил я сбщение с фото Бранвен со щеками заляпанными кровью. Не щенками. Чьи кости раньше. Фальсифицировали. И не разобрать было – разбиты губы и синяки. Или нет. Мясника требуется кастрировать? Возможно ему бы понравилось. Учитывая обьем грудной клетки и плейлист из оперных арий. Да, видел после. С выцарапанным – собственность моя, мясника. Не изменять программу иначе. Оторву руки. И далее я попал в волшебный лес. Точнее – море. Или реку. Далее они сказали – нельзя пересечь без моста. А мосты разрушены. Надо собираться и ехать на ужин. Смотреть новую серию. Про трактора и колосистую рожь. Нет.

Так и говорю им, не будь я кто я был или буду. Почему и бы нет. Как-то вот. Не судьба. Лег сам в реку, всхлюпнулось, снег сегодня тогда не шел, поэтому пришлось вымокнуть, пока по туловищу маршировали полки. С лошадьми. И гаубицами. И мортирами. И походной кухней. Зефирок захотелось. И месяц растущий подрастал.

А у сестры тем временем почему-то родился сын. Возможно и раньше, чем смс пришла. С доказательствами семейного насилия. Но муж был не мясник. Надругались над тобой, о сестра дражайшая, либо нет? – вопросил я. - Или все таки нет?

- Какая нах..й разница, братец, – предположительно истерила она. Я слушал в наушниках свежий метал из Антверпена, и мог читать по губам. Но вспомним про предположительно губы мясником трансформированные. Потому и читалось с ошибками. Так или нет, потом много событие за малый промежуток, плюс много упаковок и миль, кто-то из нас передавил врагов в мешках, кто-то кинул племянницу в костер и после битвы осталось пять беременных, затаившихся в дальней комнате. От которых и пошли все обитатели пустошей. Хоть и блудили с не матерями, первоначально, недоказуемо, но все равно коллапс рано или поздно наступит. Наступил.

Трупы вокруг, отрубленные конечности, высыпавшиеся внутренности, смрад, слизь, кровь, грязь. Очень сытые собачки и птички. Много мясных мух родилось в тот год.

Поэтому сказал я – многие погибли и печаль, и пятое-десятое-седьмое, славно пожили-попировали, пора помирать, ложись и аллоу, отрубите мою голову и закопайте на холме под вишней. И тогда никто из полицейских не придет, пока лежит голова в ямке. Не тревожась . А в рот положу золотые монетки с карамельками, их нельзя трогать. Знаю вас, ворье. И звали меня Пожирателем Сахара. Но и как-то еще.

Позже, патологоанатомы диагностировали у короля Страны за Стеной множественную френию с распаданием на три личности. Брата - примирителя, брата – злопыхателя и собственно брата сестры. Чья именно голова вскрывалась-тревожилась, в историях не уточнялась. Как и не был найден - ни котел, ни катафалк, ни прочие артефакты более древнейшей цивилизации. Вместе с хрустальными черепами пришельцев они покрыты ряской и тиной. Либо нет.

Так и поступили семеро выживших плюс сестра Бранвен. Которая, приехав домой всплакнула – «Чахну я и угасаю, потому мой брак стал причиной резни и патологий». И затихла она постепенно и сердце ее разбилось. И после этого она умерла. Сердце не склеить в те времена. Никак.

Потом кто-то из семерых тоже выжил. Если кто-то их убил. На куски. Но не я . Точнее голова. Без рук-ног, просто не смог бы. Слухи про злую сущность. В невидимом бронежилете. И последний, кто это видел - загрустил и умер. Потому что сердце его разбилось.

Некто похоронил голову. Садовник. Анонимная личность с двумя лопатами. В январский мороз, метр вниз, костер, чтобы земля немного оттаяла. А голова желта и ледяна и смотрит на море. Потому что оттуда плывут корабли. С радужными парусами. Везут апельсины.

Тревожность, нервозность, галлюцинации.

Черный человек тянет в яму, холодную и без дна, из которой торчат руки и ноги. Он непременно утянет, во тьму. И холод. И голод. Потому я кричу. Вижу будущее.

- Все хорошо, хорошо. Плохие сны. Это хорошо. От лекарств, усиливающих собственное расстройство психики. Усиленное собственными фантазиями. Усиленные генофондом. Так и должно было будет, – а потом медсестра целует в лоб, сплевывает и шепчет на ухо, куда сплюнула, – Я – Рианнон, крысеныш. Смертушка твоя.

И снова кричу. Только никто не слышит. Дерево в лесу падает без звука, когда нет. Никого.

А потом пошел снег. С ветром. С леденцами. С кровью. Ботинки хлюпали по розовой каше, промокали, вымокали, сохли. Два дня, два года. Какая разница, нам всегда рады в раю.

Так закончились другая история Багровой книги. Самая ли печальная из? Самая ли жестокая? Нет, мабиноги. И не надейтесь.

(с) 2017 ns