Акапулько

Идея весенних каникул у Аграфены была скромной и разумной – как всё, что она любила и что обычно никто не выбирал.
– Ниагарский водопад – одно из самых известных природных чудес Северной Америки, – предложила она за ужином, зачитывая буклет с маршрутом. – Вода, красиво, недалеко. Впечатляет.
– Там холодно, – сразу сказал муж, не отрываясь от телефона. – Ты в аутлеты собралась? – подозрительно прищурил он глаза.
– Тогда Торонто, – не сдавалась Аграфена. – Музеи, аквариум, цивилизация.
–Это почти как дома, – скривились дети хором, с тоской глядя в тарелки.
– Акапулько! – вдруг выпалил младший, Джоня, подпрыгивая на стуле.
– Море! – поддержал старший, Майк, уже открывая фотографии на планшете.
– All inclusive! И никаких забот!– поставил точку муж.
И Аграфена поняла, что проиграла. И то правда: весна где-то потерялась по пути в Детройт. От холода уже все устали.
Про Акапулько она знала ровно одно: «Акапулько, ай-яй-яй» – песня из далёкого детства, смысл которой сводился к простой формуле: там хорошо, а здесь – нет.
Отбить ей удалось только отказ от «всё включено». Не для того она полгода мучила себя в спортзале на тренажёрах, чтобы за неделю превратиться в колобка. Да и проверять каждый коктейль, налитый детям, на наличие алкоголя – занятие вредное и утомительное.
Летела большая группа, собранная туркомпанией: семьи с детьми, пары средних лет, одинокие дамы с характером и взглядом, в котором надежда на приключения изначально смешалась с подозрением. Неприятности начались ещё в аэропорту.
– Мам… – тихо сказал Джоня уже в самолёте, когда все расселись и зазвучало бодрое «пристегните ремни». – Я забыл динозавра.
– Какого динозавра? – рассеянно отозвалась Аграфена, пытаясь вспомнить, куда сунула паспорта после проверки.
– Любимого. Зелёного. Тираннозавра.
Он смотрел так, что стало понятно: без динозавра никто никуда не летит.
Аграфена вздохнула, отстегнула ремень и пошла к стюардессе.
– Извините, нам нужно выйти. На минутку.
Стюардесса кивнула, не вникая, занятая чем-то в планшете. Они вбежали в зал ожидания. Динозавр сидел на том же кресле, где его оставили, скалясь пластиковой пастью, как ни в чём не бывало.
Вернулись. Самолёт всё ещё стоял.
Прошло полчаса. Потом ещё. Было душно. Кто-то постанывал. Дети ныли. Одна женщина с жутким перманентом оранжевого цвета демонстративно обмахивалась журналом.
– Почему мы стоим? – наконец возмутился кто-то громко.
– Ждём пассажиров, – ответила стюардесса в микрофон.
– Каких пассажиров?! Самолет полный!
Стюардесса посмотрела в список и побледнела.
– Ой… А вы когда вернулись?
Хор недовольных голосов обрушился на Аграфену и Джоню раньше, чем они успели что-то сказать.
– Это они! – взвизгнула дама с волосами цвета спелых апельсинов, ткнув пальцем. – Из-за них мы стояли час!
– Но мы же вернулись… – начала Аграфена.
– Час! Час моего отпуска! – дама не слушала.
Хотя формально виноваты они не были – стюардесса просто не заметила их возвращения, – семью Аграфены невзлюбили сразу и навсегда.
В Акапулько всех развозили автобусом по отелям. Люди оживились, обменивались названиями, кто-то гордился, кто-то деликатно сочувствовал.
–А вы где? – спросила соседка по креслу, пожилая женщина с доброжелательным лицом.
– «Плайя-Азул», – ответила Аграфена.
– О, – ухмыльнулась та самая дама с завивкой, сидевшая через проход. – Самый худший. Так вам и надо.
Аграфена решила, что это просто мексиканская особенность – начинать отдых с проклятий.
Отель оказался не худшим. Просто без all inclusive, что в глазах остальной группы приравнивалось к низкосортному мотелю. Зато – на пляже. С видом на океан. И с вайфаем, который почти всегда работал.
На третий день вся Мексика, по ощущениям, подхватила кишечный вирус. Включая семью Аграфены. Кроме самой Аграфены.
Она была единственной здоровой. Это оказалось подозрительно, обидно и очень утомительно.
– Пей, – уговаривала она Джоню, протягивая розовый стаканчик с лекарством. – Это поможет.
– Оно мерзкое, – стонал Джоня, отворачиваясь и сцепив зубы.
– Оно полезное.
– Лучше умереть.
Попробовав сама – из солидарности, – Аграфена согласилась: вкус был такой, будто разжевали мел и смешали со сладким сиропом из чего-то пластикового.
Но лечение всё-таки помогало. Не зря же она была врачом. Через пару дней самые драматичные симптомы удалось взять под контроль, и аппетит вернулся с удвоенной силой.
– Мы хотим нормальной еды, – заявил муж, выступая от лица мужского большинства.
И сыновья дружно закивали в поддержку.
– Рис, – предлагала Аграфена. – Его здесь много. Куриный бульон. Сухарики.
– Мы не в тюрьме, – отвечал муж и выбирал очередное заведение в двадцати минутах ходьбы, под палящим солнцем.
По жаре шли всей семьёй: муж впереди с картой, дети сзади с жалобами, Аграфена посередине – с тревогой.
Каждые пять минут кто-нибудь останавливался.
– Туалет, – произносил Майк или Джон трагическим шёпотом.
Судорожно искали общественный туалет. Когда находили, Майк отказывался заходить.
– Он грязный и вонючий!
– Майк, – говорила Аграфена, стирая пот со лба и чувствуя, что у нее самой от напряжения всё сжимается внутри, – в данный момент это философский вопрос, а не гигиенический.
– Я могу потерпеть.
– Ты уверен?
– Нет.
Они заходили по очереди – демонстративно, на цыпочках, зажимая нос.
Когда всем полегчало – к середине отдыха – началось море. Купались и ныряли с утра до вечера. Пляж был каменистый, волны мощные, дно неровное. Каждый вечер Аграфена вытряхивала из плавок сыновей по полкило гальки, удивляясь, как никто не утонул под таким грузом.
– Мам, а камни можно забрать домой? – спросил Джоня. В номере уже скопилось на полчемодана.
– Зачем?
– На память.
– У тебя уже есть динозавр на память.
– Это другое.
Сама Аграфена плавать не любила. Боялась глубины, акул, медуз и вообще того, что под водой может быть жизнь – особенно с зубами. Поэтому она окуналась по пояс, немного бултыхала руками и ногами, гордясь своей смелостью, и выходила.
Остальное время лежала на шезлонге с книжкой, которую не читала, потому что дети каждые пять минут кричали:
– Мам! Смотри!
Тени не было. К концу четвёртого дня она обгорела и стала насыщенного малинового цвета. На пятый начала облезать, начиная с носа. На шестой выглядела как линяющая рептилия.
– Ты похожа на игуану, – заметил Джоня.
– Спасибо, сынок.
– Только добрую и красную.
Вечерами было неожиданно холодно. Аграфену знобило, кожа болела, спать было невозможно. Она ворочалась, вздыхала, шуршала простынёй и мешала мужу.
– Ты можешь не двигаться? – шептал он в темноте.
– Я вся – один сплошной ожог.
– Ты можешь быть тихим ожогом?
Днём из-за недосыпа её раздражало всё: песок в сандалиях, крики чаек, улыбки официантов. А главное – шум под окнами.
В отеле поселился выпускной класс какой-то американской школы. Последние каникулы перед взрослой жизнью. Они пили, кричали, включали музыку в три часа ночи и прощались с детством особенно громко.
– Может, позвонить на ресепшен? – предложил муж на пятую ночь.
– Уже звонила, – мрачно сказала Аграфена. – Три раза. Они обещают «что-то сделать».
– И?
– Ничего не делают.
На седьмую ночь она вышла на балкон и негромко, но внятно сказала вниз по-русски:
– Дети, спать сейчас же!
Наступила тишина. Потом кто-то хихикнул. Но музыку выключили.
Кишечную инфекцию, видимо, решили растянуть на весь отпуск – чтобы удовольствие было полным. Когда они уезжали – измученные, облезлые и слегка истощённые, – выяснилось, что остальным членам группы было ещё хуже. Некоторые познакомились с мексиканскими больницами. Другие вообще не выходили из номеров.
– У вас-то хоть врач был, – сказала та самая дама с перманентом в автобусе по дороге в аэропорт. Голос её звучал почти… завистливо.
– Да, – кивнула Аграфена. – Повезло нам.
– Мы вас зря ругали в самолёте.
– Ничего, – улыбнулась Аграфена. – Бывает.
Прилетев и разбирая чемоданы, Аграфена вдруг подумала, что дома всё-таки лучше. Что Ниагара недооценена. И что Акапулько сильно переоценён.
А песня, кстати, тоже.
На дне чемодана обнаружился камень размером с кулак.
– Джоня, – позвала она. – Это что?
– На память! – крикнул он из комнаты. – Я же говорил.
Аграфена посмотрела на камень, вздохнула и поставила его на подоконник рядом с зелёным тираннозавром. И улыбнулась. Именно такие отпуска и вспоминаются чаще всего.