Повелитель леса. Пролог

Легендами и поверьями богата наша Россия – матушка. Это в городе почти ничего не знают о старых поверьях, да и не верят в их нынешнее поколение. А вот в глубинке нашей родины всё совсем по-другому.
    Эту историю в посёлке на краю тайги рассказывали только шёпотом, да и то не каждому. Старики говорили: если хочешь жить в ладу с лесом — слушай тех, кто помнит старые слова. А слова эти были просты: не бери лишнего, не шуми без дела, не ломай ради забавы. Потому что в самой глубине тайги ходит тот, кто всё видит.
    Звали его по-разному: кто — лешим, кто — хозяином леса, или просто хозяином, а кто и вовсе никак, потому что имя вслух произносить боялись: вдруг услышит, тогда и беда может прийти. Говорили, что он не всегда выглядит как человек. Иногда его замечали в облике высокого седого старика в длинной одежде из зелёного мха и коры. А иногда — как тень, которая двигается не туда, куда падает свет. А бывало, что и вовсе не видели, а только слышали: тяжёлый шаг, будто земля вздыхает под чьей-то ногой, да тихий смех, похожий на треск сухой ветки. Он может даже облик любого зверя принять.
    Леший не был злым по своей природе, но он был строгим. Он терпел тех, кто приходил в лес по нужде: за дровами, за ягодами, за дичью, чтобы семью прокормить. Но не прощал тех, кто приходил с жадностью и насмешкой. Тех, кто рубил живое дерево, когда рядом лежало сухое; кто поджигал траву «чтобы быстрее росла»; кто стрелял ради забавы, оставляя подранков умирать в кустах. Для таких людей у хозяина леса была своя мера. Много разных историй про него ходило. В каких-то историях он был добрый дедушка, а в других совсем не добрый. Вот некоторые и до меня дошли.
    Рассказывали про одного охотника, Василия, который славился меткостью и удачей. Каждый раз, возвращаясь из тайги, он хвастался: «Я тут хозяин, лес мне кланяется». Однажды он подстрелил медведицу, хотя знал, что у неё медвежата, и бросил тушу, потому что шкура была порвана. На следующий день он снова пошёл в лес, уверенный, что удача не оставит его. Но тайга встретила его тишиной: ни птиц, ни белок, даже ветер будто обходил его стороной.
    Сначала Василий не придал этому значения. Потом заметил, что тропа, которую он знал, как свои пять пальцев, вдруг увела его в болото, где он едва не увяз. Потом он понял, что не слышит собственного голоса: кричал — а звук тонул в воздухе, как камень в трясине. К вечеру он вышел к старому выворотню, где на корнях сидел седой старик и молча смотрел на него. Понял Василий, что это сам хозяин леса перед ним сидит. Василий хотел что-то сказать, оправдаться, но язык будто прилип к нёбу. Старик только покачал головой, поднялся и пошёл прочь, не оставив на мху даже следа.
    С того дня удача отвернулась от Василия. Он терял тропы, путал стороны света, даже днём не мог найти дорогу к своему зимовью. А однажды утром его нашли на опушке: он сидел, прислонившись к дереву, с пустым взглядом, и шептал одно и то же: «Он не велел». После этого Василий больше не ходил в тайгу. Говорили, что леший не убил его, но забрал у него лес: тот перестал быть для него домом и стал чужой, холодной пустотой.
    Были и другие истории. Про лесорубов, которые валили вековые кедры, смеялись над приметами и называли стариков суеверными. Они возвращались из тайги бледные, с трясущимися руками, и говорили, что слышали по ночам, как деревья стонут, будто живые. А один из них, самый дерзкий, пропал без следа: только топор его потом нашли у ручья, воткнутый в пень, будто кто-то положил его туда нарочно, как знак. Леший устроил так, чтобы другим лесорубам неповадно было смеяться над лешим.
    Но леший мог и миловать. Рассказывали про девушку Настю, которая заблудилась в буреломе. Она не кричала и не злилась на лес, а тихо просила: «Хозяин, покажи дорогу, не губи». И будто бы сама земля подсказывала ей путь: там, где мох лежал гуще, она шла; там, где валежник складывался в подобие тропы, она ступала. К утру она вышла к деревне, живая и невредимая. Старики сказали: «Лес её пожалел, потому что она не пришла к нему с кулаками».
    Ещё говорили, что леший любит знаки уважения. Если заходишь в тайгу — остановись на опушке, сними шапку, вдохни глубоко и скажи тихо: «Прости, что тревожу, позволь взять по нужде». А уходя — оставь на пеньке кусочек хлеба или горсть соли, как благодарность. Тогда хозяин не станет путать тропы и прятать дичь.
    А если всё-таки прогневаешь его — есть способ вымолить прощение. Нужно прийти на то место, где впервые почувствовал, что лес стал чужим, и оставить там что-то своё: не дорогое, а близкое сердцу. Перчатку, которую носил годами. Нитку из воротника. И сказать просто: «Брал по нужде, не со зла. Прости». И уйти, не оглядываясь. Говорят, после этого тропы снова становятся прямыми, а ветер снова шепчет по-человечески.
    В последние годы молодёжь смеялась над этими рассказами. «Это всё сказки, чтобы детей пугать», — говорили они. Но старики только качали головами и смотрели в сторону тёмной тайги, где деревья стояли плотно, как стражи, и где, если прислушаться в полной тишине, можно было услышать, как земля делает глубокий, неторопливый вдох.
    И каждый раз, когда кто-то из молодых уходил в лес и не возвращался, в деревне вспоминали старую истину: тайга не злится без причины. Она помнит всё: и доброе слово, и злой поступок. И у неё есть свой сторож, который следит, чтобы равновесие не нарушалось.