Меня тут больше нет

У старика ушла жена. Нет, не туда, куда уходят пожилые люди. Жива, слава богу, жива. Хотя такая же старая и больная, как и сам старик.Ушла к своей единственной дочери и внуку. В далекий город. Долго собиралась, вещей много брать было неудобно. Прощаться старались без слёз. Провожать было некому. Своих общих детей у них нет. Эта дочь — ее единственный ребенок.Такси приехало вечером. Её дочь позвонила, говорила: «Мама, не опоздай, самолёт у тебя через два часа уже». Они обнялись, знали, что, скорее всего, в последний раз. И она, погладив его по щеке, молча ушла. Оставила ему записки и рисунки на бумажках. Заклеила их плотно скотчем, и клей хороший весь потратился на эту последнюю её заботу о нём.Теперь по всему дому белели её послания: «Не забудь выключить», «Закрыть», «Выпить». Не хватало только одной. На входной двери висел самый главный плакат. Большой, во всю ширь. И на нём всего несколько слов: «Меня тут больше нет».Первую неделю старик вздрагивал от каждого шума в квартире. Ему всё казалось, что она на кухне стукнула чашкой или в ванной зашумела вода. Никак не верилось, что это правда: её тут нет и не будет. Он просыпался и аккуратно, по привычке, заправлял постель.Потом на кухне готовил еду, потому что на дверце шкафчика было написано: «Крупы здесь». Он послушно доставал крупу, варил кашу, но бумажки, на которой было написано «садись, ешь», не было. Поэтому поначалу он и не ел. Не привык один.Из дома он выходил вечером. Когда уже совсем темно. Чтобы соседи, которых он помнил ещё младенцами в колясках и пелёнках в этом дворе, не спросили его: «А где Нина Аркадьевна?» Говорить правду он бы не хотел, а врать за всю жизнь так и не научился.Старик шёл по знакомому двору и смотрел под ноги. Споткнуться было нельзя. Теперь нельзя. Раньше у него были свои руки и ноги, и ещё две дополнительные пары дома — всегда готовые прийти на помощь. Сейчас остались только эти.Магазин был круглосуточный и всегда с покупателями. Старик выбрал его, потому что раньше, когда они ходили вдвоём, это была, наверное, единственная торговая точка в округе, куда они заходили крайне редко. И вопрос, которого он боялся и который опять ударил бы куда-то в грудь — «А где ваша бабушка?», — никто не задаст.Он покупал сахар кусочками, хлеб белый и чай. На витрины с вкусно пахнущими копчёностями смотрел равнодушно. Единственное, что он позволил себе из прошлой жизни, — это молоко. Но не свежее, а сгущённое. Две банки. Чтобы не ходить часто, про запас.В конце месяца принесли пенсию. Почтальон — единственная, кто знала, что выплату сюда теперь нужно приносить одну. Вторую начисляли уже где-то в другом отделении.На второй неделе старик вспомнил, что есть телевизор. В новостях говорили о незнакомых событиях и людях. Старик понял, что совсем выпал из жизни. Последние годы единственным окном в мир была она — его жена.Теперь она живёт в другом городе. Ухаживает за своим внуком от дочери, которую родила тридцать лет назад, ещё до знакомства с ним. Внук был болен тяжёлой болезнью, уход необходим. Её дочь сама не справлялась: одна, в чужом краю, и многолетняя тяга к спиртному — потому и родила больного сына.Старик вспоминал разговор с женой после её поездки к дочери: «Отдать внука в интернат для инвалидов — всё равно что убить. Только не сразу. Пока хватит сил, буду ухаживать за ним. Ты сможешь прожить и без меня, а он — нет».Продать квартиру и уехать всем в тот город — так было бы правильно. Но старик там не выживет. Слишком жарко, а у него гипертония и еле-еле стучащее сердце после череды инфарктов. Дожить последние свои дни уже здесь. В родном городе. В доме, в который въехал пятьдесят лет назад. В только что построенный микрорайон с пятиэтажками-хрущёвками.Он помнил, как было уютно вечером на кухне, если выключить свет, а в ванной — включить. И через окошечко, что под потолком ванной, свет как ночник освещал стол и их двоих, сидящих напротив друг друга и тихонько мечтающих о будущем.И вот будущее наступило. Как у миллионов других из таких же пятиэтажных хрущёвок, в которых так хорошо мечталось и почти в каждой квартире жили счастливые люди. Но, видимо, правда, что счастье — как клавиши на пианино: белые чередуют чёрные, диез и бемоль. Такое счастье бывает только раз в поколение. Детям достались времена перемен, а внукам — последствия…