Горшков трейд инвест

Как кровь переносите? — равнодушно спросила медсестра, перетягивая мне руку. — Если будет плохо, говорите.
Я вздохнул и спросил:
— А что говорить?
— Да что хотите, — медсестра улыбнулась. — А то еще молча упадёте.
Теперь усмехнулся я:
— Спасибо, всё нормально. Я привык уже.
Медсестра подняла на меня глаза и сочувственно уточнила:
— Часто сдаёте?
— Нет, — отвечаю. — Привык, что на работе кровь пьют… Шутка. Я сидел в кабинете поликликлинки где сдают анализы . А медсестра раставляла стеклянные колбочки с моей кровью. Как вампирша подумал я.
Кровь как и другие анализы надо было сдать сегодня. С утра. А В больницу я собрался ложиться через неделю. Хорошо что на пару дней всего. Операция пустяковая. Грыжа. Не страшно. А потом еще на больничном отдохну. И как раз работу новую подыскать время будет.
Потом , идя по тротуару к машине, я еще подумал: шутить в больницах, операционных и прочих местах, где решается вопрос твоего здоровья, — это хороший тон. Надо давать Вселенной толчок в сторону чего-то хорошего.
Глядишь, и в ответ что-то похожее прилетит.
Но мой веутренний голос, натренированный в последнее время на мрачный слог, тут же выдал: «От бобра не ждут добра… Топай быстрее давай, пока машину не эвакуировали. Стоит ведь под знаком».
Я вздохнул и прибавил шаг. Завернул за угол и обомлел. Ёлки-моталки, машины нет! Упёр эвакуатор. Накаркал прям. Ну сколько меня не было? Минут десять. Как в кустах этот эвакуатор сидел, ждал! Понятно, центр, и штрафстоянка тут рядом, куда всех свозят кто паркуеться неправильно— и кататься ему далеко не надо.
«А если угнали?» — мелькнула мысль. Да ну… Кому она нужна, «Солярис» десятилетний. Но на душе всё равно стало тревожно. Надо ж звонить кому-то, узнавать.
Через десять минут я всё выяснил. Утро у меня началось с потери одной пробирки крови, нескольких тысяч рублей, двух часов рабочего времени и кучи нервных клеток, которые, говорят, не восстанавливаются. А ещё я потерял надежду, что там, наверху, меня когда-нибудь разглядят и подумают: «Что-то мы про этого вообще забыли. Надо его порадовать чем-то, что ли…» Выяснилось, что на самой штрафстоянке можно сразу и оплатить штраф. Это единственное, чем меня балует провидение: платить штрафы, не бегая далеко.
Неулыбчивая девушка в окошке протянула мне квитанцию.
— Распишитесь, — недовольно буркнула она.
«Господи, тебе-то я что сделал?» — подумал я.
Выезжая со стоянки и торопясь проскочить на жёлтый сигнал светофора (ведь рабочее время уже давно началось), я думал о таких разных девушках, которых встретил сегодня утром. Каждая на рабочем месте. К каждой я пришёл платить деньги — ну, пусть не ей лично, но всё-таки. И все такие разные! Одна шутит, другая прямо ненавидит. Женщины — удивительный народ.


На рабочем месте я оказался позже начальства. Что в нашем коллективе равноценно самоубийству. Начальница у нас выглядит просто потрясающе, и всё потому, что хорошо высыпается и на работу приходит не раньше второго завтрака. А если ее языком , то "Ланча". Но не телячье наше дело роптать и обсуждать. Начальники, как известно, не опаздывают, а задерживаются.
А вот ты — попал. Потому что секретарь, увидев тебя, сделала глаза размером с две тарелки и постучала пальцем по голове. Потом поманила меня пальчиком и прошептала:
— Иди в туалет.
— Спасибо, Вика, я почти уже  уже шопотом ответил я.
— Иди в туалет, — повторила она. — Там жидкое мыло из диспенсера с запахом лаванды. Наша любит такой запах — это раз. А во-вторых, тебе не так больно будет.
Потом, резко отклонившись от меня, она сухим перронным голосом вокзального диктора громко произнесла:
— Александр Владимирович! Ольга Станиславовна вас уже два раза спрашивала. Зайдите к ней сейчас же!

Кабинет начальства всегда поражает особой атмосферой барского дома, где ты, суетливый холоп, челобитную барыне как-то не так подаёшь и отчётливо понимаешь: за чуб тебя сейчас таскать будут. И таскать больно. Барыня наша — она же Ольга Станиславовна, она же дочка того самого Станислава Андреевича (да-да, именно того самого) — стояла у окна и говорила по телефону.
На меня она бросила равнодушный взгляд и наманикюренным пальцем сделала круговое движение. Потом зафиксировала его в направлении углового диванчика-тахты и покачала им: туда, мол, иди, там жди. И снова отвернулась к окошку.
— Я тебе говорю, что сейчас там ловить нечего, — раздражённо бросила она в трубку. — Давай через две недели. Или езжай сама и меня там жди. Только не ной потом, что тебе всё надоело, когда я приеду.
Я стоял в указанном углу и, слушая этот разговор, рассматривал кабинет, где меня сейчас будут унижать, топтать, опускать и прочее. Почему спросите такие ужасы? Да потому что даже местная обстановка говорила, что хозяйка чётко разделяет мир и людей на два сорта.
Первый сорт — это она и те, с кем она говорит по телефону. Для них в кабинете было приспособлено абсолютно всё: кофе, статус мебели, её цена, дорогой запах и особенно обилие натуральной кожаной обивки. Не удивлюсь, кстати, если человеческой.
А вот закуток, куда она меня отправила своим маникюрным пальчиком, был сделан специально для людей второго сорта. То есть для таких, как я. Тахта из дешёвого дерматина и сам этот угол стойко ассоциировались с углом для наказаний в каком-нибудь суровом детском доме. И понятно что этот уголок был продуман и выполнен ох совсем не случайно.
Наконец хозяйка кабинета (и, конечно же, создаваемого ею положения) повернулась. Изменив голос с раздражённого на лениво-усталый, она произнесла:
— Скидановский, а сегодня что, Всепрощённая пятница? Я что, должна прощать всех, и тебя в том числе? Какого фига ты приходишь на работу опять позже меня?
Я состряпал соответствующее выражение лица и сказал:
— Машину эвакуировали, ходил забирать. Там оплата на стоянке дорогая, почасовая.
Ольга Станиславовна хрипло засмеялась:
— Машину? У тебя есть машина?! Ну вы приколисты тут все… Ну ладно, ты ведёрко своё с болтами забрал? Так вот. Оплата часовая, кстати, не только на стоянке. Я ведь тоже плачу всем вам за часы, что вы тут просиживаете. Так что штраф тебе, Скидановский.
Она прошла к столу, но садиться не спешила.
— Кстати, я тебя вызвала по поводу фамилии твоей. Ты же её выдумал, когда паспорт получал? У тебя с твоей рязанской... прости меня, Господи, чуть не сказала рожей... физиономией польских корней нет, конечно? А то тут письмо пришло, запрос.
Она села за стол, развернула к себе компьютер и скомандовала:
— Подойди. Читать, надеюсь, не разучился ещё? Вот это лицо отправителя  незнакомо тебе?
Я подошёл. Но даже не заглядывая в монитор, сразу понял, о чём вообще идёт речь. Дядя. Брат моего отца. Освободился из далёкой американской тюрьмы. А должен ведь был, вроде как, сидеть лет двадцать. Теперь в поиски кинулся. Так-так… То-то у меня последнюю неделю чесался то нос, то ладонь, то всё вместе. Я ещё подумал, что в больничке кожную хрень подцепил.
Наклонившись к монитору, я, конечно же, узнал фото. Вылитый отец, хотя старше бати лет на семь. Но выглядит моложе. Тюрьмы там, в Америке, видимо, сохраняют молодость.
Подняв голову и стараясь не смотреть Ольге Станиславовне в глаза, я отрицательно покачал головой:
— Нет, не знаю этого мужчину. Никогда не видел.
— Ну понятно, — письмо тогда тебе и незачем читать. Добавила она. — Таких родственников даже у меня нет. Значит, что ещё с тобой… — она задумалась. — Ладно, штраф и письмо это… вотде все.. да, всё, иди. Полчаса времени у меня забрал.
Я повернулся и, чеканя шаг, отправился к выходу.
— А ну-ка стой! — раздался за спиной недовольный голос.что это сейчас было?
,  это ты что, юморишь со мной, что ли? Она начала заводиться— Что ты тут солдатским шагом вышагиваешь? Я тебе не подружка. И обернись, когда с тобой говорят!
Я продолжал стоять спиной, молча слушая этот поток. Потом не спеша повернулся и подошёл обратно к её столу.
— Ольга Станиславовна, — мягко и спокойно сказал я. — Вам не нравится моя походка?
— Мне не нравится, что ты тут клоуна разыгрываешь! Я что, думаешь, ничего не понимаю?!
Я согласно закивал в ответ:
— Я не думаю. Я уверен, что вы ничего не понимаете. Давайте я вам сейчас совет дам, можно? Вы, Ольга... пока ещё Станиславовна... сделайте лучше глупое лицо прямо сейчас — вам это, тем более, нетрудно. И скажите: «Скидановский, я ничего не понимаю, но прошу у вас прощения за своё хамство и глупость». Нет? Не попросите?
Я посмотрел на её приоткрытый от изумления рот.
— И челюсть свою придержите. Вон, упадёт на пол сейчас вместе с губами — силикон брызнет. Кстати ноаость. Я увольняюсь. А вы... вы тоже готовьтесь.
Повернувшись, я опять маршевым шагом отправился за дверь. В офисе на меня тут же уставились несколько коллег. Кто-то — со сдержанно-насмешливым, кто-то — с абсолютно равнодушным выражением лица. Сочувственной физиономии не было ни одной. Кроме Вики, конечно. Но секретарь в такие моменты на меня обычно не смотрела, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Я подошёл к своему столу и сел за компьютер. Так... Надо собрать мысли в кучу.
Дядя вышел, значит. И меня он, считай, уже нашёл. Получается, всё, что рассказывал мне отец, — чистая правда. Дядя там, в Америке, действительно глава какого-то крупного инвестиционного фонда. «Скидановский Трейд», или как-то так... И фонд этот без дяди преспокойно жил, работал и богател, ожидая его возвращения.
А сидел дядя за убийство. И срок у него был огромный. Отец говорил, там ещё и степень какая-то нехорошая была, по которой досрочно вообще не выпускают. Но, видимо, всё-таки отпустили — лет на десять раньше срока.
Кстати, контора то  наша по-любому связана с дядей! Я в рабочих переписках не раз замечал, что наши банковские кредиты поддержаны инвестициями как раз из этого самого американского фонда. Да уж... Скоро лица моих коллег из равнодушно-насмешливых превратятся в испуганно-обалдевшие.
Ну ладно. Надо ехать домой. Звонить отцу и говорить, что дядя объявился. Значит, освободился. И наверное, вообще пора собирать вещички. И гудбай... вернее, велкам, Америка, блин! Жаль, что я на английский в школе не ходил. Любовь Вениаминовна права была, когда твердила: «Учите, ребята, учите язык! Всё равно придётся, только уже за деньги».
Тут зазвонил телефон. О, отец!
— Да, пап, привет, — ответил я, прижимая трубку к уху. — На работе. Новость хорошая? Какая? Ты про дядю знаешь?! Я тоже знаю... Я ехал домой, и в душе у меня, конечно, творился кавардак. Всё неожиданное всегда случается вдруг. Живёшь так вот, живёшь, готовишься к операции — грыжу в спортзале заработал, дурак. Настраиваешься на больничный, не ждёшь никаких новостей — ни хороших, ни, упаси бог, плохих. И вот на тебе… Всё вдруг может перевернуться. Да почему «может»? Точно поменяется!
Дядю я, конечно, не помнил совсем. Он уехал в середине девяностых, когда мне лет шесть было. Уехал — вернее, убежал от бодьших неприятностей здесь. Дядя выдал кредит кому-то не тому. И этот «кто-то не тот» с деньгами свалил, а дядя — вслед за ним. Или с ним вместе, вернее. Служба безопасности из банка, где дядя тогда работал начальником отдела кредитования, усиленно его искала. Мама рассказывала, как к нам пол года домой приходили всякие личности: в форме и без, но все с оружием. Лихие девяностые, что сказать. С отца брать было нечего — он обычный работяга с семьёй, детьми и хрущёвкой.
А дядя там поднялся быстро. У него вообще голова, отец говорил, как компьютер работала. Всё на лету схватывал. И авантюрный ещё вдобавок. С таким набором всегда два пути: или тюрьма, или деньги. У дяди в итоге всё перемешалось. Кого он там грохнул — мы, понятно, не знали.
Дядя присылал отцу через кого-то для него небольшие, но для нас очень нужные средства и писал иногда письма. Говорил, пусть Саня — это я — идёт учиться не на программиста, а на управленца. Предсказывал, что в стране нашец у этой профессии большое будущее. Но я выбрал математику, как любимый предмет, и институт окончил тоже математический. Аспирантура потом, а теперь вот — статист в фонде, где Ольга Станиславовна верховодит. Хотя лна конечно прлсто кабинет  занимает. Все как всегда делают замы . И мы, сидящие на окладах. Два года она меня в упор не замечала, а тут что-то как с цепи сорвалась. Я ведь решил, что после больничного туда уже не вернусь. Дура дурой… А тут всё как удачно повернулось!
Но вот и дом родителей. Отчий дом. Когда я зашёл, там, можно сказать, шум и треск стоял. Отец, мама и тётя Лида уже приехала — батина двоюродная сестра.

. Ко мне все кинулись чуть не на шею.
— Сашка! — говорил, смеясь, отец. — Витьку выпустили, потому что доказали, что он невиновен! Весь американский интернет про это гудит. Нашли настоящего убийцу по ДНК, что ли... Ну, это ладно, главное — выпустили! А Витька-то — президент или председатель, короче, в фонде этом он так и остался самый главный! А Лидка вон в интернете уже посмотрела: фонд этот в сотне мирового рейтинга. Там прямо миллионы миллионов стали. Витька, когда садился в тюрьму, успел всё юридически грамотно сделать.
— Проходи давай, что в коридоре стоим! опомнился мой отец. Сейчас отмечать будем.
В комнате рассказ продолжили. Отец говорил сто не сразу узнал голос брата по телефону. Десчть лет прошло как не слышали друг друга. Тот позвонил, телефон говорит еле еле наш раздобыл, и они полчаса, наверное, говорили.
— Он спрашивал, где ты работаешь, — продолжал батя. — Я сказал, что в этом самом фонде, финансистом. Он говорит так и подумал это ты . Он тебе завтра вечером позвонит, у них как раз утро будет. Я ему твой номер дал. А ещё смотри что...
Отец открыл приложение Сбербанка и показал сумму, которая появилась там сегодня. Столько стоила наша квартира. Да... Действительно, есть от чего шуметь.
Продолжение следует.