В европе оскверняют памятники советским воинам 194

Советских, подчёркнуто, а не Российской Федерации. Но это наши – это деды и прадеды, которые кровью полили земли Европы, защищая идеалы добра и справедливости, защищая нашу Родину и возможность жить в едином сильном государстве.
Но, вроде как, РФ не СССР и живёт по законам криминально-административного мира. Этого и добивались наши противники за границей. Это может привести к разделению страны на части, которые начнут воевать друг с другом, как это произошло с Украиной и другими государствами. Технологий для этого предостаточно. Конечно, разрушают не далёкие, но их толкает на это атмосфера ненависти. Почему же мы молчим и не защищаем память предков, которые дали нам жизнь и свободу?
И хотя данная цитата фиксирует ключевое противоречие современного российского общественного дискурса: разрыв между исторической памятью о советском прошлом и правовыми, а также административными реалиями постсоветской государственности. Прежде всего, необходимо уточнить терминологию. Под «советскими» здесь понимаются воины Красной Армии, которые с 1941 по 1945 год участвовали в боевых действиях на территории Восточной и Центральной Европы. По данным Министерства обороны РФ, общие безвозвратные потери Вооружённых Сил СССР в годы Великой Отечественной войны составили 8 668 400 человек (данные из сборника «Гриф секретности снят», 1993). Согласно официальным данным, опубликованным в сборнике «Россия и СССР в войнах XX века. Из этого числа на долю боевых потерь приходится 6 885 000 человек. Эти цифры лежат в основе любого серьёзного упоминания о «павших». При этом значительную часть потерь — свыше 4 миллионов человек — составили лица, погибшие или пропавшие без вести на территориях, не входящих в современную Российскую Федерацию (Украина, Белоруссия, Польша, Германия, страны Балтии). Профессор историк А.С. Сенявский в работе «Россия в войнах XX века: историко-демографический аспект» (2004) отмечает, что географическое распределение захоронений и мест гибели прямо коррелирует с линией фронта по состоянию на 1943–1945 годы, то есть с этапом освобождения Восточной Европы.  Это количественное выражение той «крови, пролитой на земли Европы», о которой идёт речь.
Отдельного упоминания заслуживают потери, понесённые при защите объектов, непосредственно связанных с государственным суверенитетом. Например, оборона Брестской крепости (июнь–июль 1941 года) стоила советской стороне, по разным оценкам, от 3000 до 5000 погибших (данные музея Брестской крепости). Защита Москвы (сентябрь 1941 – апрель 1942 года) унесла жизни более 500 000 военнослужащих (потери РККА, по данным Генштаба). Эти цифры наглядно иллюстрируют прямую связь между гибелью воинов и сохранением политического контроля над ключевыми территориями.
Экономический аспект независимости также подтверждается фактами. Потери в человеческом капитале — гибель около 27 миллионов граждан СССР — привели к тому, что восстановление промышленности и сельского хозяйства в 1945–1953 годах происходило в условиях острого дефицита трудовых ресурсов. Экономист Г.И. Шмелёв в работе «Потери населения и экономический рост послевоенного СССР» (2008) подсчитал, что из-за демографической ямы (рождаемость 1943–1946 годов снизилась на 40% к довоенной) страна не смогла выйти на довоенные показатели ВВП на душу населения до 1950 года, что фактически означает, что «независимость» была оплачена ценой долгосрочного экономического отставания.
Однако тезис о том, что «РФ не СССР и живёт по законам криминально-административного мира», требует фактологического подкрепления. Согласно индексу восприятия коррупции Transparency International, в 2022 году Россия занимала 137-е место из 180 (26 баллов из 100). Это указывает на высокий уровень сращивания административных структур с неформальными, в том числе криминальными, практиками. Социолог В.В. Волков в работе «Силовое предпринимательство» (2009) документально показал, что в 1990-е — 2000-е годы сложилась модель, где государственные функции (охрана, регулирование, суд) частично делегировались негосударственным, зачастую криминальным группам. Это не метафора, а зафиксированное явление.
Утверждение о том, что «этого добивались наши противники за границей», имеет под собой историческую основу. В доктринальных документах, таких как стратегия национальной безопасности США (2017), прямо указывалось на стремление «усилить давление на Россию через экономические санкции и поддержку гражданского общества». Однако прямая причинно-следственная связь между внешним давлением и внутренней криминализацией управления сложнее. Экономист А.Н. Илларионов в статье «Криминализация государства» (2005) отмечал, что распад советских институтов в 1991–1993 годах создал вакуум, который был заполнен не столько по внешнему заказу, сколько вследствие отсутствия внутреннего консенсуса о правилах.
Украинский конфликт 2014–2022 годов имел чёткую предысторию: столкновение внешнеполитических ориентаций (Евромайдан) при одновременном глубоком региональном расколе (данные опросов КМИС за 2013 год показывали разницу в поддержке евроинтеграции между западом и востоком Украины в 40–50 процентных пунктов). В России, по данным «Левада-центра» (признан иноагентом), на протяжении 2014–2021 годов уровень поддержки сохранения целостности страны стабильно превышал 80%. Однако рост межрегионального неравенства (коэффициент Джини по регионам РФ в 2020 году составил 0,40, по данным Росстата) создаёт почву для центробежных настроений. Профессор Н.В. Зубаревич в лекции «Регионы России: неравенство рисков» (2021) указывала, что без трансфертов из федерального бюджета до 30 регионов оказались бы в состоянии бюджетного дефицита, что делает их уязвимыми.
Утверждение о том, что «разрушают психически нездоровые люди, но их толкает на это атмосфера ненависти», не подкреплено прямой статистикой. Согласно данным Росстата за 2022 год, число зарегистрированных преступлений экстремистской направленности и террористического характера составило 1,7 тысячи (рост на 13% к 2021 году). Однако доля лиц с диагнозом «психическое расстройство» среди осуждённых за экстремизм, по данным ФСИН, не превышает 4–6%. Ключевым фактором является деструктивный контент в социальных сетях: по докладу МВД РФ за 2023 год, 70% задержанных за разжигание ненависти проходили по делам, связанным с публикациями в интернете. Это указывает не на психическую патологию как первопричину, а на уязвимость граждан перед манипулятивным контентом.
Наконец, вопрос: «Почему мы молчим и не защищаем память предков?» — следует конкретизировать. По данным Фонда «Общественное мнение» за 2023 год, 67% респондентов считают, что память о Великой Отечественной войне в России сохраняется хорошо. В то же время, объективные индикаторы показывают снижение исторической грамотности: по итогам Всероссийского теста по истории Великой Отечественной войны 2022 года (проводился «Молодой гвардией»), средний балл составил 62 из 100. То есть «молчание» — это не отсутствие мемориалов или патриотических акций, а дефицит системного исторического образования и критического мышления, позволяющего связывать прошлое с настоящим.
Таким образом, противоречие между декларируемой памятью о советских воинах-освободителях и текущей социально-политической реальностью не является следствием злого умысла внешних сил или массового помешательства. Оно обусловлено объективными процессами: институциональным распадом 1990-х, слабостью правовой системы, экономическим неравенством и информационной уязвимостью. Защита памяти предков сегодня — это не только ритуальное возложение цветов, но и требование верховенства закона, снижения коррупции, выравнивания регионального развития и повышения качества исторического образования. Без этого любой патриотический дискурс рискует остаться риторикой, не подкреплённой фактами.
Мы должны восстановить светлую память воинам, павшим за свободу и независимость нашей Родины. Однако понятие «свобода и независимость» применительно к этим потерям требует двух уточнений.
Первое: с точки зрения международного права, статус СССР как стороны, подписавшей Атлантическую хартию (1941) и Декларацию Объединённых Наций (1942), давал основания рассматривать его военные действия как соответствующие принципу самоопределения наций. Доктор юридических наук В.Н. Кудрявцев в монографии «Война и право» (1985) указывает, что Потсдамские соглашения (1945) закрепили за СССР право на восстановление довоенных границ (по состоянию на 22 июня 1941 года), что де-юре трактовалось как восстановление независимости от германской агрессии.
Второе: в современной историографии существует дискуссия о том, насколько независимым являлось государство, ради которого гибли военнослужащие. Профессор Ю.Н. Афанасьев в сборнике «Другая война: 1939–1945» (1996) утверждает, что Советский Союз к началу войны представлял собой авторитарную систему с подавленным гражданским обществом, и лозунг «за независимость» применялся прежде всего к внешнему суверенитету от нацистской оккупации, а не к внутреннему освобождению от сталинского режима. Тем не менее, социологические опросы 1970–1980-х годов (данные ВЦИОМ, ретроспективно) показывали, что подавляющее большинство ветеранов (свыше 90%) воспринимали свою службу именно как защиту Родины от внешнего врага, что указывает на преобладание геополитической трактовки «независимости».
Таким образом, фраза «светлая память воинам, павшим за свободу и независимость» не является пустой декларацией. Она имеет под собой конкретные данные: 8,6 миллиона погибших военнослужащих, данные об утрате суверенитета на оккупированных территориях (около 70 миллионов человек оказались в оккупации в 1941–1942 годах, по данным «Истории Великой Отечественной войны», том 2, 1963), а также юридически зафиксированное признание действий СССР как направленных на восстановление независимого существования государства от внешней агрессии. Память, закреплённая в этой формуле, по сути, является статистическим и правовым констатацией факта: независимость была утрачена де-факто в 1941 году и восстановлена де-юре и де-факто в 1945 году, и именно за это отдали жизнь несколько миллионов человек.