Сказка у пастушьего костра

Отец ворошил своим посохом горящие угли в костре. Неподалёку от нас сонно блеяли овцы. Я, заворожённый, переводил взгляд с ловящих искры глаз отца на звёзды и слушал его рассказ:

— Послушай, мальчик, это случилось давно, когда я был совсем мальцом, таким же, как ты, и помогал своему отцу пасти овец.

Лето тогда выжгло степь, трава шуршала, как сухая щетина. Даже ветер с гор приносил не прохладу, а запах раскалённой земли. Овцы вздрагивали, беспокоились, когда дедушка погонял их кнутом, перегонял на другое пастбище.

Твой дед был добрым пастырем: отбивал овец у волков и шакалов, перевязывал ножки молодым ягнятам, когда те ранились на камнях с непривычки, а однажды даже вытащил из реки беременную матку, которую утащило течение.

Все бы пережили то лето, но среди отары нашлось несколько говорунов:

— Знаете, — говорили они другим овцам, — по ту сторону гор трава много лучше. Там сочные, красивые пастбища, там до сих пор течёт ключевая вода с гор, а в самом низу, у склона, сочится холодный источник. Что мы здесь щиплем сухую траву на этом бесплодном пастбище?

— Разве горы поставлены не для того, чтобы их перейти? — соглашались с ними другие овцы. — Старик стар! Он просто боится новых дорог!

— Давайте забодаем его и уйдём на вольные поля!

Все согласились. Несколько самых мясистых баранов вызвались исполнить это дело и выбрали подходящее время.

День стоял жаркий, томный, сонный. После полуденного зноя пастух соснул. И тогда баран с полусломленным витым рогом разбежался и со всего маху ударил деда в бок. Тот повалился и застонал. Подбежал другой баран и начал топтать его, вминать в землю. За ним — третий, четвёртый. Поднялась пыль, послышалось рычанье, визг. Казалось, дело было сделано.

Но дедушка Фаррух изловчился, выхватил кинжал и полоснул по горлу одного барана, затем второго, третьего, четвёртого... Поражённые, полуживые смутьяны барахтались на поляне, хватая раскрытыми ртами последние глотки воздуха.

Стадо в страхе разбежалось, а дедушка Фаррух принялся свежевать баранов, поглаживая свой припухший бок. Он кидал потроха в одну сторону, мясо в другую. Овцы, находясь далеко, не сводили с него глаз, молчали, боясь подать голос, а маленькая овечка проблеяла:

— Мясник не боится бодучих овец!

Ночь была тихая. Отец замолчал, и я понял, что он окончил свой рассказ. Он всегда так делал, не говорил, когда поучал, когда заканчивал... Просто начинал говорить или же замолкал.

Втайне я всегда боялся, что меня боднёт какой-нибудь баран, но сегодня я понял, что я — сын своего отца, а он — сын дедушки Фарруха. Значит, и я — будущий хозяин стада. Я тихо встал, отошёл от костра и в ночной тишине крикнул:

— Не бо-юсь!


Я вырос, но все эти годы, пока я взрослел, мне хотелось узнать, что там, на той стороне горы. И однажды решил перевести стадо через ущелье. И говоруны не солгали.

Моей радости не было предела. В самом деле, за горой били родники, трава была самая сочная, какую я никогда не видел. Я был невероятно счастлив. Я винил и деда, и отца за то, что они никогда не отважились перейти гору. Животные были правы — они чувствовали, где еды больше. Я предавлся мечтам о предстоящем богатстве (с такими-то травами у меня будет и мясо, и шерсть), наконец-то построю дом и сделаю предложение моей черноглазой Ферузе. С этими мыслями  —  я уснул.


В эту же ночь волки перерезали половину моего стада. И я, едва волоча ноги, возвращался домой. О бедная моя Феруза!