09. Маски

* * * Если правила нарушены, возможно, вы играете в другую игру * * *

На протяжении зимы Вера всё чаще ловила себя на том, что слушает людей не ушами. Слова слишком легко складывались во что угодно: в заботу, шутку, обещание, удобную ложь. Гораздо честнее казались паузы. Взгляд, отведённый на полсекунды раньше. Улыбка, появившаяся не там, где нужно. Плечи, напрягшиеся при обычном вопросе. Неважно, о чём говорил человек, тело выдавало больше языка.

Сначала Вера искала в таких мелочах простое подтверждение обмана. Потом оказалось, что всё сложнее. Люди не только врали или говорили правду. Они сомневались, скрывали злость и усталость или берегли чужое спокойствие. Самым странным оказалось другое: многие отвечали не на заданный вопрос, а на что-то своё. За каждым жестом тянулась причина, за ней - другая, за той - третья.

И мир вдруг перестал делиться на взрослых и детей, своих и чужих, важных и фоновых. За каждым обнаруживалось что-то отдельное: свои правила, тайные ходы, поводы говорить и поводы молчать. Никто не был декорацией к чужой жизни. Каждый оказывался главным героем своей истории. В этом открытии было что-то обыденное и почти обидное, но очень похожее на взрослую мудрость.

С мамой это оказалось особенно странным. Вера вдруг заметила, что Галина существует не только дома, на работе и внутри своей болезни. У неё были друзья, старые знакомые, привычные темы, шутки, интересы, о которых дочь раньше и не думала. Даже с Аркадием у мамы находилась какая-то отдельная связь и свои внутренние коды: короткие фразы, понятные без объяснений, общие смешки над тем, что Вера не успевала разобрать. Это не было заговором против неё. Наверное, именно поэтому раздражало сильнее: никто ничего не прятал, просто жизнь шла и без её участия.

Почти неожиданно выяснилось, что у Галины есть близкая подруга Рена. Раньше она казалась Вере кем-то из маминого фона: взрослой фигурой без отдельного смысла, вроде картонного манекена в декорациях чужой сцены. Теперь приходилось признать, что такие знакомые тоже бывают разными. Рена уже была взрослой, но ещё не такой, как мама. Не подруга Веры, не тётя и не скучная знакомая родителей, а какой-то новый промежуточный вид человека, для которого раньше не находилось подходящей полки.

По-новому стали выглядеть и родители Лизы. Майя могла часами обсуждать с Галиной общих знакомых, сериалы или чужие поступки, которые Вера понимала только отчасти. С Владом всё было иначе. Мама держалась с ним прохладнее, будто заранее оставляла между ними расстояние. Однако самой Вере визиты Майи с Владом стали нравиться. Стоило ему появиться, разговоры почти неизбежно сворачивали к мистике.

Веру никто не прогонял, и она делала вид, что занята телефоном. На самом деле она слушала. Влад говорил о Гоэтии, печатях, именах и странных свойствах демонов так, словно был лично знаком с каждым из них. Эта бытовая уверенность лишала тему священного трепета, и порой его рассуждения походили на рассказ о сложной настольной игре. Это разочаровывало и манило одновременно. Часть мира, которую Вера считала своей тайной дорогой, давно существовала рядом со знакомыми взрослыми. Они просто нашли вход раньше неё.

Присоединиться к разговору она не решалась. Зато запоминала заинтересовавшие её имена, свойства, отдельные фразы и обрывки рассуждений, чтобы потом найти всё в интернете и разобраться самой. Если у взрослых был свой мир, значит, в него можно было проникнуть. Нужно только понять правила.

С подругами всё тоже будто налаживалось. Аня за время зимы стала спокойнее, чаще улыбалась и всё реже напоминала девочку, которую нужно срочно спасать от невидимого ужаса. Вера не сомневалась, что сыграла в этом важную роль, и теперь чувствовала за собой особую ответственность. Брелок оказался не просто подарком, а настоящей поддержкой, и от этой мысли внутри становилось тепло. Лиза тоже снова начала тянуться к ним обеим: писала, звала гулять, смеялась слишком громко, но зато почти как раньше.

К марту витрины и школьные коридоры заполнили маски, парики, блёстки, пластиковые короны и смешные плащи. Пурим приближался с той радостной наглостью, на которую способны только праздники, разрешающие всем официально вести себя глупо. Вера неожиданно поняла, что любит его больше остальных. Не за сладости, не за костюмы и даже не за шум. Просто Пурим казался честнее обычных дней.

Вера всё больше убеждалась: люди носят маски каждый день, просто на Пурим у них наконец хватает честности прикрепить к ним резинки.

* * *

После школьного пуримского шума игра в тайники у Ани казалась почти отдыхом. Под перевёрнутым цветочным горшком прятался камешек Веры. Стоило Ане выйти в палисадник, как пара голубей и ворона на заборе дружно повернули головы в сторону тайника. Вера это заметила и сразу поняла, чем закончатся поиски. Их, собственно, даже не было. Аня пересекла палисадник по прямой, перевернула горшок и подняла камешек.

Смех Лизы прозвучал особенно обидно. Вера потребовала переиграть: птицы явно подсказали, где искать. В ответ Аня спокойно заметила, что ничего у них не спрашивала. Лиза её не поддержала, и Вера надулась, но из игры не вышла. Подруги без труда разгадывали тайники Веры и друг друга, тогда как ей самой приходилось обследовать каждый уголок палисадника: разглядывать примятую траву, прислушиваться к скрипу скамейки, ощупывать щели в ограде. Всё безрезультатно.

Вера всё чаще следила не за камешком, а за ними: за быстрыми взглядами Ани, за преждевременной улыбкой Лизы, за слишком дружным возмущением, когда подозрения в жульничестве всё-таки вырывались наружу. Метка на руке при этом молчала. Побледневшие линии не отзывались ни теплом, ни покалыванием, словно всё происходящее не имело к настоящей силе никакого отношения. Значит, дело было не в чуде и не в способностях. Подруги просто играли нечестно.

Шум споров привлёк маму Ани. Выяснять, кто прав, она не стала и предложила продолжить игру дома, раз им так мешают птицы. При появлении матери прежняя уверенность Ани куда-то исчезла. Она отвела взгляд, сжала телефон с брелком и принялась невпопад защищать голубей и ворону, хотя мама их ни в чём не обвиняла. Зато, едва мама Ани скрылась в доме, девочка тут же собралась и вполне здраво заметила, что на улице действительно стало жарко.

Домашние стены ничего не изменили. Заначки Веры по-прежнему находились с удивительной лёгкостью, тогда как сама она раз за разом оставалась ни с чем. Аня почти сразу направлялась к нужному месту. Лиза действовала иначе: замирала посреди комнаты, сжимала в ладони кулон на шее и словно прислушивалась к внутренним ощущениям. После этого сомнения исчезали, и она безошибочно выбирала тайник.

Очередная находка окончательно разозлила Веру. Указав на подозрительную закономерность, она потребовала у Лизы снять украшение. Та резко отказалась и принялась уверять, что подвеска ничего не подсказывает и вообще не имеет отношения к игре. Однако пальцы всё крепче держали кулон, а голос звучал всё звонче и быстрее. Столь очевидные совпадения Веру не убедили.

Новый спор разгорелся ещё громче прежнего, и вскоре в дверях опять появилась мама Ани. Шум явно действовал ей на нервы. Она предложила девочкам выбрать другую игру или хотя бы посмотреть телевизор.

- А чего на него смотреть? - искренне удивилась Аня. Повисло неловкое молчание. Заметив всеобщее замешательство, девочка поспешно согласилась. - Хорошо… Мы ведь можем посмотреть его видения…

Мама Ани слегка покраснела, молча развернулась и прикрыла за собой дверь. Лишь её шаги затихли, к Ане вернулась прежняя живость. Она подскочила к Лизе, одну руку закинула ей на плечо, а другой приобняла за талию.

- Да ладно тебе, - заворковала она непривычно игривым голосом. - Ну сними с себя что-нибудь… Ради меня.

Нарочитая театральность происходящего заставила Веру почувствовать неловкость, хотя обращались вовсе не к ней. Но смущение быстро уступило место обиде. Перед ней вдруг проступила вся фальшивая двойственность Ани: та мухлевала в игре, притворялась перед матерью, а теперь подлизывалась к Лизе, чтобы получить желаемое.

Однако стоило ещё немного понаблюдать за любезностями подруг, как пришёл куда более удручающий вывод. Между Аней и Лизой существовало нечто такое, чего не было у них с Верой. И в этой троице она впервые почувствовала себя не третьей подругой, а третьей лишней.