Июль-макушка лета-12. Петров день

Сказки бабушки Варвары
Часть 4. Июль-макушка лета
Глава 12. Грозовое лето

Петров день
День на Петров день выдался поначалу такой ясный, будто сама природа решила побаловать ребят. Ваня с Петей ещё до рассвета выскользнули из избы, пока в доме все спали. С собой прихватили самодельные удочки, кусочек хлеба на закуску да глиняный кувшинчик для воды. Сердце у Вани пело: сегодня он обещал брату, что научит его правильно закидывать леску и угадывать, когда рыба клюёт.
Река Аль текла спокойно, отражая в себе чистое голубое небо. Луга по берегам стояли в цвету — жёлтые купальницы, белые ромашки, сиреневые колокольчики. Воздух был густой от запахов травы, влажной земли и речной свежести. Мальчишки устроились под старыми ивами — их гибкие ветви почти касались воды, а корни уходили прямо в песок.
И рыба шла! То щучка, то плотва, то крупный карась — к полудню корзина уже была полна. Петя визжал от радости каждый раз, когда вытаскивал очередную рыбину, а Ваня только улыбался, гордый, что всё получается.
— Вот видишь, — говорил он брату, — тут главное — терпение. Рыба ведь тоже чувствует, когда торопишься.
Но едва солнце поднялось выше, небо вдруг потемнело, словно кто-то накинул на него тяжёлый серый платок. Тучи набежали стремительно, ветер рванул по воде, поднимая рябь, и первые тяжёлые капли упали на траву.
— Бежим, Ваня! — закричал Петя, глаза у него стали круглыми от страха.
Ваня огляделся. До дома было не близко, а вокруг — только луга да поля. Ни сарая, ни стога, ни даже одинокого навеса. Только старые ивы да рядом — могучий, развесистый дуб, который, казалось, стоял тут со времён Улыпа.
— Сюда! — крикнул Ваня, хватая брата за руку. — Под ивы! А дуб нас прикроет!
Они забились под густые ветви, тесно прижавшись друг к другу.

Дуб-спаситель
Дождь хлынул стеной, вода стекала по листьям сплошным потоком. Ветер выл, деревья гнулись, а небо раскололось от грома. И вдруг — ослепительная вспышка, такой яркий свет, что на миг стало светлее дня.
Молния ударила прямо в дуб. Раздался треск, похожий на грохот падающей избы. Огненная стрела буквально разломила могучее дерево пополам: верхняя часть рухнула в сторону, обнажив обугленные волокна, а нижняя осталась стоять, дымясь.
Петя вжался в Ваню, дрожа всем телом, а Ваня обнял брата, прикрывая его собой, хотя сам едва мог дышать от страха. Но молния ушла в землю, не тронув мальчишек. Старый дуб принял удар на себя — и спас их.
Когда гроза начала стихать, ребята выбрались из укрытия. Ваня посмотрел на расколотый дуб, и в груди у него шевельнулось что-то большое и тихое — благодарность и какой-то новый, взрослый страх перед силой природы.
— Он нас защитил, — прошептал Петя, глядя на обугленное дерево.
— Да, — тихо ответил Ваня. — Он нас защитил.

Разговор с отцом
До дома шли молча, промокшие до нитки, с пустой корзиной — рыбу пришлось бросить, когда началась гроза. Но когда они вошли в избу, мокрые, дрожащие, с глазами, ещё полными пережитого ужаса, Ольга Терентьевна не стала ругать. Она сразу обняла обоих, закутала в тёплые одеяла, налила горячего молока с мёдом.
А потом пришёл Василий Никитич. Лицо у него было строгим, но в глазах читалась тревога. Он сел на лавку, посмотрел на сыновей, потом на жену, и тихо спросил:
— Что случилось?
Ваня хотел было сказать что-нибудь простое, вроде «гроза застала», но понял, что отец ждёт правды. И он рассказал всё: про рыбалку, про то, как небо почернело, как негде было спрятаться, про дуб, в который ударила молния.
Василий Никитич слушал, не перебивая, только пальцы его сжимались и разжимались на колене. Когда Ваня закончил, отец долго молчал. Потом подошёл, положил тяжёлые, мозолистые руки на плечи обоим мальчикам и сказал:
— Вы сегодня чудом живы остались. Дуб тот, может, сто лет стоял, а сегодня свою последнюю службу сослужил. В старину люди говорили: у каждого дерева, у каждой реки есть своя душа, и иногда они спасают человека. Не потому что мы этого заслужили, а просто так — по доброте своей, по великой силе земли.
Он помолчал, потом добавил уже строже, но без гнева:
— Но запомните: гроза — не игра. Если небо хмурится, надо сразу домой. Жизнь дороже любой рыбы, дороже любой удачи.
Ольга Терентьевна подошла и тихо положила руку мужу на плечо.
— Они поняли, Василий. Они сегодня повзрослели на целую жизнь.
Петя уткнулся лицом в мамино платье, а Ваня сидел, сжав кулаки, и думал о том, что слова отца теперь будут звучать в его голове каждый раз, когда он пойдёт на реку. И ещё он думал о дубе — о том, как он стоял веками, слушал шёпот ветра, видел рассветы и грозы, а в самый страшный миг не дрогнул и принял огонь на себя.
В избе было тепло, пахло хлебом и молоком, и казалось, что никакая буря теперь не страшна — ведь здесь, за этим столом, его ждут, любят и берегут.

Первоклассник Пётр
Пётр и правда рос мальчишкой шустрым и до всего дотошным: ни одна птичья трель мимо ушей не проскальзывала, ни один след на влажной земле не оставался без его внимания. А в пастушьем деле это самое главное — слышать тишину и видеть то, что другим не заметно.
Как-то раз дед Леонтий взял Петю с собой пасти деревенское стадо. Стадо и правда было немалое: коровы, овцы, козы, бараны — вся эта разношёрстная толпа то и дело норовила разбрестись по лугам, а Петя бегал между ними, как маленький вихрь, покрикивал, махал прутиком, но не сердито, а будто уговаривал: «Ну-ка, не разбегайтесь, давайте вместе!»
Дед Леонтий только усмехался в седые усы:
— Ты, Петька, не криком стадо держишь, а сердцем. Это лучше всякого кнута.
День стоял тихий, тёплый, над лугами висел густой запах клевера и скошенной травы. Овцы лениво щипали траву, коровы лениво обмахивались хвостами, и казалось, что весь мир замер в этой сонной полуденной тишине. Но Петя не мог сидеть на месте. Он то подбегал к деду, то отбегал к самой кромке леса, где тень лежала прохладнее, то наклонялся, разглядывая какой-нибудь жучок или травинку.
— Дед, а правда, что в лесу живёт арсури? — вдруг спросил он, вернувшись к Леонтию.
Дед прищурился, посмотрел на внука с хитринкой:
— А ты сам как думаешь?
— Я думаю, что если он и есть, то не злой. Просто следит, чтобы никто в лесу не потерялся.
Леонтий кивнул:
— Вот и правильно. У леса свой хозяин, и он не любит тех, кто шумит да ломает. А тем, кто с уважением относится, он и тропинку покажет, и от беды убережёт.

Случай в поле
И тут случилось то, чего никто не ждал: одна из молодых коров, Зорька, вдруг встрепенулась, затрясла головой и рванула в сторону леса. За ней, будто подхваченные волной, потянулись и другие — сначала несколько овец, потом ещё коровы, и вот уже всё стадо, забыв про траву и покой, понеслось к опушке.
Сердце у Пети подпрыгнуло к горлу.
— Дед! Они же в лес бегут!
— Бегут, — спокойно ответил Леонтий, но в голосе его уже звенела собранность. — Значит, чего-то испугались. Волк, может, или кабан прошёл. Ты не стой, беги сбоку, кричи, гони их обратно на луг! А я с другой стороны пойду.
Петя сорвался с места. Он мчался рядом со стадом, кричал, хлопал в ладоши, махал руками, стараясь не дать животным свернуть в чащу. В голове стучало: «Только бы не в лес, только бы не в лес!» И вдруг он заметил, как из-за кустов мелькнула тёмная тень — не то волк, не то большой пёс, не то просто игра света. Но стадо её видело, и этого было достаточно.
Петя не думал, он действовал: выскочил вперёд, прямо перед Зорькой, которая бежала впереди всех, и встал, раскинув руки, будто хотел обнять и удержать всю эту перепуганную толпу.
— Стойте! — крикнул он так громко, что сам удивился своему голосу. — Стойте, ну же! Тут луг, тут трава, тут спокойно!
И чудо случилось: Зорька замерла, тряхнула головой, будто сбрасывая с себя страх, и остановилась. За ней начали останавливаться и другие. Овцы сбились в кучу, бараны недовольно заблеяли, но уже не рвались вперёд, а топтались на месте.
К тому моменту подоспел и дед Леонтий. Он подошёл, положил руку Пете на плечо, и в этом прикосновении было столько тепла и силы, что у мальчика даже дрожь прошла.
— Молодец, — тихо сказал дед. — Ты их не силой остановил, а голосом. А это труднее.

Возвращение домой
Вечером, когда стадо было благополучно пригнано домой и каждая корова заняла своё место в хлеву, Пётр сидел на завалинке рядом с Иваном и всё ещё не мог унять дрожь в пальцах.
Иван посмотрел на него, усмехнулся, но без насмешки, а по-доброму:
— Знаешь, в ночном с лошадьми ещё страшнее бывает. Там тишина такая, что слышно, как они дышат. И если вдруг заржёт кто-то тревожно — сразу понимаешь: что-то не так. Но ты сегодня хорошо держался. Дед сказал, что ты стадо удержал.
Пётр опустил глаза, но улыбка сама собой выползала на лицо:
— Я просто не хотел, чтобы они в лес убежали. Там ведь арсури…
Иван хмыкнул:
— Арсури тут ни при чём. Тут ты сам себя нашёл.

Разговор с учительницей
А прошлой осенью Пётр пошёл в первый класс в соседнее Новое Буяново. Каждое утро он надевал старенькую, но аккуратно починенную рубаху, брал свёрнутый в тряпицу завтрак и вместе с другими деревенскими ребятами шагал по просёлочной дороге. Учительница сразу заметила, что мальчик всё слушает, во всё вглядывается, задаёт вопросы не ради баловства, а потому что ему правда хочется понять.
Однажды она спросила его:
— Пётр, ты кем хочешь стать, когда вырастешь?
Он на секунду задумался, потом ответил серьёзно, как взрослый:
— Хочу, чтобы люди меня слушали. Как сегодня стадо слушало. Чтобы я мог сказать: «Стойте», и они бы остановились. Или: «Идёмте», и пошли бы за мной. Не из страха, а потому что верят.
Учительница улыбнулась и кивнула:
— Тогда тебе надо много учиться. Потому что слово сильного человека — это не крик, а знание.
И Пётр кивал в ответ, а в голове у него всё ещё звучал спокойный голос деда Леонтия: «Ты их не силой остановил, а голосом».

Дуб-хранитель рода
Казалось бы бесконечный дождь к вечеру прекратился также внезапно, как и начался. Солнце уже садилось, окрашивая небо в густой малиновый цвет, когда Василий Никитич, Иван и Пётр вышли за околицу. Дорога к реке Аль была знакома до каждой кочки, но сегодня шли они не спеша, будто каждый шаг должен был быть выверенным, почти торжественным. Ваня нёс в руках небольшой пучок полевых цветов — ромашек и колокольчиков, собранных по дороге, а Петя крепко сжимал в ладони гладкий камешек: он решил положить его у корней дерева, как маленький дар.
Когда подошли к месту, где стоял старый дуб, стало тихо — так тихо, что слышно было, как шелестит трава и где-то далеко кричит коростель. Дуб теперь выглядел иначе: обугленный, расколотый надвое, он словно стал и меньше, и в то же время — больше, значительнее. В нём появилась какая-то суровая, молчаливая сила, будто он и после удара молнии продолжал стоять на страже.
Василий Никитич снял шапку, постоял так минуту, склонив голову, и тихо произнёс:
— Спасибо тебе, дерево-защитник. Ты свою службу сослужило. Жизнь мальчишек дороже любого леса.
Он положил у корней краюшку хлеба — так, как делали в старину, когда благодарили духов земли и деревьев. Ваня положил рядом цветы, а Петя, чуть помедлив, аккуратно пристроил свой камешек, будто хотел этим сказать: «Я помню. Я не забуду».
— Вы сегодня не просто к дереву пришли, — сказал Василий Никитич, глядя на сыновей. — Вы благодарность отдали. А это дело не меньшее, чем хлеб вырастить. Человек должен уметь и брать у земли, и отдавать ей уважение.
Ваня кивнул, не сводя глаз с обугленных волокон дерева. Он будто заново переживал тот миг, когда молния ударила, и чувствовал, как по спине пробегает холодок. А Петя тихо спросил:
— Папа, а правда, что у каждого рода есть своё дерево? Тотем, как говорил дед Леонтий?
Василий Никитич задумался, потом кивнул:
— Правда. В старые времена люди знали: дерево — это не просто дрова и доски. Это память рода. Говорят, будто корни дерева сплетаются с корнями семьи, держат её, не дают рассыпаться. У Соловьёвых, может, и не было записано где-то, какое дерево нам ближе, но вот этот дуб… теперь он наш. Он жизнь вам сберег. Значит, и род наш через него дальше пойдёт.

Старый дуб-тотем деревни
В деревне о случившемся заговорили сразу. К вечеру у колодца уже собирались старушки, качали головами, перешёптывались, вспоминая старые поверья. Бабушка Анисия, та самая, что водила женщин к роднику в засуху, сказала твёрдо:
— Это знак. Дерево приняло удар, чтобы дети остались живы. Так бывает: духи земли выбирают, кого беречь. Теперь этот дуб — оберег всей деревни.
Старики вспоминали истории про деревья-защитники: про дубы, что во время грозы загораживали путников, про берёзы, что шептали во сне, куда идти, если человек заблудился. Кто-то рассказывал, что в прежние времена у каждого рода был свой священный дуб или липа, и к нему ходили за советом, когда в семье случалась беда.
— У Соловьёвых теперь свой тотем есть, — кивали старики. — Старый дуб у реки Аль. Пусть стоит, пусть помнит.
А молодёжь слушала эти рассказы и поглядывала на Ваню с Петей чуть иначе — не как на обычных мальчишек, а как на тех, кому дерево само жизнь подарило.
Дома Ольга Терентьевна, выслушав рассказ о походе к дубу, молча обняла сыновей, прижала к себе, будто хотела ещё раз убедиться, что они здесь, рядом, живые и невредимые. Потом села, сложила руки на коленях и сказала:
— В нашем роду всегда говорили: беда приходит, чтобы сердце закалить. А добро — чтобы душу согреть. Этот дуб вас сберёг, и теперь вы должны жить так, чтобы его жертва не была напрасной. Чтобы вы росли честными, сильными, чтобы умели и работать, и благодарить, и помнить.
Петя тихо прошептал:
— Я буду помнить. И когда стану взрослым, расскажу своим детям про этот дуб.
А Ваня, глядя в окно, где над деревней уже загорались первые звёзды, подумал, что теперь у него есть не просто история, а что-то большее — свой собственный оберег, свой знак, который будет вести его по жизни.

Продолжение следует

Примечание автора:

Арсури (чув. ар;ури) — это дух, хозяин леса в чувашской мифологии. Его также называют в;рман тур; («лесной бог») или в;рман ам;ш; («мать леса»).