Я не поэт, какое же счастье!

Какое невероятное, прямо-таки космическое счастье, что я мало смыслю в поэзии!

А то ведь — беда. Представьте: я, вооружённый знанием ямба и хорея, подхожу к какому-нибудь местному Пифагору от рифмы и выкладываю ему всю подноготную. И по рукам дал, и муз навек отвратил, и человека, между прочим, глубоко обидел. Но — о, ирония судьбы! — руки мои заняты исключительно полезным трудом, а язык, бедолага, не обучен этой дурацкой чепухе про «розы-берёзы».

Всё бы шло по плану, но какая досада: в магазине мне, как на грех, попалась книжица некоей сочинительницы, чьё имя я, к счастью, уже позабыл. Взял полистать — и прирос. Не от наслаждения, упаси боже, — от того упорото-восторженного шока, который испытываешь, наблюдая, как взрослый человек с маниакальной серьёзностью мнёт слова в фекальную массу. Это был не просто графоманский бред. Это был монументальный шедевр дерьма — с гордой подписью, в твёрдой обложке и на такой бумаге, за которую не стыдно, если только не читать.

Подхожу к кассе. Милая девушка за прилавком смотрит на меня с той тоскливой обречённостью, какую увидишь разве что у санитара в психушке, привыкшего к буйным.

— Скажите, барышня, ради всего святого, — спрашиваю, с трудом сдерживая судорогу лица, — это вообще кто-то покупает?

Она смотрит на меня. Красноречиво. И с таким видом, будто зачитывает приговор неизлечимому, выдавливает:

— Ну, как бы вам сказать, молодой человек...

— О, не продолжайте, — перебиваю с облегчением. — Я понял.

И отошёл, гордо сжимая в кармане кошелёк, который так и не пригодился. На душе — странный покой. Словно после удачно сделанной прививки от чумы.

«Молодой человек», — ехидно прокручиваю в голове, поглаживая седую бороду. Кхе-кхе. Спасибо, что хоть не «юноша».

Какое же, чёрт возьми, счастье, что я не поэт. Мне не нужно втыкать в эту тему, размазывать по тарелке или деланно восхищаться «глубиной» там, где её нет и в помине. Я могу просто захлопнуть это недоразумение, громко — чтобы все слышали — выдохнуть и забыть, как страшный сон. А эти несчастные? Они же обязаны страдать. Это их крест, их работа, их мазохистский долг.

А я свободен. Свободен, как тот, кто никогда не учился плавать и потому в здравом уме не сунется в кишащий аллигаторами омут поэтического самовыражения.

Пусть другие тонут. Я же предпочту красноречивое молчание. Иногда это единственная критика, которая действительно чего-то стоит, — ибо она оставляет автора наедине с его собственным отражением.