Неугомонный. Ч. 1. Затерянный мир. Гл. 23

                23

— Пару минут мне бы отдышаться и покурить, — не зная, что сказать, чтобы прикрыть своё волнение, Кирилл, не дожидаясь ответа, достал сигареты. — Видимо, кислородом «отравился». Чем мне нравится Зерноград, как и Матвеев Курган, — это отсутствие автомобильного движения по центральным улицам, что говорит о заботе о людях.
— Да, это правда. А ты думаешь, что после выкуренной сигареты легче будет «взлететь» на четвёртый этаж, как табачный дым, над головами жильцов?
— А вдруг?!
— Это точно не поможет. Разве что отвести душу, да и уши перестанут выдавать тебя, как в «вагоне для некурящих». Всё, я пошла. А ты не зевай. На площадке второго этажа я тебя догоню.
Вера подошла и пожелала пожилой женщине доброго вечера, потом наклонилась к ней, как будто хотела что-то по секрету сказать.
В момент, когда по лестничному пролёту спустилась молодая женщина и прикрыла консьержку вместе с Верой, Кирилл в три прыжка проскочил коридор и сразу, перешагивая через две ступеньки, стал «штурмовать» лестничный пролёт. Ожидая на площадке второго этажа Веру, ощутил сильное сердцебиение и не от стремительности подъёма, а от волнения, чтобы не быть «застуканным» в «незаконном проникновении в охраняемый объект жилищного фонда» — так это нарушение отпечаталось у него в голове. И сейчас он вспомнил другой случай, когда его не разместили в гостинице, хотя там даже были места, но его паспорт был просрочен, так как фотография в паспорте в 25 лет не была заменена. И тогда администратор посылал его в городской ОВД (отдел внутренних дел), где дежурный, выслушал и дал письменное разрешение на вселение.
— Как ты? — поднявшись, спросила Вера.
— Душа в пятках. Давно себя так не чувствовал, после студенческих лет, только ещё на службе правда такое было. — Пошли, трусишка.
Поднялись на четвёртый этаж и пошли вдоль коридора.
— Как это бабушка каждый день, идя в магазин за хлебушком и возвращаясь, должна столько неудобств преодолевать. Могли и лифт установить, — Кирилл бормотал себе под нос, в надежде, что его никто не слышит.
— А за бабушку можно и схлопотать…
— Не понял. Ты тут при чём? Я же о хозяйке, которая меня приютит…
— Я же и говорю — схлопочешь от хозяйки, — Вера остановилась у двери и доставала из дамской сумочки ключи.
— Я-я-я… ты-ы, это-о… — Кирилл честно притворился, что настолько тупой и до сих пор не мог догадаться, что Вера привела его к себе домой.
— Заходи, котяра. А то «родишь» чего-нибудь прямо в коридоре, греха не оберёшься.
— Я же должен даму… — увидев серьёзный взгляд Веры, быстро проскочил в комнату, чуть зацепив в проёме грудь хозяйки квартиры.
— Раздевайся, — предложила Вера.
— Что вот так прямо сразу… А где бабушка?
— Ты мне ещё поумничай и точно будешь в парке им. Горького на скамье пожухшими листьями укрываться, если их ещё оттуда не вывезли…
Комната «малосемейки» была без излишеств: столик, телевизор, платяной шкаф и кажущаяся большой для этой комнаты полуторная кровать или даже «двухспалка». Сняв дублёнку и сапоги, Вера «нырнула» в большущие, пушистые, как кролики до линьки, комнатные тапочки в виде невиданных зверушек и, разведя руками, с сожалением призналась:
— Извини! Тебе не предлагаю тапочки, за неимением таковых.
Ты, небось подумал обо мне намного хуже, чем я есть?
— Нет, Вера, не успел. Ты всё популярно объяснила.
— Объяснила, но ещё не всё. Санузел вон там, можешь руки помыть, там ещё что…. Я на кухню, только чайник поставлю. Да и чего-нибудь перекусим, готовить не охота. Ты сильно голоден?
— Переживу. Дурья моя голова, — ставя на стол бутылку вина. — Нужно было чего-либо купить из закуски. Ты же гостей, да ещё таких не ожидала.
— Ты же за сигаретами в гастроном ходил? Мне-то полезно для фигуры, а вот тебе, как?
— Я на диете тоже.
Вера откровенно засмеялась.
— Но кое-что в холодильнике найдём. Иди, мой руки. Я живу сама, супы и борщи не готовлю, очень редко, если точнее. А полноценно обедаю дважды в неделю, когда у меня дневные смены, и то в ресторане гостиницы.
Вера нарезала колбаски и сыра, достала нарезной батон хлеба, и, подумав, спросила:
— А грибочки будешь? Вот тут у меня завалялась баночка, — и достала с грибами ещё и коробку конфет. — Вот это мне презент был в прошлую ночную смену. Есть повод его открыть.
— Да прекрати. Нашла тоже мне повод. Привела безработного, можно сказать барыгу в дом, а «рассыпаешься», как перед лордом каким-то, — как-то даже сердито ответил Кирилл.
— Ты чего? — удивилась Вера. — Я рада гостям. Правда их у меня почти не бывает, редко бывают. А, чтобы ты нос сильно не задирал, то я не столько ради тебя, как ты сказал, «барыги», стараюсь, а ради памяти о юности, памяти о том времени, когда я была молода и у меня были друзья и подруги. А теперь ни того, ни другого.
Кирилл ничего не ответил. Сидел молча на отставленном в сторону от стола стуле и вопросительно смотрел на хозяйку этой квартиры, не бабушку, но с желанием поворчать, как старушка.
— Подсаживайся ближе. Будем нашу неслучайную встречу отмечать. У меня всё готово. Откупоривай, кавалер, бутылку. Ах, сейчас открывалку подам.
— Вера, ты упомянула, что бывала в нашем посёлке, у тебя там родня?
— Не совсем. Наливай уже. Потом расскажу.
Кирилл налил вино в красивые фужеры, взял свой, поднял и ждал слова хозяйки. А та, улыбаясь, смотрела на него.
— Что, я?! Ну, тогда не обижайся… Давай выпьем за добрую хозяйку, у которой просто сердце разрывалось, при виде, как прячет свой нос в шерстку котёнок. А, смотря правде в глаза, скажу — бездомный котяра. Приютила, обогрела, поставила миску с едой. Спасибо тебе, Вера, за доброту твоего сердца. Гадом буду — не забуду! За душевную хозяйку! За тебя, Вера! Будь счастлива!
— Вот это да! Наговорил «кучу арестантов». За знакомство, за более близкое знакомство! Так-то мы, наверное, года-тричетыре встречались периодически у стойки?!
— Да, конечно. Тогда барьер разделял, а сейчас… расстояние вытянутой руки. Пьём?!
— У-у-у! Неплохое вино, — отпив вино, высказалась Вера. — Ты специалист по вину?
— Скорее всего, не я, а девушка-продавец гастронома.
Выпили по второй, по третей, и грибочки пошли в ход, и колбаска к делу была нарезана. Даже в голове что-то, чего-то, как-то…, видимо от усталости, от дороги и от того, что уже давно Кирилл не употреблял спиртного.
— Пойду я, покурю…
— Куда? Тут все друг друга знают, в лицо, как минимум. Через пять минут наряд милиции тут будет и будешь в дежурке объясняться, что тут делал и кого хотел обобрать… домушник, — с лёгкой иронией предупредила Вера. — Балкона нет. Открой
форточку и кури. И я за компанию с тобой… — Ты куришь? — удивился Кирилл.
— А я девочка совершеннолетняя, хочу — курю, не хочу — не курю, но когда выпью, то хочется подымить. — Вера распечатала новую пачку «Marlboro», — хочешь? Бери, мне бабушка из Америки посылкой высылает.
— Спасибо, Вера! Не привык я разные сигареты курить, потом и от своих кайф не поймаю.
Долго сидели за столом ещё. Вера попросила Кирилла рассказать о себе и о Матвеевом Кургане, что там изменилось.
Оказывается, что она очень хорошо там всё знала.
— Ты так мне и не рассказала, что тебя с моим посёлком связывает, родные там? — Кирилл посматривал на часы, время приближалось к полуночи.
— Я ещё не дошла до того состояния, когда буду готова рассказать. У нас там осталось в бутылке или ещё найти?
Вот так ещё посидели, допили вино. Но нужно как-то и о ночлеге подумать.
— Не скучай, я в соседние «апартаменты» схожу. Не вздумай в коридор нос высунуть, — Вера «поплыла» в своих пушистых «каравеллах» в маленькую «водно-процедурную» комнату.
Кирилл воспользовался моментом и выкурил, пока форточка открыта, ещё одну сигарету и обдумывал дальнейшее своё поведение. В такой щекотливой ситуации он никогда не был, да и уйти сейчас в ночь — не лучший вариант.
— А ты чего не раздеваешься? — спросила Вера.
Она подошла тихо к Кириллу в обличии богини со знаменитой картины «Рождение Венеры» художника Боттичелли, с той лишь разницей, что была в домашнем халате и вместо большой ракушки, её ноги опирались те же огромные пушистые тапочки.
— Думаю, что на коврике будет комфортней в одежде, тем более что топят у вас не так, как мы привыкли в частном секторе.
— Ну вот тебе и раз, обида на хозяйку?
— Нет, на работников жилищно-коммунального хозяйства.
— Я, при случае, им передам эти слова. А ты хорошо себя будешь вести? — заигрывающе или испытующе спросила Вера.
— А как я до сих пор себя вёл? Постараюсь и дальше также, ну из всех сил стараться. Но это будет очень, ну очень непросто.
— Короче, я выключаю свет. Через окно от фонарей сориентироваться можно, не в хоромах. Как решишься, с краешка можешь прилечь и помурлыкать мне перед сном. А если что-то не так пойдёт, продолжишь спать, но уже на коврике на полу. Ага?
— Как скажешь, хозяюшка.
Какое благо, что хотя бы кровать позволяет лежать не боком, а на спине и даже не касаться соседки на «царской опочивальне».
— А ты чё в одежде лёг? — равнодушно спросила Вера.
— Нет. Почти в неглиже.
— Ну, а чего сверху пледа тогда лёг? Сам признался, что мёрзнешь. Своих детей нет, хоть «приёмного» обогрею… Но не более того, мы договорились.
— За что такое испытание? А утром мне орден «Лучший евнух» выдашь?
— Не устраивает? Могу простыни связать… правда у меня столько нет, их с десяток нужно будет, чтоб через окно…
Плед приятно щекотал тело, был мягок, как пух гаги, и прекрасно сохранял тепло, пока только под ним находилась одна девушка. А когда под ним оказывались два тела — это мог бы быть «атомный реактор», но пульт управления им находился не в руках Кирилла, если не говорить о том, что он и сам ловеласом больше на словах, чем на деле был. Ещё и пяти лет не прожили с женой, хорошо ли, плохо ли, но до желания изменить дело и мысли не доходили.
— Спать будешь? Или как? — спросила Вера, положив на руку Кирилла сверху пледа свою руку.
— Или! — коротко ответил Кирилл, повернув к Вере голову, но смог видеть только абрис контура причёски и блеск глаз, взгляд которых был направлен в его сторону.
— Тогда я расскажу тебе то, что должно остаться между нами, хорошо?
— Как скажешь, — поняв в продолжительном молчании вопрос, ответил утвердительно, — хорошо, останется всё между нами.
— Почему мне дорог Матвеев Курган?! Ты же это хотел знать. Если бы не то, о чём я расскажу, сейчас ничего бы этого не было, и ты так же продолжал бы дремать, в лучшем случае, в кресле гостиницы… Принеси, пожалуйста, пепельницу и сигареты с зажигалкой, рядом с ней. Они на столе, не найдёшь — включи свет.
Кирилл выскользнул, хоть и не с охотой из-под пледа, быстро нащупал пепельницу и пачку сигарет с зажигалкой, подав Вере, быстро юркнул снова в тёплое логово.
— Будешь? Закуривай, я бра включу, чтобы мы плед не прожгли — подарок.
Кирилл проявил в таком случае джентльменство, взял из рук Веры пепельницу, и они оба, приподняв подушки повыше к спинке кровати, закурили, сделав по паре затяжек, пока Вера собиралась с мыслями.
— У меня со школы были постоянно две закадычные подружки, сколько помню мы с детства дружили и были неразлучны. После школы удачно поступили здесь же, у себя в институт на факультет электрификации сельского хозяйства, если назвать его полностью. Первый курс, ты учился очно, сам знаешь, тяжёлый, всё новое, привыкаешь. Беготня: библиотека, читальный зал, чертёжный зал, зубришь конспекты, делаешь практические работы. На втором курсе, когда немного освоились, стали чаще ходить на танцы — под наш «Альтаир», помнишь, и в доме культуры, и в парке в тёплую погоду… У меня до этого постоянного парня не было, да и у подружек тоже. Нас даже кто-то «монашками» прозвал, поэтому. Но рано или поздно, а она приходит. Ты понимаешь о чём это я, о любви, конечно. И вот однажды мы познакомились с двумя парнями. Оба такие статные, высокие, спортивные брюнеты, похожи на голливудских актёров, а на самом деле студенты нашего же факультета, но на год старше по курсу. Помнишь фильм, кинокомедию «Три плюс два»? Вот и у нас получилось то же самое, только всё наоборот — «Два плюс три», и вовсе не комедия. Если там у них один был равнодушен к противоположному полу и делить девушек не приходилось, у нас же всё в разы серьёзней. Они были друзьями и всегда были вдвоём. Ну почему у них не было третьего в тот счастливый и злополучный, одновременно, случай. А случилось то, что и я и одна из моих подружек влюбились в одного и того же парня. Нашей Куколке, так мы звали нашу ювелирную подругу Наташу, понравился Сергей. И что важно, он тоже запал именно на неё. Серёжа был более молчаливый парень, улыбался всегда, был добродушен и обходителен с девушкой. Виктор, в противоположность другу, что было непонятно даже другим, был вулканом в хорошем смысле — энергичным, активным, деловым, пробивным человеком компании, что привлекало нас, то есть Лидку, мою вторую подругу, и меня, конечно. Вот так надо было случиться, чтобы две дуры втюрились в одного парня. Ну, ладно, если бы я и Лидка были друг для друга чужими, подрались бы, волосы повыдёргивали бы друг другу, и та, кто осталась бы после всего этого ещё привлекательной, той бы и досталась красавчик. Вот если бы у тебя была такая же стать, и ты личиком также смазлив, как и он, вот тогда бы и в тебя я влюбилась. А сейчас моё сердце занято… А ты меня слушаешь или спишь?
— Слушаю и очень внимательно. Я не просто слушаю, а прикрыв глаза смотрю, как кино все события, так как мне всё это знакомо. Я же в своё время тоже, как и ты всё это проходил, возможно без такой ситуации, но первые сильные чувства именно здесь проявились и также, на втором курсе, как только первый окончил. Как под копирку, всё равно.
— А ты можешь их обоих знать. Не удивляйся, все, о ком я сейчас тебе рассказываю, — они либо всегда были, либо с какогото времени стали твоими земляками. Врубился?
— Не совсем, но, кажется, догадываюсь? Парни — мои земляки?!
— Ну, вот видишь, всё просто. Но это же было уже давно, больше десяти лет назад, да каких там, все пятнадцать. Ну и спроси, где сейчас эти мои подруги, Лида и Наташа?
— Неужели? Они, что вышли замуж за этих парней?
— С тобой даже неинтересно, ты всё знаешь. И вот почему я езжу периодически в отпуске к вам в посёлок, чтобы проведать моих лучших подруг. Они же это сделать не могут, у них семьи, дети и другие планы на отпуск. Представляешь, как горят у меня глаза, когда я вижу Виктора. Так и хочется сказать: «мой», но он муж подруги Лидки. А он думает, что я приезжаю только ради дружбы с его женой и подругой Наташей. Сердце кровью обливается. Он и сейчас красавчик, хоть и погрузнел, как и положено начальнику. Не знаю, говорить тебе или нет. И так много наговорила, тем более что ты должен знать, если работал в «Сельхозтехнике»…
— Не переживай, я же слово дал. Хочешь — скажи, не хочешь — не говори.
— Ладно. Это Виктор Диденко, знаешь такого?
— Если я думаю о том, кого знаю, то да, но не так близко.
— Он работает директором «Райсельхозэнерго». Этого ты знал?
— Да, этого. По работе немного приходилось пересекаться.
— Ну, а второго тем более нет смысла скрывать. Сергей у него работает тоже каким-то замом или начальником отдела, фамилия его Коваленко. Знаешь?
— В меньшей степени, но знаю тоже.
— Лида работала бы под началом мужа, но нельзя. Она, если так и работает, то на вашей электроподстанции заместителем начальника. А Наташа нашла себя на вашем железнодорожном вокзале, тоже что-то связано с электросетями. Все работают по специальности, кроме меня, конечно.
Наступила минута тишины, а потом Веру словно сорвало с места. Она резко поднялась, откинула наполовину плед и, сев на кровати, заплакала беззвучно, но с душевным криком, который заставлял грудь вздрагивать в неистовой попытке вырваться наружу. Но даже Кирилл уже успел понять, что она сильная женщина и не допустить такой степени, пусть и женской слабости.
— Прости! Нахлынуло. Это ты во всём виноват, — со смехом сквозь слёзы высказалась Вера и толкнула Кирилла в плечо. — Спать хочешь? Если нет, то вставай. Пить будем, пить за неё, за любовь. Ты любишь свою жену? Вот, значит и за неё выпьем, за любовь!
Вера резко рванула плед, оголив и всего Кирилла. Перелетела через Кирилла, как через спортивный снаряд (название снаряда для приличия пропустим) и снова засуетилась у холодильника, не включая свет. Слабый свет бра лучше подходил данному моменту, когда только редкие жители «малосемейки» сейчас не спали.
— Неужели, ты женился не по любви, а? Чего лежишь, вставай!
Кирилл привстал, сел на край кровати и мило, умилительно даже, улыбнулся, всем видом говоря: повинуюсь, моя сударыня!
На столе снова появились холодные закуски и та же, ещё не начатая коробка конфет и… бутылка коньяка армянского производства.
— И что теперь, опять одеваться? За стол же так не положено… — стоя «во всей красе» в неотразимых семейных трусах, Кирилл никак не мог решиться.
— Если хочешь, я в рубашке останусь, а ты мой халатик накинь, он не будет сильно малым.
Кирилл накинул халатик и, если не обращать внимания на то, что он женский, то хозяин, прилетевший или приехавший с командировки, за поздним ужином, а Вера, как жена, спешащая накормить своего дорогого, как минимум…
— Порезать лимончика к коньячку? — спросила Вера.
— Да я, как-то не привередливый, если пить, то можно и с гранёного стакана, и с закуской — рукавом.
— Ну зачем же? Есть рюмочки, за любовь нужно цивильно выпить, «как белые люди», а не так, как те, что ты и к себе их имидж пытался прилепить — «барыги», так ты называл?
— Хорошо, как хочешь, так и делай. Я всё приму, как должное, без возмущений. Чувство благодарности для меня не совсем чуждо, а балабольство — моё второе «я».
— Это я давно заметила. Присаживайся, говорун.
— Благодарю вас, сударыня!
— Вот, бл…, хоть кино снимай, до чего всё чинно прилично, до безобразия, просто с ума сойти…
Коньяк начал делать своё дело, да ещё и после вина. Вера стала более расслабленная и могла уже рассказывать историю своей жизни, уже с даже с пикантными подробностями, которыми с посторонними людьми не принято делиться. Но это не тот случай.
Вера была уверена, что Лида, которая, конечно, была и стройнее, и красивее её, не могла так же сильно любить своего мужа, как она. Она благоволила ему, «пылинки бы с него сдувала» и пошла бы ради него на всё. Да что там — «могла бы», она и сейчас его любит так, как никто другой, и только одно его слово, и она
«на крыльях любви прилетела бы», но, увы и ах. Лида в большей степени пользовалась Виктором, его положением, его связями и возможностями. Проще говоря, она его не любила. Но тогда, в те уже далёкие годы студенчества, Виктор сделал тот выбор, который он сделал.
Они поженились, когда Виктор был на выпускном курсе, а Лида на четвёртом, Вера была у них подружкой невесты. Она до сих пор не могла понять, во-первых, почему согласилась быть подружкой невесты на свадьбе, во-вторых, как она всё это смогла вынести, когда сердце разрывалось, и как она после свадьбы три дня не выходила из дома, сидела и просто ревела, ревела и выла, как волчица.
Да, помог Виктор через год Вере, как и подруге Наташе, когда у тех были итоговые испытания с защитой дипломов. Он тогда уже был Виктором Владимировичем. После окончания института его оставили в аспирантуре, он работал ассистентом кафедры и оказывал некоторую подругам жены помощь, что для него не составляло труда. Он был уважаем, как молодой и перспективный научный сотрудник. Защитив кандидатскую диссертацию, Виктор с женой и дочерью уехал на свою малую родину. Наташа, окончив институт также вышла замуж за Сергея и сразу уехала жить к мужу. И на этой свадьбе Веру упросили быть тоже подругой невесты.
И тогда Вера решилась, что нужно резко и решительно, бесповоротно, несмотря на внутреннее сопротивление и даже борьбу разума с сердцем, изменить жизнь. И она это сделала, сделала так, как во время шторма по приказу боцмана матросы рубили ванты парусов и мачты, дабы не дать паруснику опрокинуться вверх килем. Тоже самое сделала Вера, уехав, оставив даже на несколько лет и своих лучших подруг в неведении, где она и что она. Уехала она далеко, уехала по комсомольской путёвке на БАМ (Байкало-Амурская магистраль). Немного поработала по специальности. Заболела и довольно серьёзно. Последствие этой болезни сказалось чуть позже, когда диагнозом ей «поставили крест» на материнстве. Потом предложили ей поработать временно комендантом общежития, да так и осталась она в той должности. А через три года серьёзно заболела уже её мама и она, вынужденно нарушив негласный «зарок», приехала поднимать маму на ноги. Однажды, в час отчаяния, ей даже приходила мысль позвонить Виктору и попросить у него помощи. Она знала, что он, несмотря ни на что, помог бы, если бы была, хоть маленькая возможность, а он мог многое. Но не решилась, пришлось влезть в долги, чтобы маму поднять на ноги. О личной жизни Вера уже не задумывалась, жила, что зомби.
Заканчивалась бутылка коньяка, стрелки часов давно перевалились за три часа ночи. Вера больше не плакала, а обречённо и рассеяно улыбалась — лопнула, натянутая душевная струна, она уже не сыграет мелодию любви, но говорить «никогда» не стоит никогда. А вдруг!
— Что загрустил, красавчик?! Наливай! Выпьем за любовь, выыпье-е-ем за лю-ю-бовь! Люби, Кирюша, пока хочешь, пока можешь, пока любится — люби! Я — за прошедшую, а ты за настоящую любовь, выпьем!
— За любовь! — поддержал Веру Кирилл.
Кирилл спал, как убитый. Слишком много за сутки, к которым он, если не все двадцать четыре, то двадцать два часа уж точно был на ногах. Продрав глаза, он не сразу даже понял, где проснулся, пока перед его взором не появилась Вера, заметив его пробуждение, и с доброй улыбкой спросила:
— Как спалось, красавчик?
— Спасибо, красавица, хорошо.
— Что снилось, небось дом и любимая?
— Ничего не снилось, не помню. Спал крепко, — не понимал Кирилл такого длительного допроса, — а что?
— Значит, не помнишь? Ты же всю ночь ко мне прикладывался, всё ногу закидывал, пытался «оседлать»… — Ну и? — напряжённо спросил Кирилл — Что, «ну и»?
— «Оседлал» или нет?
— Если бы я была такая, как современные дуры, которые думают, что обманом они смогут завоевать любовь или, в худшем случае, купить, то с лицемерным наслаждением сказала бы: «Да!» Но я жизнью битая и знаю, что они таким обманом ломают судьбу, судьбу двоих людей, как минимум. Не переживай, ты ночью вёл себя послушным молодцом. И ещё, прошу тебя, прости меня, дуру, за всю безумную бессонную ночь! Прости!
— Вера, тебе не в чём перед мною извиняться. Это я тебе доставил неудобства, как минимум.
— Я перед тобой, как в храме на исповеди перед Богом исповедовалась. Знаешь, как я после этого себя чувствую прекрасно. Даже немного пожалела, что не дала тебе того, что могла, хотя и жалела бы об этом потом. Но Бог есть, Он всё видит и всё правильно разрешил, и не допустил совершения греха. И у меня душа чистая и тебе не в чём каяться. Так же, я правильно поняла?!
— Конечно, Вера. Всё хорошо. Спасибо тебе большое за всё!
— Ты знаешь, я даже маме не рассказывала то, что тебе рассказала. Душу излила перед тобою. Как мне сейчас легко. Перед кем другим я бы никогда такого не сделала. Во-первых, ты знаешь этого человека, которого я до сих пор люблю. Хоть, конечно, эта любовь — сплошная сердечная боль: она хромая и слепая, недостижимая во взаимности, — это моя мечта. Но если бы он меня позвал, не в жёны даже, а в домохозяйки, уборщицы в доме или во дворе, я бы всё бросила и помчалась к нему, без каких-либо планов на него, а просто чтобы видеть его и дышать с ним одним воздухом. Во-вторых, потому что я в твоих глазах увидела и прочла то, что многие не видят и чего у других нет — честность и душевность, умение сопереживать. С такими глазами врать невозможно, поверь мне, я в этом разбираюсь.
— Как ночка прошла? — так ответила Люда, дежурный администратор гостиницы на приветствие Кирилла.
— Если честно, то плохо. Бабушка больная, страдающая бессонницей, всю ночь шаркалась туда-сюда.
— Ничего, в гостинице отоспитесь. Мне наша общая знакомая звонила, видимо в курсе того, что у вас ночь будет не очень, и просила, если до обеда кто-то съедет, поселить вас. Будете заселяться? — её взгляд говорил больше, чем слова, но Кириллу было не до «прочтения» мимики лица.
— Конечно, если есть такая возможность. Подождите пять минут, подойдёт горничная, определит вас в номер, а оформляться придёте после расчётного часа, иначе…
— Да, я понял, спасибо вам большое!
И начались напряжённые будни, с утра до 14–15 часов лекционные и практические занятия, а после кропотливая и напряжённая работа до полуночи над письменными контрольными и расчётно-графическими работами. Выходил Кирилл покурить на улицу два-три раза за это время, да ещё вечером спускался с графином за чаем. Вечерами, если дежурила Вера, он задерживался у неё, чтобы отвлечься от учебных терминов, жужжащих в голове роем пчёл, разговором ни о чём или по существу, но никогда больше не касаясь темы того памятного ночного разговора, вернее, её исповеди. Табу — есть табу.
Он ещё один раз увидит Веру другую и не на рабочем месте, такую, какую он её тоже ещё не знал. Но это будет ещё не скоро, только через три года. Он случайно встретит её на улице родного посёлка. Оба, конечно, были рады встрече, как добрые друзья. Да и кто называет такие встречи случайными? Не может такого быть. Всё, что происходит с нами и вокруг нас — не случайно, а закономерно, и происходит для чего-то. Нужно только понять и внять, извлечь суть из события.
Это были майские праздники, и они договорились встретиться у её подружки Наташи дома. После праздничного стола было решено прогуляться и заодно продолжить общение в баре, в том самом «Скифе», который всё ещё пользовался популярностью в посёлке, пока не наступили «лихие девяностые».
Конечно, Вера не могла появиться просто так и исчезнуть бесследно. Она оставила след не в сердце Кирилла, а в его душе.
— Я знаю трёх женщин, которым я всегда готов целовать их руки, хотя они заслуживают большего. Это моя мама, родившая и воспитавшая меня, моя любимая жена, и ты, Вера, — как эталон преданности в любви, — Кирилл прощался тогда с ней, поцеловав её руку.
Больше они уже не виделись никогда. Конечно, интересно бы было узнать, как сложилась её судьба. Но даже услышав то, что Кирилл узнал от Веры за ночь, можно было сделать вывод, что она скорее уйдет в женский монастырь, чем выйдет за кого-то замуж, если только не за Виктора, что было маловероятно — с вероятностью в десятые доли процента. Пусть Бог тебя хранит, женщину, хранящую также свято свою невзаимную любовь в своём сердце!

Продолжение следует...