Барьер Рассказ-лауреат Международного конкурса

Я схожу с ума. Пошла третья неделя без нормального сна, и он казался уже чем-то нереальным, мифическим. После родов я сразу уехала в деревню. Мой Ярик — невероятно беспокойный ребёнок, ему сейчас всего две недели. Со мной вместе приехал Влад. Поначалу он помогал, но мужа тоже можно понять: ему нужно работать, кормить семью. Я знала, что это только начало, но сил уже не оставалось. Тёмные мешки под глазами выдавали во мне фигового контрабандиста — в таких объемах можно было тайно провозить всё что угодно, от золота до картошки.

Нас спасла бабушка. Сама позвала, предложила помощь, и я с радостью согласилась. Моя мама жила слишком далеко, ехать к ней с младенцем на руках было безумием.

У бабули старый бревенчатый дом в отдалённой части деревни, которая называется Славица. В детстве он казался мне самым уютным местом на земле — прохладным по утрам и залитым солнечным светом. Помню, как маленькой я засыпала в комнате с печкой и ждала, когда бабушка укроет меня огромным, неестественно тяжёлым и холодным на ощупь ватным одеялом. Оно прижимало к кровати, создавая ощущение крепких чужих объятий, и пахло старым мылом и влажной шерстью. А на рассвете пели петухи, и лучи яркого солнца били в один и тот же угол, подобно тёплой ладони прикасаясь к бревенчатой стене, осторожно стараясь разбудить заснувший дом.

Сейчас бабушка Аня тихо суетилась на кухне. Доставала из старой горки посуду, бережно расставляя её на большом деревянном столе. Рядом гудел старый пузатый самовар с глубоким блюдцем. В вазочке лежал колотый коричневый сахар — тот самый, легендарный, после разгрызания которого всегда судорожно проверяешь языком наличие оставшихся зубов.

И, как ни странно, бабушка всё ещё светилась бодростью и жизнью, чего совсем нельзя было сказать обо мне. Маленькая моя бабулечка — всегда такая светлая, чистенькая, вечно хлопочет по дому в своём белом платке в синий мелкий цветочек. В свои восемьдесят два года она оставалась в абсолютно ясном уме, без единого намека на помутнение рассудка. Нет, конечно, может, в отсутствие гостей она и запекала гвозди или сеяла сахар, но при мне подобного не случалось. Правда, в силу возраста и географической отдалённости нашей деревни от цивилизации ей было присуще лёгкое язычество, староверство и прочий, как мне тогда казалось, бесовский бред.

— Его бы в баньке попарить, с молочком в лохани... — неторопливо приговаривала она. — Да алтын на дно положить...
— Бабуль, давай ещё бесов изгоним для верности, — отмахнулась я. — Кого там звать нужно, попа?
— Ну что ты, бесстыдная, всего намешала, — нахмурилась она. — Я дело говорю, вреда не будет, глядишь, и поможет. И сплюнь через плечо-то...

В области лба ощутился лёгкий дискомфорт — давно я с такой силой не закатывала глаза.

— Бабуль, давай так: как только я начну чудить от недосыпа — ну, не знаю, натягивать штаны на голову, — даю тебе полный карт-бланш на всё.
— Что ты мне даёшь?
— Ну, полную свободу действий. Думаю, со штанами на голове мне будет уже плевать. Хоть бубны с лешими, хоть молоко с монетами.
— Тьфу на тебя, дурочка...

Ночью наступил очередной кошмар. Ярик плакал без остановки, и за время наматывания кругов по комнате он, казалось, прибавил в весе килограмм на тридцать. Часы показывали около часа ночи. Из темноты коридора, тихо скрипнув дверью, вышла бабуля в белоснежной ночной рубашке и сером халате. Она аккуратно протянула руки к моему кричащему свертку.

— Поди ложись, отдохни. Я сама посижу.

Тихо скрипя старыми половицами под хныканье моего сынишки, она ушла в свою спальню. Я стояла посреди пустой комнаты и думала: справится ли? Но усталость взяла своё.

— Ой... Спокойной ночи, — прошептала я в темноту.

Голова упала на мягкую перьевую подушку. Темнота. Сладкий, долгожданный, глубокий сон.

Доброе утро мне, ясному разуму и яркому солнышку! Как же хорошо... Я снова почувствовала себя маленькой девочкой в гостях у бабушки. А запахи... Тёплого нагретого лучами дерева, пряного травяного чая. И.… неужели блины?

На кухне вовсю суетилась бабуля. Она резво перекладывала румяные блины со сковороды на большую тарелку, щедро сдабривая каждый куском сливочного масла. Я словно попала в рай. Но тут в голове щелкнуло осознание. Стоп. А где ребёнок? Почему в доме тишина?

— Бабуль... Бабуля, где Ярик?!
— Никакого Ярика не знаю. Знаю Ярослава. Спит он у меня в комнате, — даже не оборачиваясь от раскаленной плиты, спокойно ответила она.
— Блин, бабуль!!!

Я бросилась в её спальню. Там, посреди комнаты, в каком-то старом, потемневшем от времени деревянном корыте, спало моё чудо. Ярик лежал там, завернутый в пеленки, и сопел так сладко и тяжело, будто грузчик после тяжелых суток.

— Иди завтракать, — благодушно отозвалась она. — Он поел, у него сейчас дневной сон.
— Дневной? Сколько же я спала? Который час?

В голове глухо загудело. А, плевать. Главное, наконец-то тело не бьет мелкая дрожь, сердце не колотится где-то в горле, а мысли стали ясными. Ярик сыт, чист, доволен, на щеках играет здоровый румянец, и он... действительно спит пусть и в старом деревянном корыте.

— Бабуль, а в чём это спит Ярик? Нет, я, конечно, безумно рада, что он спит, но просто интересно.

Бабуля, неторопливо цедя горячий чай из блюдца, с усмешкой ответила:

— Чтоб вы, молодёжь, понимали... Это старая зыбка. Её ещё мой прадед сам делал для деда. По-хорошему, её бы надо к потолку подвесить да юбкой старой накрыть.
— Ну да, приехали, — хмыкнула я. — И ров давай вокруг дома выроем. Чего уж там? Надо, чтоб ребёнок сразу понимал: выпрыгнуть из подвешенной колыбели — это только полдела, надо ещё ров переплыть.
— Тьфу на тебя, дурочка. Вот зря смеёшься. Раньше бабы эту зыбку с собой на работу в поле брали... И.…
— Да, да, декретных отпусков у вас не было, я поняла, — перебила я её. — Вот скажи лучше, как ты его убаюкала? Мой муж полночи с ним скакал, меня с ним ты видела, а ты за пять минут уложила.
— Да не я это, — тихонько проговорила бабушка. — Дедушка всё... Заступник наш и защитник.

Внутри у меня всё похолодело. «Ну вот, началось», — уныло пронеслось в голове.

— Что ещё за дедушка? Бабуль, ты если чувствуешь себя плохо, ты скажи. Возраст всё-таки, да и мы редко приезжаем, у тебя нагрузка...

Она с глухим стуком брякнула кружкой об деревянный стол. И посмотрела на меня так тепло, глубоко и серьёзно, что у меня по спине пробежали странные мурашки.

— Дочка, есть ваш мир, а есть наш. Мой мир другой, он старый, как сама суть земли. Долгие века уважения и почтения ко всему, что нас окружает, могут взрастить в доме живую душу. И дом обретает своего защитника. Домовой приходит по ночам, тихонько качает зыбку, успокаивает малыша. Вот я и принесла люльку из сарая, чтоб Дедушка помог. Выспимся хоть все.

Бабуля беззаботно засмеялась, словно не несла сейчас абсолютный, дремучий бред.

— Ну что же... Спасибо Дедушке, — подыграла я.

Но день пролетел, и наступила очередная ночь. Для Ярика мы специально привезли из города роскошную дорогую кроватку с музыкальными и подвесными игрушками — в которой он, к слову, благополучно ни разу не спал.  В этот раз бабуля сразу предложила переложить его в свою зыбку. Я зашла в спальню и обомлела: посреди люльки лежало толстое, шершавое деревянное полено.

— Бабуль, тут место занято. Здесь лежит полено. Полено, бабуль!
— Это для сна, — отрезала она. — Давай, укладывай мальчика.

Она сухонькой ладонью пододвинула бревно к краю, освобождая место для младенца. «Ага, а сверху мы его еще сухой листвой укроем», — чуть не ляпнула я вслух. Я стояла в ступоре и лихорадочно думала, как деликатно отказать, чтобы не обидеть её.

— Баба Нюр, ну ладно... Он спит в поросячьем корыте. Я даже закрою глаза на эту твою волосатую ночную няньку. Но полено-то зачем?!
— Ой, брось ты свою городскую дурь. Ребёночка издавна надо с поленом укладывать, приговаривая: «Расти, деточка, спокойный, как это полено». И сон у дитятка будет тихим да крепким.

Тут я уже с трудом удержала дикий смех:

— Да, собственно, почему бы ему с пелёнок не сделать установку, что он деревянный? Бабуль, я тебя очень люблю, но давай без брёвен постели. Ему и месяца нет, это небезопасно. Давай для начала ограничимся корытом и твоей волосатой няней.

Она недовольно забрала полено и, что-то сердито ворча себе под нос, ушла на кухню.

Так незаметно пронеслась целая неделя — прекрасные, сытые дни счастливого материнства. Чёрные круги под моими глазами наконец-то исчезли, а волосы перестали выпадать клочьями. Ярик который день крепко и спокойно спал в своей деревянной люльке и в обед, и по ночам. Ел с огромным аппетитом. На исходе недели я решила, что пришло время опробовать нашу городскую дорогущую кроватку, которую до этого момента благополучно облюбовал только домашний кот Васька.

— Сегодня Ярик будет спать в своей кровати, — уверенно заявила я за ужином. — Думаю, первый важный этап взросления он прошёл. Доказал, что он с нами не из-за денег, и теперь вполне может переехать из трущоб в личные роскошные апартаменты. Надо будет завтра вынести это корыто обратно в огород.
— Точно переводишь? — тихо переспросила бабушка.
— Конечно. Пора уже.
— На ночь глядя выносить из дома ничего нельзя, — строго покачала она головой. — Тем более в сарай. Сарайника рассердим, не гоже это. Люльку пока в сенях оставь.

Господи, да что же это такое... Теперь к нашей компании добавился ещё и какой-то сарайник.

— Хорошо, хорошо. Всё, как скажешь, бабуль, — примирительно выдохнула я.

Забивать себе голову суевериями не было сил. Пора спать. Ярик в новой модной кроватке довольно быстро угомонился и ушёл в глубокую дрёму. Бабуля давно похрапывала в своей спальне, а кот Васька уютно устроился на соседней подушке, прямо у меня над ухом. Дочитав очередную главу книги, я щёлкнула выключателем ночника и как-то совершенно незаметно для себя провалилась в сон.

...Шёпот. Странное, неразборчивое бормотание и возня.

Я резко открыла глаза. В комнате была непроглядная темнота, и только свет луны бил в стену легонько касаясь бортов кроватки Ярика.

— Васька?.. — едва слышно позвала я.

Кот поднялся на задние лапы, упёрся передними в бортик детской кроватки и напряжённо вглядывался внутрь, словно пытаясь туда залезть. «Лишь бы не разбудил мелкого», — раздражённо подумала я и хотела было приподняться.

И в эту самую секунду я почувствовала... тепло. Плотное, живое тепло с правой стороны, прямо у себя под локтем. Кто-то лежал на моей кровати. Вплотную ко мне.

Сердце мгновенно перестало биться. Я намертво забыла, как дышать. Не поворачивая головы, изо всех сил косясь вправо, я попыталась разглядеть в этой удушливой ночной темноте, кто же находится со мной на одной подушке...

Вижу краем глаза смутное чёрное пятно, прямо на границе фокуса. Перепуганный мозг на бешеной скорости судорожно дорисовывает картинку... И тут в груди разливается дикое, блаженное облегчение. Васька! Господи, это просто ленивый котяра... Капец напугал меня, дурак... Сердце всё ещё бьётся тяжело и глухо, но с каждым ударом этот ужас отступает.

Однако осознание реальности пришло не так быстро, как хотелось бы.

Стоп. Если Васька лежит прямо у меня под локтем... Тогда кто стоит там, у детской кроватки?

Наш рациональный городской мозг устроен странно: в первые секунды кошмара он просто отказывается верить в чертовщину. Мои глаза ясно видели силуэт у колыбели, но сознание упрямо подставляло туда образ кота. Вот только сейчас, цепенея от ужаса, я наконец поняла: тот, кто заглядывал в кроватку к моему сыну, был ростом минимум с трёх крупных котов в высоту.

«Надо шевельнуться. Сделай хоть что-нибудь!» — давала я отчаянную установку своему телу, но мышцы словно налились свинцом. Тело от первобытного страха полностью парализовало, сковало... Я боялась издать хоть один звук, боялась сделать даже самый крошечный, неглубокий вдох. А внутри, на самом дне замершего сознания, диким, истошным эхом вопила только одна-единственная мысль: «Повернись! Там твой ребёнок... Живо повернись!»

Огромных, просто нечеловеческих усилий мне стоило полностью повернуть голову в сторону детской кроватки. От дикого напряжения из моей груди невольно вырвался глухой, едва слышный стон... Я замерла, в упор глядя на то, что стояло рядом с моим сыном.

— Тсссссс... — вдруг раздалось из темноты.

Оно говорит?.. Оно... шикнуло на меня? В голове помутилось от абсурдности происходящего. Эта тварь... она что, боялась, что я разбужу собственного ребёнка?

И с леденящим спокойствием, словно я всё испортила своим шумом, существо медленно отпустило бортик кроватки. Сделало пару бесшумных шагов назад. Не обращая на меня больше никакого внимания, оно плавно развернулось и направилось в левый, самый тёмный угол комнаты — туда, где за старым комодом густела ночная тень. Оно просто зашло в эту черноту и исчезло. Словно его и не было.

Доля секунды — и моё парализованное тело будто спустили с цепей. Сорвав дыхание, я буквально вывалилась из кровати на пол. Перебирая руками по доскам, я поползла в сторону колыбели. Ноги намертво запутались в тяжёлом ватном одеяле, которое теперь казалось мне зловещим капканом. От ужаса я не могла даже закричать — из горла вылетал лишь хрип. Кое-как сбросив оковы одеяла, я рванулась вверх, подскочила на ноги и мёртвой хваткой схватила спящего Ярика.

Сжимая младенца в руках, не замечая острых углов и сбивая плечи о дверные проёмы, я пулей вылетела из дома на улицу. Я так крепко прижимала к себе сына, что наши сердца, казалось, начали биться в один бешеный, рваный такт.

Огромная летняя луна заливала двор белым светом. Я стояла на траве босиком, но совершенно не чувствовала холода под ногами. И вдруг... В глубине запертого дома раздались быстрые, тяжёлые шаги.

Я снова оцепенела. Страх сковал горло, мозг судорожно начал вспоминать обрывки забытых молитв. Входная дверь с хриплым скрипом отворилась. На ступеньках тёмных сеней, освещённая луной, стояла бабушка.

— Бабуль... Бабуль, быстро сюда! — закричала я со слезами.

Я бросилась к крыльцу, схватила её за сухую ладонь и изо всех сил начала тащить во двор, прочь от этого проклятого дома.

— Тихо ты... Чего расшумелась на всю деревню? — негромко осадила меня бабушка. — Что случилось-то?

Она подошла вплотную ко мне, внимательно оглядывая меня, притихшего сынишку.

— Там... там штука какая-то! Он... оно... я не знаю! К Ярику полезло! — заикаясь от пережитого ужаса, выдохнула я.
— Как это полезло? Зачем полезло? — нахмурилась старушка.
— Да откуда я знаю?! Я проснулась, а оно стоит прямо над колыбелью! С когтями!
— Тьфу на тебя, дурочка, — бабушка спокойно махнула рукой и неторопливо повернулась обратно к крыльцу.
— Ты куда?! Туда нельзя! — я в панике пыталась одной рукой удержать младенца, а другой — схватить бабушку за сорочку, чтобы спасти её от твари из тёмного угла.
— Домовой это, — буднично пояснила она, ступая на скрипучие доски. — Приходил ребёночка укладывать. Я же тебе ещё утром говорила. Люльку-то в сени унесли, а в новую кровать Дедушку позвать забыли. Вот он и пришёл проверить, почему дитятко не на месте спит.
— Какой нафиг домовой?! Там хрень какая-то волосатая, огромная!
— Ну так Домовой и есть. Всё, пошли в дом, не майся дурью, ребёнка под луной только застудишь.

Бабушка тихонько зашаркала тапочками по деревянным ступенькам сеней.

— Иди давай, не бойся. Я свет везде включу.

Это удивительное, монолитное бабушкино спокойствие волшебным образом передалось и мне. Дрожь в коленях начала стихать. Крепче прижав к себе сына, я послушно зашла вслед за ней в сени, а затем и в тёплую комнату. В углах больше никого не было.

— Садись, — скомандовала бабушка. Она включила самовар и снова стала доставать из горки фарфоровые чашки с глубокими блюдцами. По дому поплыл уютный звук закипающей воды.

— Этот дом ещё наши прадеды строили, — неторопливо начала она, цедя заварку. — Есть много древних традиций, правил да суеверий. Некоторые до вас, городских, дошли, да только все исказились. Даже суть самая потерялась. Но мы — те немногие в Славице, кто ещё помнит, как на самом деле устроен наш мир. Ничего ведь из сказок не исчезло. Все былины были живыми, настоящими. Это просто за вашей городской суетой, шумом да невежеством люди совсем перестали замечать души живых существ, которые делят с нами землю.

Я обхватила пальцами тёплую чашку, чувствуя, как окончательно отходит подсознательный страх.

Бабушка хитро прищурилась, отпила чаю из блюдца и качнула головой:

— Слушай что расскажу, в старину ведали: первый, кто переступит порог только что срубленного дома, тот после своей земной кончины и становится его хранителем — домовым. Пожизненным стражем углов. Некоторые хозяева очень боялись такого заточения для своих родных... Вот и начали хитрить. Стали пускать впереди себя первую кошку, чтоб её дух потом дом охранял. Эх, да русский человек, если надо, и саму нечисть вокруг пальца обхитрит! — Бабушка тихонько и добродушно рассмеялась, глядя в окно. — Вот и наш далёкий предок когда-то так же с первым домовым знатно поругался...

«Ну вот, — уныло подумала я, глядя на её счастливое лицо. — Вот именно так, наверное, и приходит старческий маразм...»

А бабушка, словно не замечая моего скепсиса, продолжала:
— Серафим, пращур наш, очень любил своего кота. Повсюду с собой брал: и на рыбалку, и на охоту, и в поле. А как сын женился да дом новый срубил, Серафим решил отдать молодым кота. Хотел, чтоб именно его любимец после смерти стал их домовым — верным защитником, заступником и душой родового огня. Молодая невестка, конечно, в эти превращения не верила, только смеялась. Но есть ведь и другое старинное поверье: как только старший ребёнок в семье женится или замуж выходит, один из детей прежнего домового переходит в новую семью. Его по дороге на ниточке в старом лапте везут, зазывают. Невестка ради шутки так и сделала...

Бабушка сделала глоток из блюдца и покачала головой.

— Лет семь всё хорошо было. В доме царили мир да порядок. А потом помер тот самый рыжий кот... И вышло так, что в одной избе оказалось сразу два домовых. Чего в природе быть категорически не должно! Тут-то все несчастья и начались. В семье пошёл глухой разлад, зимние заготовки в погребе гнили за неделю, скотина в хлеву без причины болеть начала. Обычные домовые, постарше да помудрее, со временем договорились бы — может, и жили бы в мире, или ушёл бы один в пустую избу. Но эти-то оба были молодые, горячие! Уступать никто не хотел. По ночам они в темноте страшно дрались, хозяйскую одежду в мёртвые узлы вязали, чистую принесённую воду на землю сливали. Злились уж очень...

Старый Серафим слушал-слушал жалобы сына, да и решил сам пойти договориться с нечистью. Четыре ночи подряд он сидел в кромешной темноте с одной-единственной зажжённой лучиной. Сидел молча, не ел, ни с кем из живых слова не проронил, только смотрел пристально по очереди в четыре угла дома, в самую черноту. И на пятый день домовые наконец вышли к нему. Кота своего Серафим сразу узнал — рыжий наш, пушистый, только огромный стал, в три обхвата. А второй дух — больно озорной, мелкий, с весёлыми бесятами в глазах. Дед низко поклонился им обоим в пояс и говорит: «Не гоже, хозяева, в ваши разборки семью невинную втягивать. Давайте по-хорошему договариваться...»

Дед уж очень хотел кота своего любимого в семье оставить, поэтому пообещал тому, второму домовому, совсем новый дом — тот, что как раз для младшего сына срубил. Посулил, что один он там будет, полноправным и единственным хозяином. Достал Серафим старый просторный лапоть из закромов, а дух-то с радостью давай туда устраиваться... Заговор дед шепотом сказал, да на нитке потащил из избы. За ворота вывез и остановился. Тут домовой почуял неладное, давай вертеться в лапте, шипеть, плеваться да бубнить страшным голосом! А дед, не теряя секунд, бегом
давай вокруг новой ограды бегать — печной золой землю посыпать да заговоры защитные кричать. Видеть-то дед Серафим его не видел, но отчетливо слышал, как бьется об невидимую стену рассерженный домовой, как стонет, воет да ругается на всю деревню... Вне печи, вне родного дома сил у него ведь почти нет, питаться духу не от чего.

Так и остался в нашей избе один-единственный домовой, самый верный да преданный — дедов рыжий кот. А вот тот другой, обманутый, в дом зайти теперь не может. Сколько поколений сменилось, а он всё кругами вокруг нашей избы ходит, в окна по ночам заглядывает... Животных пугает, и говорят, из-за старой обиды кошек до смерти не любит. Жалко деревенским его было, пытались задобрить, в другие избы зазвать — а он ни в какую. В этот дом хочет, на свое законное место. Вот и лазает по стеклам, царапается, дитю спать мешает, кошмары из темноты насылает... А наш-то, рыжий, из-за комода выходит, к колыбели встает да успокаивает малыша. Так что не бойся ты его, дочка. Хороший он у нас, заботливый.

«Не бояться?! — внутри меня всё закричало от дикого ужаса. — Да я теперь в этой Славице и на час не останусь!»

— Я тут подумала... — нервно сглотнула бабуля. — Может, ты себе нашего рыжего домового заберёшь? В город, помогать тебе будет, а я этого, с улицы, к себе в дом? Жалко его уж больно, сиротку...
— Ну уж нет! — чашка чуть не выпала у меня из рук. — Ты чего бабуль!  Ты только представь, как Влад обалдеет, когда в квартире такое встретит. Ни за что!

После моих слов, бабуля резко поднялась и начала быстро, с глухим стуком убирать со стола посуду.

— Бабуль... Мы что, вот так просто сейчас пойдём спать? — я ошарашенно смотрела на неё. — Вот так легко, делая вид, что вообще ничего не произошло? Не знаю, как ты и твой спящий Ярик, а я сегодня точно глаз не сомкну. И как мне вообще заходить в эту комнату, зная, КТО там сидит за комодом?!
— Ой, не придумывай лишнего, городская, — неспешным шагом направляясь в свою спальню, бросила она. — Ничего там страшного нет. Это наш Дедушка. Наоборот, помогать приходит, качает... Радоваться надо.

Бабушка зашла к себе, и в доме воцарилась глухая, звенящая тишина. Последний доносящийся свет погас.

Как идти спать?.. В голове судорожно проносился миллион жутких, безумных мыслей — от древних языческих ритуалов до сомнений в собственной вменяемости. Кое-как собрав в кулак остатки здравого смысла и отчаянную надежду на то, что всё пережитое — лишь  дурной сон, я покрепче перехватила Ярика и двинулась в свою комнату.

У бабушки она по-деревенски называлась залом. Наша комната была проходной: прямо при входе, по левую руку, располагалась спальня бабы Ани. Вместо межкомнатных дверей там испокон веков висели старые, но чистые тканевые шторки. Сколько себя помню, в детстве они создавали уютное чувство хотя бы какой-то защиты. Вот и сейчас, зайдя к себе, я с надеждой задернула эти занавески. Ну а толку?.. Кого я пыталась обмануть? Эта волосатая штука, судя по бабушкиным рассказам, и так беспрепятственно живёт внутри — прямо за моим старым комодом.

— Бабуль?.. Ты спишь? — едва слышно позвала я в темноту.

В ответ стояла звенящая тишина. Слышно было только мой дрожащий голос да мерное, тихое сопение Ярика.

Аккуратно, стараясь не шуметь, я уложила ребёнка к самой стенке на нашей кровати. Сама легла с краю, натянув тяжёлое ватное одеяло до самого носа. Я укуталась в него как можно сильнее, глупо надеясь, что плотная вата спасёт меня. Нас двоих.

...Утро встретило меня ярким солнцем. И первой же мыслью, ударивший в мозг, была: неужели Ярик ни разу за всю ночь не проснулся?! Мой сын — искусственник, а для молодых мам это слово звучит как приговор. Наше вставание по ночам обычно превращалось в сложнейший, изматывающий ритуал: доползти до кухни, помыть бутылочки, налить чистую воду, сонной подогреть её до нужной температуры, смешать смесь, накормить... На это улетал добрый час. А сегодня я проспала до рассвета в абсолютной, ангельской тишине. Быстро, ещё даже не открывая глаз, я в панике шарю рукой по постели... Пусто. Сердце испуганной птицей бьётся в груди.

— Где Ярик?! — кричу я, вскакивая.
— Тут он, тут, со мной! Не шуми ты, — донёсся с кухни спокойный бабушкин голос. — Он только часов в восемь проснулся. Я его забрала, покормила уже, поиграла маленько, — затараторила она, заглядывая в зал. — Ну, как спалось-то тебе?

На кухне вовсю кипела жизнь. Бабуля резво шинковала капусту, а мой Ярик мирно лежал в переносной люльке прямо возле тёплой печки.

— Я выжила... — только и смогла выдохнуть я, сползая по стенке.
— Ой, дурочка, — отмахнулась она. — Смотри, погода на улице какая хорошая! Давай-ка мы сегодня уборку знатную сделаем? Вдвоём-то у нас куда быстрее дело пойдёт.

Я стояла посреди залитой солнцем кухни, до сих пор не отошедшая от ночного безумия, и как в бреду судорожно соображала, как мне вообще жить дальше. Звонить Владу в город?.. А что я ему скажу? «Забери нас отсюда срочно, тут домовые по ночам к ребёнку лезут»? Да он меня в психушку сдаст в ту же секунду, вместе с бабушкой на пару. Не вариант. Но ещё хуже, если вдруг поверит... Это будет значить, что мой муж — тот ещё чудик, похлеще бабы Ани. Нет. Сделаем вид, что ничего не произошло. Просто ночные кошмары из-за дикого недосыпа, с кем не бывает.

— Ладно, — выдохнула я. — Уборка так уборка.
— Ну и ладно, ну и хорошо, — обрадовалась старушка.

После плотного завтрака горячими пирожками с капустой я яростно приступила к делу. Нездоровая  тяга деревенских жителей копить хлам не поддавалась логике. Будь моя воля, я бы безжалостно выбросила половину всего, что бабуля гордо именовала «нужными вещами», но хозяйка в этом доме, увы, была не я. Дело шло медленно, и только ближе к десяти часам вечера я наконец добралась до большой стирки.

— Бабуль, — крикнула я из коридора. — Я сниму эти старые шторки с дверных проёмов, постирать? А то они совсем запылились.
— Как хорошо-то, дочка! Снимай, конечно, снимай, — донеслось из её спальни.

Шторы над входной дверью были намертво привязаны на обычную толстую бечёвку. Отвязать эти узлы пальцами было невозможно, и я решила её просто срезать. Вот только эта старая, засаленная жёлтая верёвка, которая от возраста должна была рассыпаться в труху, внезапно превратилась под лезвием в стальной канат. Нож соскользнул. Табурет под моими ногами предательски пошатнулся и поехал по склизкому полу. Схватиться в пустом коридоре было решительно не за что, и я судорожно, в панике начала ощупывать руками бревенчатую стену, пытаясь поймать баланс.

Пронзительная, острая боль обожгла ладонь. Спрыгнув на пол, я увидела, как по руке быстро побежала струйка тёмной крови. Порез.

— Да как так-то?! — зашипела я от досады. — Бабуль, дай аптечку! Что у вас тут за стены такие?
— Что случилось, дочка? — Бабушка с небывалой для её возраста скоростью вбежала в коридор, держа в руках здоровенную, потемневшую от времени жестяную коробку из-под печенья.
— И это аптечка? — я еле сдерживала нервный смех, глядя на этот раритет.

После нехитрых медицинских процедур и сурового деревенского профессионализма моей бабушки, заклеившей мне руку, я твёрдо поняла: нужно немедленно избавиться от колюще-режущего предмета в нашей стене. Вооружившись дедовскими плоскогубцами и чистой злостью от ноющей боли, я снова полезла на проклятый табурет. По ощущениям, там из бревна торчал обычный ржавый гвоздь. «Столбняк бы тут не подхватить», — уныло крутилось в моей голове.

Однако, ощупав деревянный брус над косяком, я к своему огромному удивлению поняла, что это что угодно, но точно не гвоздь. В бревне, прямо по центру над дверью, торчала толстенная, длинная цыганская игла. Она была вбита в брус по самое ушко, да ещё и хитро загнана прямо в середину старого, высохшего сучка.

— Ну уж нет, я тебя тут точно не оставлю, — процедила я сквозь зубы.

Крепко ухватив ушко иглы плоскогубцами и уперевшись свободной ладонью в шершавую стену, я потянула на себя. Много сил, как ни странно, не потребовалось — игла словно только и ждала этого, почти сама с тихим скользящим звуком выскочила из бревна.

— Всё. С генеральной уборкой на сегодня точно покончено, — устало скомандовала я сама себе, слезая вниз. — А стиркой этих проклятых штор будем заниматься завтра. При свете дня.

Ещё одна ночь. Как вообще ложиться спать в этом доме? Ярика я теперь явно не решусь положить отдельно, но и спать с младенцем в одной постели всё время тоже нельзя — прижму ещё сонная... Ладно, устроим ещё одну совместную ночь, посмотрим, как всё пройдёт, а завтра уж точно переедешь в свои роскошные городские апартаменты.

Кое-как уложив притихшего ребёнка под бок и пожелав спокойной ночи бабуле, я закрыла глаза и моментально отключилась от дикой усталости.

...Грохот! Резкий, оглушительный, будто в соседней комнате рухнул шкаф!

Я резко распахнула глаза. В комнате царил удушливый сумрак. Зрение медленно привыкало к темноте, а дыхание срывалось, как после длительной пробежки. Я судорожно держала ладонь на маленьком животике Ярика, пытаясь сконцентрироваться на его ровном, тихом дыхании. И тут из коридора снова раздался грохот — будто кто-то с силой швырнул об пол тяжеленный кусок дерева.

— Бабуль! Бабуля-а-а! — истошно закричала я в темноту.

Со стороны тёмной кухни в зал влетела растрёпанная, тяжело дышащая бабушка. В руках она мёртвой хваткой сжимала тот самый потемневший банный таз.

— Тихо ты! — хрипло шикнула она, округлив глаза. — Он в доме...
— Кто в доме?! Грабители?! — Сердце бешеным молотком забилось прямо в горле, сознание помутнело от паники. — Что, блин, здесь вообще происходит?!
— Тот... другой домовой, — бледными губами прошептала старуха. — Уж не знаю, как это вышло, какая беда стряслась, но он перешагнул порог. Он зашёл в дом.
— Чего?! Да быть такого не...

Договорить я не успела. Нашу тяжелую деревянную кровать резко, со страшной силой тряхнуло, будто снизу в неё ударил таран.

— Да что, блин, происходит?! — взвыла я, инстинктивно накрывая Ярика своим телом.
— Не бойся за малого! Ребёночка они не тронут, — строго выкрикнула бабушка, замахиваясь тазом в пустоту угла. — Не могут они обижать детей, закон у них такой, нельзя им!
— А-а-а-а! Я что, прямо сейчас должна поверить в кодекс чести монстров?! — со слезами заорала я. — Бежим отсюда! Лови машину, бежим на дорогу!
— Не выйдет! Не выпустят они нас теперь, — отрезала бабушка. — Двери заперты изнутри чужой силой. Ждём, дочка... Ждём, пока всё закончится.

В ту же секунду в левом углу, прямо за старым комодом, раздался громкий, хлёсткий хлопок. И по всей избе, отражаясь от бревенчатых стен, разнёсся жуткий, многоголосый хоровой шёпот с леденящими кровь перекатами. Я никого не видела в темноте, абсолютно никого... но этот яростный, шипящий гул нечеловеческих голосов заполнял собой каждую щель.

— Почему... почему Ярик не просыпается?! — закричала я, прижимаясь ухом к груди сына.
— Не проснётся он, — качнула головой растрёпанная бабушка, не сводя глаз с угла. — Защитил его наш Дедушка. Навёл на малого глубокий сон. Не слышит сынок твой ничего... и не чувствует. Всё на себя наш рыжий взял.

Бред... Господи, это всё какой-то дикий, средневековый бред! Так просто не бывает в реальной жизни!

Позади нас со страшным звоном ходила ходуном и колотилась в серванте фарфоровая посуда. Дверцы платяных шкафов с треском распахнулись, и оттуда лавиной начала вываливаться одежда, прямо в воздухе на наших глазах причудливо и жутко скручиваясь в тугие мёртвые узлы. А моя восьмидесятидвухлетняя бабуля в это время... на цыпочках, крадучись, держа прямо перед собой перевёрнутый медный таз, медленно шла вдоль бревенчатой стены. Она замерла, ведя тазом из стороны в сторону, словно прицеливаясь в невидимого врага.

— Бабуль... Ты что вообще делаешь?! — перепуганным шёпотом спросила я, сильнее прижимая к себе спящего сына.
— Попробую накрыть одного, — не оборачиваясь, напряжённо прохрипела старуха. — Медный таз помочь должен, старая медь их силу связывает. Хоть на время, а усыплю озорника...
— Да как ты его накроешь?! — у меня от паники едва не истерика началась. — Не видно же ни черта! Там пусто!
— А вдруг угадаю... — упрямо выдохнула бабуля и сделала ещё один осторожный шаг к комоду.

С яростным усердием безумного подростка моя восьмидесятидвухлетняя бабуля носилась по всему залу с этим медным тазом, с грохотом ударяя им об пол, об углы и бревна. Я в это время буквально выла от ужаса, одной рукой судорожно удерживая натянутое ватное одеяло, а второй — намертво прижимая к себе Ярика. Закрыв глаза, я качалась из стороны в сторону и судорожно пыталась вспомнить хоть одну молитву...

И вдруг... Тишина. Всё затихло в один миг. Апокалипсис прекратился. Разомкнув затекшие пальцы, я с огромным трудом смогла отпустить край одеяла и наощупь кликнула кнопку ночника. Слабый свет залил комнату. Бабуля сидела в самом дальнем углу... верхом на перевернутом медном тазу. Растрёпанная, тяжело дышащая, но абсолютно довольная.

— Поймала, — победно улыбаясь, она ладонью похлопала по тазу под собой. — Угомонила озорника. Теперь ждём утра, дочка.
— А дальше?.. — еле выдавила я пересохшими губами.
— Дальше будем договариваться.

Рассвета мы ждали долго, в полном и гробовом молчании. С первыми лучами солнца, прорезавшими шторы, старый дом словно сделал один глубокий, протяжный выдох — и мы вместе с ним. Яркий утренний свет безжалостно осветил полную разруху в комнате: вывернутые наизнанку шкафы, связанная в жуткие узлы одежда, порванные и раскиданные по полу книги...   

 Проснулся Ярик — подошло время кормления. Пока я на кухне намывала бутылочки и занималась ребенком, баба Нюра оставалась в зале, карауля свой медный плен. Из закрытой комнаты до меня доносился лишь странный, монотонный скрежет металла по доскам и глухой, неразборчивый бабушкин шёпот. Я закрывала уши. Я больше не хотела знать, что там происходит. Наверное, я трусиха, но я точно знала: в этой Славице я больше не останусь ни на один час. Нужно срочно звонить Владу. Как-то всё ему объяснить... И плевать, если он подумает, что я окончательно сошла с ума на почве послеродового психоза.

Трясущимися пальцами я набрала мужа. И после моего бессвязного, безумного рассказа, всхлипов и криков, в трубке раздалось короткое и спокойное: «Выезжаю».

Господи, спасибо тебе за прекрасного, всё понимающего мужа! Ни одного лишнего вопроса, никакого недоверия, просто — «выезжаю». На сердце наконец-то отлегло. Теперь оставалось последнее: как-то до вечера избавиться от запертого под тазом чудовища, собрать чемоданы и валить отсюда навсегда.

Когда я, набравшись смелости, вернулась в дом, бабуля уже мирно сидела за кухонным столом. Она неторопливо пила чай и хитро улыбалась мне в лицо.

— Всё прошло хорошо, я так понимаю? — осторожно спросила я, стараясь не смотреть в сторону зловещего зала. — Ты... договорилась с ним?
— Договорилась, — загадочно и тихо ответила бабуля, прихлёбывая чай из блюдца.
— Он уйдёт? Или как? О чём вы вообще договорились, ба?
— Уйдёт, — уверенно кивнула она. — Теперь всё хорошо в доме будет. Не переживай.

Ну уж нет, никакого «хорошо» в этой глуши я ждать точно не собиралась — пора было немедленно собирать вещи и сматываться. Как ни странно, бабушка моим поспешным сборам ни капли не возражала. Пока я лихорадочно кидала одежду в чемоданы, мы заодно навели порядок в зале после ночного погрома. За делами незаметно наступило время обеда. Я уже места себе не находила и вовсю висела на окнах, до боли в глазах высматривая на дороге знакомую машину мужа.

— Бабуль... — нарушила я тишину, не выдерживая. — А как этот второй домовой вообще в дом-то попал? Столько лет ведь порог переступить не мог, на улице кошек пугал, а тут вдруг зашёл?
— Я уж потом, на рассвете, вспомнила, — тихо вздохнула баба Аня. — Есть у нас в Славице старое поверье. Если человека в ведьмовстве подозреваешь и проверить хочешь, дождись, пока он к тебе в избу зайдёт. А как переступит порог, возьми острый нож или новую иголку, найди сучок на дверном косяке и с заговором воткни прямо в середину. Колдун тогда выйти из дома не сможет, кругами ходить начнёт, молить станет, на колени падать, чтоб отпустили... Но сам ту иглу вытащить ни за что не сумеет. Вот прадед наш Серафим когда-то так и сделал, только в обратную сторону, чтоб нечисть в дом не пустить. Загнал иглу в сучок над дверью, запечатал вход. Обманутый домовой войти и не мог... А ты вчера плоскогубцами ту иглу со злости вытащила. Барьер и рухнул. Вот так оно, дочка, и получилось.
— Обалдеть история... — у меня аж челюсть отвисла от осознания своей глупости. — Ты уж прости меня, бабуль. Я же не знала ничего этого.
— Да что ты, милая, никто не знал, — ласково улыбнулась старушка. — Значит, суждено было этому случиться. Срок печати вышел.

И в этот момент за окном наконец-то оглушительно зашумел автомобильный мотор. Влад! Мой спаситель. В голове закрутилась только одна радостная мысль: «Здравствуй, дом, милый, безопасный город!» Схватив тяжеленые чемоданы, словно они были легкими пушинками, я сломя голову понеслась прочь из этого деревенского фэнтези.

— Бабуль, неси Ярика! — крикнула я, распахивая дверцу.

На улице у машины уже стоял Влад — мой бледный, замученный спаситель. Он как раз открывал багажник.

— А чайку попить с дороги? — добродушно спросил мой Влад…
— Ты вообще слушал, что я тебе по телефону рассказывала?! — зашипела я на мужа. — Какого еще «чайку»? Валим отсюда, живо!

Пока Влад с недовольным и растерянным лицом закидывал чемоданы, я судорожно укладывала Ярика в автомобильное кресло.

— Вы как доедете — позвоните обязательно, — попросила баба Аня.
— Конечно, бабуль. С тобой-то самой всё будет хорошо? Он... тот, второй, точно ушёл?
— Ушёл, ушёл. Мы договорились, — мягко улыбнулась она. — Ой, чуть не забыла! — встрепенулась вдруг старушка и побежала обратно к крыльцу. — Погодите, не уезжайте!

Я стояла как на иголках. Мне казалось, что из каждого темного угла избы за нами кто-то пристально наблюдает. Из сеней донеслись быстрые шаги. Бабуля выбежала во двор, держа в руках туго завязанный непрозрачный пакет.

— Вот, носочков Ярику навязала из чистой шерсти, да сандалики старые нашла, но крепкие — еще отца твоего, маленького. Возьми, они хорошие, кожаные. Что им у меня в сундуке пылиться? Ярик подрастет — износит.
— Бабуль, ну куда нам...
— Бери, бери, — упрямо сунула она пакет мне в руки. — В хозяйстве всё пригодится.
— Ой, ладно, давай. Влад, закинь назад, в багажник!
— Ты только в машине пакет не забудь, жалко же будет, если пропадет, — напутствовала бабушка.
— Не забуду, обещаю. Всё, баба Аня, пока! Теперь уж лучше ты к нам в город в гости. А сюда я больше ни ногой... Ты уж прости меня.
— За что простить-то, глупая? Всё я понимаю. Не естественно это всё для вас, молодых да городских... Езжайте с богом. В добрый путь!
Садясь на переднее сиденье и глядя на одинокую фигурку у забора, я почувствовала острую, давящую вину. Я бросала её здесь, одну, среди этих вековых ночных чудовищ. Но на ум приходили её спокойные слова: «Я договорилась». Оставалось только молиться, чтобы так оно и было.



Машина медленно отъезжала по старой грунтовой дороге. Баба Аня махала ей вслед. И только маленькая рыжая волосатая рука, держащая бежевый сандалик, виднелась через багажное окно автомобиля. Заставляя бабу Аню со спокойной душой вернуться в дом.