Живая душа

Глава 1. Папка на Невского
Я сижу в больнице, жду приёма. У меня обследование перед завтрашней операцией. Хирург сказал сдать кровь и обойти всех врачей. Кровь сдал, результаты на руках. Осталось только получить здесь справку.
Я был тут полгода назад со своими паническими атаками. Пришёл и понял, что в таких местах паничку не лечат, а наоборот — усиливают. И пошёл по платным клиникам.
Больница, забыл сказать, кстати — психиатрическая. Самая настоящая. Та, что у нас на Невского. Вы там тоже были, если водительские права получали или справку на оружие приходили брать. А у меня теперь получается так: побывав на приёме в психушке один раз, ты уже будто заклеймён. Чуть что — иди и бери справку, что ты нормальный и никого не покусаешь.
Так вот, сижу и жду. Больница находится в огромном немецком здании. Народу не то чтобы много, но люди ходят. Очень разные. Удивительно, что много молодых. Может, справки тоже какие-то берут, не знаю. Я, как всегда, приехал с запасом по времени, а тут, вижу, всё чётко по записи. Ждать мне ещё почти час. Ну ладно. Не самое приятное место, но бывают и хуже. Сидеть и пялиться на людей вроде как некрасиво, поэтому я уткнулся в телефон.
Рядом со мной пустые сиденья на скамейке: то сядет кто-то, то встанет. Я сижу с краю, на самом углу. Рядом опять кто-то аккуратно и тихо присаживается. Поднимаю голову — девушка. Перед ней стоит пожилая женщина, они подошли вместе.
Женщина громко говорит ей:
— Посиди, я скоро. Если вызовут, то… — тут она покрутила головой по сторонам и так же громко, неожиданно обратилась ко мне: — Мужчина, извините, а вы тоже на приём?
Я поднял голову и говорю:
— Да, в 206-й.
— А мы в 209-й, — отвечает женщина. — У нас запись на 11:30.
Она обернулась назад. Большие электронные часы висели на стене около регистратуры. Циферблат показывал 11:17.
— Вам не сложно будет, если назовут фамилию Бондаренко, до кабинета её проводить? — женщина кивнула на сидящую девушку. — А дальше она там сама. Мне надо срочно отойти буквально на десять минуток, тут рядом. Боюсь, вдруг раньше вызовут.
И тут я замечаю у девушки на коленях белую трость, а сама она сидит в тёмных очках. Незрячая, в общем.
Я, конечно, согласился, но пояснил:
— У меня у самого запись на 11:40, но по времени как раз успею проводить, если что.
Женщина сразу заторопилась:
— Спасибо вам огромное! Она слышит всё. Юля! — тут она повысила голос, обращаясь к девушке. — Если нас позовут, мужчина, который рядом, тебя проводит.Женщина быстрым шагом пошла к выходу. Я проводил ее глазами и повернулся к девушке.Она сидела почти не шевелясь, ровно держала голову и наверное прислушивалась что делается вокруг.
Одета она была, конечно, безвкусно и не очень аккуратно: красная куртка, зелёная блузка. Причёски тоже, можно сказать, нет — русые волосы собраны в какой-то то ли хвост, то ли узел и подоткнуты кругом шпильками. Лицо худое, да и сама она худенькая. Кисти и пальцы торчат из рукавов, как веточки. Губы сжаты плотно. И макияжа, понятно, никакого. Вот что значит — женщина себя не видит. Но, несмотря на весь её вид, отталкивающего ощущения она не вызывала. Наоборот, почему-то казалось, что она очень чистоплотная.
Тут дверь кабинета 209 отворилась, и оттуда вышла пожилая пара. Врач выглянула вслед за ними и громко назвала фамилию: «Кузьмин!».
В коридоре ожидающих было немного. Я с этой Юлей, какой-то очень полный мужчина с явным диагнозом на лице, да бабушка со взрослым детиной — внуком с бессмысленным взглядом. И всё.
Врач ещё раз повторила:
— Кузьмин есть? И кто потом в кабинет по очереди ещё есть?
Я поднялся и сказал:
— Я к вам. Вот, по времени на 11:40.
Часы показывали 11:25. Врач махнула рукой:
— Проходите, проходите, ничего. — И, оставив дверь открытой, зашла внутрь.
Я немного растерялся. Минут через пять эту Юлю могут вызвать, а я буду в кабинете. И женщины той, что её сопровождала, всё ещё нет. Попросить кого-то по-быстрому — вариант только один: бабушка с внуком.
Я наклонился к Юле и, осторожно дотронувшись до её руки, громко сказал:
— Юля, вас проведёт другой человек. Меня уже вызвали на приём.
Затем повернулся к пожилой женщине и попросил:
— Вам не трудно будет проводить девушку до двери, когда позовут? Фамилия Бондаренко. А то меня врач вызывает.
Бабушка всё видела и слышала до этого, поэтому согласно закивала головой:
— Идите, идите, милок.
В кабинете я почему-то чувствовал себя неспокойно. В голове крутилась одна мысль: как там эта Юля? Зашла или нет? Не выдержав, я извинился перед выписывающим мне справку врачом, встал со стула, приоткрыл дверь и выглянул в коридор.
Там людей прибавилось, но ни Юли, ни бабушки с внуком-детиной, ни той женщины, которая мне её доверила, уже не было. «Наверное, зашла», — подумал я и вернулся на стул.
Моя докторша удивлённо посмотрела на меня и спросила:
— Вещи в коридоре оставили, надо было занести.
Я не стал ей объяснять про слепую девушку и очередь, только пробормотал:
— Нет, всё в порядке, спасибо.
— А что за операция-то у вас? — поинтересовалась врач, протягивая мне справку.
Я, поднимаясь со стула, ответил:
— Да ерунда, грыжу в спортзале заработал.
Поблагодарил её и вышел в коридор. Часы показывали 11:40. В коридоре ничего принципиально не поменялось: незнакомые люди стояли, ходили, сидели. Мне тоже нужно было уходить, но что-то сдерживало. То ли обещание проследить за Юлей, то ли ещё какое-то внутреннее чувство. В общем, я остался. Решил — подожду ещё немного. Приём у врача обычно недолгий, так что скоро они, наверное, выйдут.
Эта женщина, наверное, уже в кабинете там, с Юлей. Прошло минут пять, и дверь 206-го отворилась. В проёме стояла врач, она осмотрела коридор и громко спросила:
— Провожающий Бондаренко здесь?
Я тоже закрутил головой и поднялся со скамейки.
— Я провожающий, — ответил неуверенно. — Просто тут…
Но врач, уже не так громко, но недовольно отрезала:
— Забирайте её, чего вы в коридоре сидите.
Я заторопился в кабинет. Юля сидела на стуле рядом со столом и держала в одной руке ту же папкус бумагами. Только сверху папки прижимала ещё новый, видимо, только что полученный листок. В другой руке у неё была её белая трость. Женщины, которая привела её, в кабинете не было. Врач стояла в дверях, ждала, когда мы выйдем, и уже называла фамилию следующего пациента. Прямо конвейер какой-то, подумал я, осторожно выводя девушку из кабинета.
Она шла, так же высоко подняв голову и держа трость недалеко перед собой. Мы остановились посреди коридора. Все места на лавочке были заняты людьми.
Я спросил, наклонившись к Юле:
— А женщина, что вас привела… Её почему-то нет. Где она? Вы здесь её подождёте?
Юля, не поворачиваясь ко мне, кивнула головой, а потом сказала тихо-тихо, почти одними губами:
— Да, здесь. — И потом добавила: — Спасибо.
Очевидно, она сама не очень слышала свой тихий голос. Но говорила всё равно почему-то тихо.
Я повёл её к скамейке и попросил людей немного подвинуться. Две девушки сразу встали.
Юля потрогала рукой скамейку и, повернувшись спиной, осторожно присела. Получилось на самый краешек. Папку с незасунутым листком она опять держала на коленях, а трость прижала локтем к себе. Я хотел спросить, чем ей ещё помочь, но говорить и спрашивать надо было громко, и я почему-то застеснялся. Женщина сопровождающая, видимо, задержалась — спешила ведь куда-то. Придёт, понятно, не оставит.
И я пошёл к выходу. Уже в конце коридора оглянулся: девушка сидела всё так же, с прямой спиной, и не двигалась.

Глава 2. Письмо в никуда
Я вышел на улицу. Выруливая со стоянки, старался переключить мысли на что-то другое. Сейчас начну гонять в голове эту печальную картину… Своих забот хватает. Операция завтра. Хоть и несложная, но всё равно наркоз, и резать будут. Лежать в палате потом два дня, сказали. Надо о позитивном чём-то размышлять.
Я поехал в саму больницу, чтобы отдать пройденный осмотр хирургу и обговорить всё про свою завтрашнюю операцию. Потом заехал в аптеку, купил компрессионные бинты, как велел врач, и тут же в соседнем продуктовом магазине взял несколько бутылочек воды.
Проведывать меня, так уж получилось, некому. Сестра с мамой в санатории, я им даже не стал рассказывать. На работе взял больничный, там тревожить коллег тоже не стоит. Жены у меня давно уже нет — у неё своя семья. Дочка на учёбе в Казани. Друг Серёга сам в больнице с переломом, я его ещё и забирать буду потом. Он там уже неделю и ещё столько же пролежит.
Сделав все дела, я поехал домой. Вечерняя дорога начиналась с пробок от самого центра и расходилась змейкой по району. Выбирая маршрут по навигатору, я увидел, что мимо психбольницы путь обозначен зелёным. Отлично, там и поедем — где ехал утром.
Прошло уже часов семь, как я оттуда ушёл. Интересно, долго ждала эта Юля свою провожающую?
Кто она, интересно, ей — мать, наверное? Хотя совсем не похоже. Эта тоненькая и какая-то как хворостинка. А та переваливалась на крепко сбитом теле и вообще… Нет, не мать точно. Наверное, родственница. А у неё, слепой, может, вообще матери нет… Стоп, ведь сказал себе думать о позитиве.
По кузову пошёл очередной балтийский дождь. Привычная нам погода. Я включил погромче радиоволну и стал думать о завтрашнем дне. Скоро показался и перекрёсток, где я сворачивал утром к психушке.
Мне сейчас надо прямо. Пробка перед светофором была машин на десять. Я посмотрел в сторону больницы: огромное здание из красного кирпича высилось между деревьями. Умели немцы строить дома. Все как замки выглядят. И обязательно большой, оформленный архитектурно вход. А к нему, как правило, аллея деревьев высажена. Липы, дубы, ясени. Лет по сто им, не меньше. Выстроились, как солдаты почётного караула, в два ряда — от стоянки до самых дверей больницы.
Я как раз медленно проезжал мимо и, бросив взгляд, увидел по прямой через аллею и само здание, и вход в больницу, и, главное, сбоку от дверей — фигурку в джинсах и красной плащёвке.
«Юля, что ли, эта?» — мелькнуло в голове. Поворотник налево, и, перестроившись, я зарулил на уже пустую стоянку.
Вышел из машины и пошёл через аллею к зданию больницы. С каждым метром вижу отчётливо, что да — Юля. Одна стоит. А женщины этой нету рядом, и вообще никого рядом. Время шесть часов.
Прием до четырех вроде. Подошел к крыльцу. Юля стояла, прижавшись спиной к стенке рядом с дверьми. Трость ее белая была как бы спрятана от взглядов где-то сбоку. Папку с документами держала в руке. Листик тот, видимо, засунула внутрь, отметил как-то машинально я. Лицо у нее было такое же, без выражения, да еще эти очки, как у черепахи Тортиллы. подбородок вверх, губы сжаты. Ноги в джинсах этих мешковатых тоже как у солдата на плацу — плотно вместе. Я поднялся и дернул дверь — закрыта. Никого нет.
«Надо спросить у нее, вдруг помощь нужна», — решил я и подошел ближе
— Извините, Юля, я тот, кто вас сегодня из кабинета провожал. Меня женщина ваша просила ещё.
Я говорил громко и не спеша, проговаривая каждое слово, чтобы она хорошо поняла.
— Вам, может, помощь нужна какая-то? Вы тут одна стоите почему-то.
Юля молчала, только опустила немного голову. Такое ощущение, что она задумалась.
— Юля, вы меня расслышали? — еще раз переспросил я ее. — Вам помощь от меня нужна какая-то?
Она качнула головой. И тихо, опять одними губами, сказала:
— Да. Помогите, пожалуйста.
«Ну, слава богу», — подумал я, заговорила. И хорошо сто подошол к ней.
— Юля, а что нужно сделать, как помочь? Где ваша женщина? Она что, так и не пришла за вами?
Юля покачала головой:
— Нет.
— А где же она? — спросил удивленно я.
Она молча пожала плечами.
— А позвонить кому-то? — Я достал телефон. — Вы номер знаете кого-то, кому позвонить можно, сказать, что вы здесь? — опять громко спросил у нее.
Она еще сильнее сжала губы и покачала головой.
«Вот так дела», — подумал я.Решаю надо довезти.
— Давайте я вас отвезу тогда, домой отвезу вас, — опять обращаясь к ней. — Пойдемте в машину. Не бойтесь. Я осторожно взял ее под руку, и она, как бы немного колеблясь, сделала неуверенный шажок. Потом еще шаг и, поставив трость перед собой, идя сбоку от меня и немного сзади, довольно уверенным шагом пошла рядом. С неба посеял мелкий дождик. Но прибавить шагу было неудобно. Юля шла, как будто не замечая дождя, и я вдруг заметил, что она вся мокрая. Ну конечно, часа два как прием закончился, а дождь шел уже несколько раз. На больничном немецком крыльце не было привычных нам козырьков. У немцев практичность отступает в сторону, если речь идет о красоте. В общем, эта бедная Юля просидела, получается, в коридоре часов пять и на улице простояла ещё пару часов.
Наверняка голодная и замёрзшая. Что эта тётка, с ума, что ли, сошла — бросила беспомощного человека?
Я это думал про себя, конечно, и, подойдя к машине, поспешил открыть дверь. Садиться ей было, видно, непривычно. Она рукой потрогала сиденье и аккуратно опустилась, потом пристроила сбоку трость и сложила руки на коленях сверху своей папки. Я уселся за руль. Включил печку и громко спросил:
— Юля, куда вас везти? Адрес скажите.
Она не отвечала и молча сидела, поджав губы. Руки и пальцы, державшие папку и трость, подрагивали. Прямо видно было, как костяшки белого цвета и неровно дрожат.
— Вы не знаете адрес? — спросил я ее.
Она покачала головой. Что же делать... Она вдруг опустила голову и сказала, опять одними губами:
— Мне надо в туалет.
«Господи, — подумал я. — Она ведь тут весь день. А сама, понятно, сходить не могла. Надо домой ехать, — решил я, — и там уже думать что делать. А то как издеваюсь над человеком с расспросами».
Я громко и спокойно сказал:
— Юля, мы сейчас до моего дома доедем, там вы сходите в туалет, в порядок себя приведете, и мы решим, как до ваших родственников нам добраться. Хорошо? Вы главное не бойтесь.
Она кивнула головой.
— Вот и отлично, — я сказал это, постаравшись, чтобы голос мой был повеселее. — Кстати, меня Александром зовут. А вас я знаю — Юлия Бондаренко. Очень приятно познакомиться. В смысле, я рад знакомству.
Она улыбнулась одними уголками губ. И опять замерла. Я переключил внимание на дорогу. Вечер, и дождь зарядил вовсю. Плотный поток машин, но мне надо побыстрее. Уже вечер, и впереди, ещё чувствую, дел по горло. А завтра к 9 утра надо быть в больнице. В 10 уже оперировать будут. Нарушая где можно правила, я через полчаса был уже у себя во дворе.
Помог ей выйти из машины и, поднявшись на лифте, завёл её домой. Она послушно шла за мной, и взялась рукой за мой локоть, когда я сказал ей у подъезда: «Осторожно, ступеньки». В квартиру зашла и остановилась ровно посередине коридора. Так, в туалет её надо завести. Как-то это сделать, чтобы не смутить её.
Я громко и стараяся естественным тоном сказал: «Юля, пойдемте, вот туалет», — подвёл её к двери, открыл и включил свет. Бумагу и всё остальное сама, наверное, нащупает, подумал я и закрыл дверь за ней. А свет-то зачем ей включил? — мелькнула грустная мысль в голове. Ладно, пойду поставлю чайник, решил я. Чаем её напою и что там есть у меня в холодильнике, гляну.
Через минут пять, которые я провёл на кухне и всё выглядывал на дверь туалета, она наконец вышла. Закрыла за собой дверь и беспомощно как-то встала. Ванную ищет, подумал я и, подойдя, взял её под руку и сказал: «Юля, давайте вашу куртку, я повешу, пусть сохнет. А ванная комната вот у меня». Я завёл её, дал в руки полотенце и, взяв у неё куртку, вышел в коридор. Дверь плотно закрыл. Свет оставил в ванной включённый. А вдруг немного видит?
Куртка ее была мокрая насквозь. Ни зонта, ни капюшона. Я почувствовал, как начинаю опять злиться на эту тетку, что ее бросила. Хотя что толку злиться. Видимо, что-то случилось. Не может человек так поступить. И видно, что она о ней заботится как-то. Бегала вон же.
Так, ладно, сейчас покормлю ее яичницей, решил я, попьем чаю или кофе, и разберемся, куда звонить и ехать.
Какое-то решение все равно есть. А вдруг она еще и не совсем нормальная, мелькнула тревожная мысль. недаром же в психушке была... и ничего мне объяснить не сможет... хотя нет. Неразвитость мозга и интеллекта обязательно на лице видна.
«А у нее лицо поэтессы. Хотя они, эти поэтессы, редко нормальными бывают. Ладно, сейчас разберемся, — решил я.
Юля была в ванной тоже минут пять, потом дверь щелкнула, и она вышла с надетыми очками, но уже видно, что волосы сушила полотенцем, потому что были без заколок и лежали копной на плечах. Я провел ее до стула на кухне и спросил:
— Юля, если хотите, можете разуться.
„Вдруг кроссовки мокрые тоже“,Она кивнула и, нагнувшись, развязала шнурки, аккуратно вытащила маленькую ногу и поставила кроссовок в сторону. Потом второй, и опять села ровно. Я наклонился и потрогал обувь . Ну конечно, мокрая. Пошел, включил сушилку и оставил все в коридоре.
На тахте лежала ее папка с бумагами из больницы. Призватил  ее , бумаг много, и отнес на кухню, положил на стол.
— Юля, яичницу любите? — бодрым голосом спросил у нее — я вот люблю, с салом и помидорами. А вам, если хотите, омлет сделаю с сыром.
Удачная кулинарная мысль посетила меня. Точно, омлет. Для девушки — самое то.
Юля сидела в блузке зеленого цвета, не очень проглаженной и, видно было, что довольно застиранной. Но одежда была чистой. Я даже ,случайно конечно , понюхал ее куртку когда нес в коридор сушить. Пахнет чем-то фиалковым. Как недорогой стиральный порошок.
Пока готовился омлет, попытался выяснить, что же случилось. Юля была немногословной, но отнюдь не глупышкой, как было испугался я. Оказалось, что женщина эта была ее родственницей. Юля у нее живет второй год после детдома. В детском доме для инвалидов можно жить только до 18 лет, такой закон. Потом или в интернат, или к родственникам. Но в интернат попасть, оказывается, сложно. Мест нет совсем. Потому что инвалидов ее группы много. А домов для них почти не осталось. А в психбольнице нужно было брать заключение какое-то. Вот и все, что рассказала мне Юля.
Куда делась тетка, она не знает. Адреса тоже не знает, даже не слышала ни разу его. Только что квартира на первом этаже. 8 ступенек.
Пахнет в подьезде деревом старым. Тетка с ней редко говорила, потому что постоянно работала. Она работает оператором в котельной. По суткам. Тетка одна живет. Но скоро должен вернуться ее сын с армии И тетка сильно переживает из за этого. А Интернат свободный только в другой области есть . Туда ехать надо, а тетке не начем и некогда.Юля сказала что в основном сидела дома. Одна. С телевизором. Но она его не очень слышит, а громко включать боялась — соседям что бы не мешать. Я вообще понял, что она очень боится кому-то чем то помешать.
Мы пили чай на кухне, и я думал, что делать. С теткой ее, видимо, что-то случилось. Как так: занималась племянницей два года и бросила вот так в больнице? Нет, но что могло случиться? Плохо стало. Немолодая ведь она, тетя эта, может, поплохело там на улице, около больницы или куда она бегала.Я взял с тахты в коридоре папку с документами и открыл его. Может, там что найду. Там был паспорт. Бондаренко Юлия Владимировна. 19 лет ей. Родилась в Бишкеке. Прописки нет — чистый лист. Так, дальше что. Выписки из больницы, карточка приема пациента, банковская карта, страховой и медицинский полис. Также было несколько фотографий черно-белого старого еще СССР времени. Семья с ребенком. И главное, на первом же листе сверху был рукописный текст. Я сразу начал его читать -это было письмо тетки. Адресовано в больницу, где она оставила свою племянницу. В письме она говорила, что второй год не может добиться интерната для нее, и пусть теперь больница как официальный орган решает этот вопрос. У нее уже нет сил, ее везде футболят из кабинета в кабинет. Родители племянницы погибли 17 лет назад при землетрясении в бишкеке а девочка получила травмы, и ослепла, и потеряла наполовину слух, и жила 15 лет в детдоме, пока ее не отправили к ней сюда как к родственнице. И тетка пожалела ее и думала: пусть поживет, а потом оформлю в интернат. Но интернат недоступен. И Юля хоть и спокойная, и безпроблемная, надо ехать искать место, а Юля хоть спокойная, и безпроблемная, но все равно инвалид. И тетка пишет что сама больна. И главное — у нее скоро возвращается сын с армии, и она не может в одной квартире их содержать вдвоем. Еще тетка просила не искать ее, так как она сделала все, что могла. Я прочитал два раза это письмо и был, конечно, в шоке от судьбы человека, с которым столкнулся только что. И вообще от всей этой ситуации. Что делать, я не знал.
Завтра утром мне на операцию. Откладывать нельзя. Анализы, кровь, прочее обследование имеют срок годности. Да и грыжа меня беспокоила все сильнее и сильнее.
Завтра оперироваться обязательно. А куда эту девушку девать? Она беспомощна и не нужна никому: ни государству, ни родственнице этой. Где ее другие близкие я не стал расспрашивать. Если их нет рядом, значит, их и нет, считай. Надо позвонить все-таки куда-то. Не в лесу ведь живем. Город, муниципалитет, службы всякие есть, волонтеры, фонды. Надо в инете почитать.
Позже я убедился, что помогать инвалидам могут очень ограниченные службы. Государство причем умывает руки сразу после совершеннолетия. Только пенсия смешная и похороны со скидкой.

Глава 3. Два подкидыша
Я позвонил сначала в полицию. Потом в службу спасения. Потом по телефону доверия. В скорую Везде мне отвечали люди, в чем-то сочувствовавшие этой ситуации, но не имеющие никаких рычагов помощи. Полицейский дежурный сказал, что можно завести дело на тетку, что оставила в беспомощном состоянии человека. и спросил, почему на письмо не отреагировали никак в больнице. Я подумал и ответил: там такой конвейер, что врач, скорей всего, не прочитала.
— Ну, а к нам везти ее смысла нет, — сказал мне дальше дежурный. — Что мы с ней тут делать будем? В обезьяннике сидеть ей, что ли? В больницу ее надо.
Следующий звонок в скорую помощь. Объясняю, что у меня дома девушка, инвалид по зрению, которую бросила родственница. Скорая помощь выслушала и везти к себе отказалась, заявив, что, пока человеку не плохо, бригада не выезжает. Даже если это брошенный инвалид.
Все эти неприятные разговоры заняли у меня почти час. Говорил я на балконе, опасаясь, что Юля все-таки услышит что-то. Не хотелось, конечно, чтобы человек думал, что от него пытаются избавиться, как от блохастой собаки.
Я иногда заглядывал на кухню и видел, как она сидела так же на стуле, рядом с остывшей чашкой чая. Сидела не шевелясь, выпрямив спину, и ждала.
Ничего не добившись по телефону, я вернулся на кухню. Решение оставалось только одно: оставлять человека ночевать дома. Везти ее некуда. Теперь надо ей объяснить все. Чтобы не боялась. И то, что ей придется два дня, пока я в больнице, пожить у меня. Потом вернусь, и будем уже думать, что делать.
— Хочешь еще чаю или кофе? — спросил я ее.
Она подумала, кивнула головой, опять одними уголки губ улыбнулась и прошептала:
— Кофе.
И добавила:
— Я давно его не пила. У тети давление, и кофе она не пьет.
Голос у Юли был хоть и тихий, но такой, как бы глубокий. И проговаривала она слова вполне отчетливо.
— А у тебя аппарата слухового нет? — спросил я ее.
Она покачала головой, и я впервые заметил эмоцию сожаления на ее лице.
— В детдоме нам давали по очереди. Но личного у меня нет.
— А где этот детдом твой?
— В Киргизии. Поселок Баклык. Там и школа была.
Все это она произнесла с чувством, каким говорят о родном доме. Кофе заварился, и я налил нам по чашке.
— Ух как пахнет, кофе отличный! Вот и еще шоколадка нашлась.
Она сказала спасибо, взяла обеими руками чашку и по-детски, вытягивая губы трубочкой, осторожно стала пить кофе. Сделав несколько глотков, поставила чашку на стол и сказала:
— В детском доме немножко другой кофе был. Это тоже вкусное, спасибо.
— Да не за что, пей на здоровье, — я попытался говорить легко и беззаботно. — Юль, слушай, у нас с тобой такая ситуация. Я тебе сейчас прочитаю письмо, которое тетя твоя написала врачу. Но врач, видимо, не прочитала. Только ты не расстраивайся. Я тебе обязательно помогу.
В общем, слушай.
Я быстрым голосом все ей прочитал. Дал минутку осмыслить. Она сидела и слушала молча. И так же, с прямой спиной. Только голова ее стала опускаться, и неожиданно из-под черных очков потекли слезы. Она вытерла ладонью щеки, и я дал ей в руку салфетку. Мне стало невыносимо жалко ее.
— Юля, ты не расстраивайся, пожалуйста, — специально громко и спокойно сказал я. — Все, что ни делается, — все к лучшему. Ты можете остаться здесь у меня на несколько дней, пока решится, куда тебе лучше поехать, ну, в смысле, устроиться. Меня, тем более, два-три дня не будет. Я живу один. Мама и сестра у меня есть, но они тоже живут отдельно, и сейчас, как назло, их нет в городе. Они в санатории. Через две недели приедут. Больше родственников у меня нет. Дочка — студентка, и учится далеко отсюда. Я завтра с утра ложусь на операцию. Уже договорено все. Я и в больнице сегодня был, чтобы справку взять как раз. Операция простая — грыжу уберут. Но два-три дня в стационаре буду. Ты сможешь тут одна пожить?
Юля молча слушала меня и, видно было, что внимательно. На вопрос сразу согласно кивнула.
— Ну вот и отлично, — выдохнул я. — Так давай тогда не знаю знакомиться тебе с домом, что ли.
Обычная квартира у меня. Как у твоей тети, наверное. Все как у всех. Смотри, мы на кухне. Здесь у меня холодильник, плита, раковина. Давай я тебя проведу.
Она поднялась и протянула мне руку. Я осторожно взял ее за кисть и стал водить по кругу по кухне, давая ей трогать ручки, дверцы холодильника и висящих шкафчиков. Выдвинули ящики с вилками и ложками. Включили-выключили воду. Вот как быть с газовой плитой, я не знал. Юля сказала, что там, у тети, плиту, оказывается, она не включала — тетя не разрешала. Но есть-то ей надо было что-то эти два дня. Чайник электрический — ладно. Но и горячее нужно
Правда, есть микроволновка. Я показал, как пользоваться, потом экскурсия по квартире продолжилась. Юля не очень уверенно шла по незнакомому месту и трогала рукой стены, двери. Я дал ей пульт от телевизора и сказал, что она смело может включать громкость. Соседи нормальные. Детей маленьких нет. Внизу дедушка с бабушкой живут. Хорошие люди. Главное, ночью не очень громко. Юля внимательно слушала и качала головой.
Квартира у меня из двух комнат. Спать она будет на диване. А я — в спальне. И показал, чтобы не стеснялась, как закрывается дверь в зал. Тут, кстати, и телевизор. Дверь на балкон открывается просто. Юля несколько раз открыла и закрыла её.
Мы вышли на балкон. Дождь не прекращался. Внизу лужи отражали свет фонарей.
— Вон моя машина, — сказал я, посмотрев вниз. И сразу осёкся. Она-то не видит. Вот идиот. Но Юля как будто не поняла мою сказанную глупость, молча кивнула головой.
Она была очень молчалива. И говорила, вернее отвечала, если что-то, то тихо-тихо. Видно при этом, что стараясь и не спеша. Проговаривая каждую букву. Из-за этой особенности слушать её было даже интересно. «Если бы она ещё и говорила без умолку», — подумал я.
Потом мы вернулись на кухню. Она села на стул и опять замолчала. «Если она такая молчунья-тихоня, — подумал я, — не дай бог что случится, и крикнуть, позвать — не позовет. Нет, нужно как-то связь с ней и квартирой держать.
О, соседи снизу. Пожилая пара. Нормальные люди, пойду поговорю, объясню кратко и попрошу, чтобы приглядели». Я сказал Юле, что пойду к соседям на минуту, и вышел в подъезд.
На площадке между этажами на полу стояла коробка. В ней постелена какая-то кофта и рядом пустая миска. Рядом с коробкой сидела кошка. Видно, что домашняя. Серая и пушистая. Я вспомнил, что утром съезжали люди из подъезда, семья с ребёнком, по-моему, арендовали на втором квартиру. Вот блин. Они, наверное, и оставили. Кошка мяукнула и подошла ко мне. Она ещё не успела испугаться. И не поняла, что дома у неё уже нет. «Господи, что за день», — подумал я. Погладил котейку и спустился к соседям.
Они оба были дома. Действительно хорошие люди. Один раз случайно затопил их — под раковиной шланг потёк днём. Я на работе был. Так и ни слова упрёка не сказали. Я им краску купил на потолок, а красили они сами. И денег не взяли. Я, в свою очередь, старался не топать и не шуметь. Да у меня топать и шуметь дома некому. Когда Серёга приходит, мы с ним на балконе обычно пиво пьём. Я сказал соседям, что у меня дома девушка, инвалид по зрению.А сам я завтра на операцию ложусь на лва дня. Итне могли бы они проследить за девушкой. На всякий случай. Соседка зразу согласилась. Даже с какой то радостью. Наверное скучновато дома .
Я пригласил Арину Олеговну наверх, чтобы познакомить с Юлей. Когда мы зашли в каартиру я обьяснил Юли свой план. Я обменяюсь номерами с соседями.,вот Арина Олеговна внизу живет. Если что заходить к тебе будет.
— Я к тебе в гости буду заходить, хорошо? — сказала соседка. — А ты мне, если надо, то стучи по батарее, я сразу с дедом и приду.
Её идея про батарею как средство связи мне понравилась. Мы вместе и поэкспериментировали. Стучать только надо железным чем-то. На кухне этого хватает: ложки, поварёшки.
Пощёлкав замком, Арина Олеговна ещё раз пожала руку Юле, и мы вышли в подъезд.
Родственница ваша? — спросила она. — Хорошая какая девочка.
Я невнятно что-то пробормотал и добавил, что да, очень хорошая и тихая. В смысле, застенчивая. Проводив до двери соседку и поблагодарив заранее, я записал её номер и пошёл наверх.
Кошка так же сидела около своей коробки — последней вещи, которая пахла её домом. Я присел рядом с ней. Котейка начала тереться о мои колени. Действительно хорошая, мягкая и ласковая.
— Взял бы я тебя, да кто следить будет… — И тут у меня возникла мысль: Юля же дома теперь. Ей не так скучно будет, как-никак живая душа. То, что она на несколько дней у меня всего, как-то в голове не задерживалось. — Котейка, пойдёшь ко мне жить? — спросил я кошку, беря её на руки.
Коробку не стал брать. А миску возьмём. Кошка была не против. Спрыгнув в коридоре, она пошла осматривать новое жилище.
— Юля! — громко сказал я. — У нас гостья.
Юля опять вышла в коридор и приготовилась здороваться. Кошка подошла к её ногам и начала тереться и мурлыкать. Я увидел, как замерло Юлино лицо. Она медленно присела и, нащупав котейку, осторожно погладила её. Потом взяла на руки и поднялась с ней. Спрятала своё лицо в пушистом сером животе.
— Вы подружитесь, — громко сказал я. И рассказал, откуда эта пушистая взялась.
Юля ещё сильнее прижала к себе кошку. «Два подкидыша у меня сегодня», — подумал я. Но настроение это мне не портило. Наоборот, как-то интересней и живее в доме. Что бы я сейчас делал? Ходил бы по квартире один. Как привык уже.
Мы начали устраивать кошку. Вопрос с туалетом решился быстро. Я нашёл в кладовке лоток для покраски валиком. Поставил его в туалете. Только дверь надо не закрывать. Кошка — а это была именно она — умница, сообразила, что к чему, и показала мне это.
Кормить её я предложил Юле:Ты похозяйничай, не стесняйся. Корми животное. Вот колбаска, вот сыр. Попить — вода в блюдце.
Юля села на пол рядом с кошкой и гладила её, пока та урчала и ела колбасу. В этот вечер без кошки я её уже не видел.
Так как жильцов в доме увеличилось, надо было что-то придумать с пропитанием. Готовить что-то, даже варить пельмени, которых у меня полная морозилка, было некому. Я вспомнил про доставку. Пиццу закажу, решил. Самое то. И сытная, и в микроволновке разогреет.
— Юля, ты пиццу любишь? — спросил я громко её.
Она сидела с кошкой в зале на диване и слушала не очень громко какую-то ерунду про природу по телевизору.
— Пиццу? — переспросила она. — Не знаю. Я всё ем, — добавила она тут же. — Вы не переживайте.
Тут я понял, что мы с ней-то толком и не познакомились. Вон она: «вы» ко мне. А впрочем, всему своё время. Решил я: не буду пока с расспросами, разговорами лезть к ней. Пусть обвыкнется. Потом, после больницы.
Я почему-то уже думал, что после моего возвращения и Юля, и кошка — обе будут тут и никуда в ближайшее времечко не уйдут. Вернее, я вообще об этом не думал.
Заказал три пиццы.По одной на день. Привезли их через час, и выяснилось, что Юля ни разу в жизни пиццу не ела. А может и ела, но не помнит.
— На вкус точно незнакомое, — сказала она. — Но очень вкусно, — добавила тут же и опять: — Спасибо.
Говорить она стала немного живее, и вообще один вечер её здорово поменял: три часа назад зашла мокрой и напуганной, два часа назад плакала и была растеряна, час назад уже кормила кошку, а сейчас сидит и спокойно ест пиццу.
Мне есть нельзя, сказали приходить на голодный желудок. Время было уже почти двенадцать.
— Давай укладываться спать, — сказал я ей и увидел, как она немного вздрогнула.
— Давайте, — тихо сказала и встала из-за стола.
«Ты даёшь, сперва…» — специально весёлым голосом говорю ей:
— Пойду тебе постелю. И сам к себе дрызнуть. Я сплю крепко, как бы не проспать ещё, — добавил.Она послушно села назад на стул, но есть уже не стала. Кошка запрыгнула к ней на колени, и она прижала её к себе.
В зале я расправил диван. Проветрил комнату, положил ей две подушки и постелил новое, подаренное мамой мне постельное бельё. Потом пошёл на кухню и сказал:
— Юля, я постелил. Пойду спать, спокойной ночи. Дверь там в зал прикрывай, если хочешь. Я понадоблюсь вдруг — мне в спальню стучи сильнее, я сплю крепко, как медведь.
Она сказала «спасибо» и добавила сразу:
— Спокойной ночи.
И пошла в зал. С кошкой на руках. Одну руку она держала немного перед собой.
Я закрыл дверь своей спальни и выключил свет. В зале свет горел, но я выходить уже не стал. Она его не видит, а спать уже ложится, наверное. Не буду тревожить, решил и завалился в кровать. Так, ещё и будильник надо не забыть. Поставил, полежал, прислушиваясь, что там в зале — вроде тихо. Скрипнул диван, значит, легла. А дверь не закрыла, щеколда не щёлкала. «Ладно, споки-ноки», — сказал сам себе и уснул.
Следующие два дня пролетели как-то вскачь. С утра я быстро и тихо собрался. Заглянул в зал: Юля спала, а кошка лежала в ногах. «Не стану будить», — подумал сперва, а потом решил, что нет. Надо, а то проснётся и не поймёт ничего. Подошёл и осторожно потряс её через одеяло за худенькое плечо. Она повернулась, и я увидел её без очков. Лицо было совсем другое. Я с трудом узнал её.
Открыла глаза. Ресницы пушистые. Глаза серо-зелёные. Неужели не видят? Смотрят в пустоту.
— Юля, я поехал, — громко сказал ей.
Она ответила:
— Ой, — пошарила рукой рядом с собой, нашла очки и надела их. Потом повернула голову в мою сторону и сказала: — До свидания. Удачно вам прооперироваться.
— Спасибо, — говорю. — Как спалось?
— Очень хорошо. Давно так не спала. И сон снился хороший.
Юля на удивление была сейчас разговорчивей.
— Ну ладно, пошёл я, пока. Через три дня буду. Если что — стучи к соседке.
И быстро вышел в подъезд.
В больнице меня уже ждали. Осмотр, потом тележка, и повезли в операционную. Там весёлый хирург и медсестра. Укол — и я проснулся уже в палате. Через час пришёл врач.
посмотрев, сказал, чтобы я потихоньку начинал ходить уже и не залёживаться. К вечеру наркоз совсем прошёл, и я позвонил соседке Арине Олеговне.
— Здравствуй! Как операция прошла? — услышал громкий в трубке голос. — А я с Юлей как раз чай пью. Дам сейчас ей трубку.
— Алло, здравствуйте, — услышал я её голос. — Как вы себя чувствуете?
— Отлично! — громко сказал я. — Всё прошло как по маслу. Ты как там?
— Спасибо, всё хорошо.
Телефонные разговоры, получается, она слышала.
Арина Олеговна сказала, что покормила Юлю супом:
— Сварила тут у тебя. Похозяйничала немного. Курица в морозилке нашлась, вермишель тоже была. А морковь, и лук, и картошку принесла из дому. Супчик получился отменный, вернёшься — тебе как раз бульон. Жидкое надо кушать, а не на пиццах сидеть. — И сказала ещё, что я молодец, что забрал кошку из подъезда. Она, кстати, корм для неё принесла.
Арина Олеговна говорила и вела себя так естественно, как будто была родной бабушкой. Я в спокойном настроении в этот вечер, не переживая, уснул. А вечером следующего дня я отпросился домой. Наплёл про кошку и одинокую квартиру, и меня отпустили. На перевязку через два дня.
Подъезжая к дому, я увидел, что на кухне горит свет. «Наверное, Арина Олеговна в гостях», — подумал я. Лифт не стал вызывать, не спеша поднялся по лестнице — врач сказал ходить побольше пешком. Открывать своим ключом или позвонить? Подумал я, прислушался к квартире — тихо. Позвоню.
Послышались шаги и голос Юли:
— Кто там?
— Юля, это я, — громко ответил через дверь.
Замок щёлкнул, дверь распахнулась, я увидел Юлю в моей футболке и в моих спортивках. «Господи, — сразу мелькнула мысль, — про одежду-то я с ней ничего не обсудил».
— Здравствуйте! — радостно сказала она.
— Привет, привет, — говорю, заходя в коридор. — Ну, как вы тут?
— Спасибо, хорошо. Вас вот ждём вместе с Кирой.
— Кира — это кошка? — улыбаясь, спросил я.
— Да, — ответила Юля.
«Ну, нравится это имя, нормальное. Не совсем кошачье, но нормальное», — подумал я.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она, пока я снимал куртку и разувался.
— Да как огурец! Ты знаешь, даже не ожидал, что так быстро эта операция пройдёт. Лёг спать, проснулся, походил один денёк — и вон, уже дома.
Мы прошли на кухню.
Арины Олеговны нету?
— Она была вчера и сегодня днём, — ответила Юля. — А скажите, свет здесь включен сейчас?
Я говорю:
— Да, включен.
Она улыбнулась:
— Я никак не могу понять: вверх выключатель — это включен, а вниз — это выключен. Мне свет не нужен. Лишние деньги за электричество чтобы вам не платить.
— Да ладно, какие там деньги, — говорю я. — Пойду помоюсь, и посидим, поболтаем.
— Хорошо, конечно, — сказала Юля.
В квартире был какой-то немножко другой запах, более жилой. Даже не знаю, с чем его сравнить. Духов у неё не было, и это не запах кошки, нет. Просто запах какой-то живой души. Вернее, даже двух, а со мной — так и трёх.
Через час мы сидели за столом, который накрыли вместе. Был суп, пицца, какая-то колбаса и сыр. Я достал бутылку мартини.
— Юль, мне особо нельзя, ну чуть-чуть можно. Давай за знакомство, за выздоровление. Ты мартини пробовала когда-нибудь вообще? Вино пила когда-нибудь?
Юля отрицательно покачала головой:
— Два раза пробовала шампанское. Когда из детдома провожали и на восемнадцатилетие тоже. Там воспитательница у нас была очень хорошая, Роксана, она меня угостила. Специально купила, когда мне 18 лет было, и потом ещё перед отъездом.
— Ну вот, — сказал я, — мартини — то же самое шампанское, только без пузырьков.
Я налил на два-три пальчика ей в бокал, себе аккуратно, чокнулся, и мы выпили.
Настоящий семейный ужин», — подумал я, если посмотреть со стороны. И, кстати, никакой наигранности. Я чувствовал себя легко и расслабленно. После ужина она сказала, что помоет посуду сама — уже научилась.
И действительно, осторожно, чтобы не разбить, вымыла тарелки, вилки, аккуратно поставила в шкафчик сушиться, протёрла губкой стол.
Я говорю:
— Ты такая хозяюшка прям, молодец.
Она уже намного смелее улыбнулась мне, сказала:
— Спасибо большое. Вам спасибо.
— Юля, о наших делах поговорим завтра. Спать охота. Хорошо? — сказал ей.
— Ну, — говорит, — да, да, конечно. Спокойной ночи.
На следующий день с утра позвонила сестра, предварительно написав: «Ты куда пропал?».
— Привет, Наташка, — говорю. — Какие новости? Как в санатории?
— Да всё отлично, маме очень нравится, отдыхаем! — ответила Наташа. — А у тебя что нового?
— А у меня дома пополнение. Кошка теперь живёт.
— Ого, неожиданно! Ну, приедем — расскажешь.
Они были в санатории в Минводах.
Потом, лёжа в кровати, я стал думать, чем заниматься мне в ближайшие дни. Больничный мне был выписан на две недели, и у меня ещё была целая неделя отгулов, так что почти месяц у меня как вроде бы даже и отпуск получался. На этой неделе должен был выписаться мой друг Серёга со своим переломом.
Позвоню ему ближе к обеду, сейчас, наверное, ещё спит. Так, с Юлей… Что здесь нужна консультация со знающим человеком.
«Так, а чего я вообще хочу? — задумался я. — Чтобы она уехала отсюда в интернат?» И вдруг понял, что я совсем этого не хочу. Совсем не хочу. «В интернат в этот ещё успеет всегда, — подумал я. — Пусть пока поживёт здесь». Никаких мыслей конкретных в отношении этой девушки в голове у меня не было. Нельзя сказать, что она мне понравилась особо как-то как женщина или ещё что-то такое, нет. Но хорошее и подходящее к ней выражение — «живая душа». Вот то, что я подумал: мне сейчас очень даже не лишнее.
Ну и второе, а может быть даже и нет, самое главное — это то, что у меня появилась возможность помочь, реально помочь оказавшемуся в беде беззащитному человеку. Это очень приятное чувство. Мы любим дарить подарки больше, чем получать. Я, конечно, не чувствовал себя Дедом Морозом, но понимал, что я всё делаю правильно. Итак, вывод такой: поживём дальше — увидим.
Продолжнние следует..