Фартуна

Я взял карту. Щербатый, сидящий напротив, усмехнулся. Я не видел этого, я старался на него не смотреть, я почувствовал. Карта была у меня в руке. Я чувствовал её глянцевый холод.
Натянул медленно и посмотрел. На секунду — в этот момент сердце стучало и пульсировало в висках. Увы. Перебор. Проигрыш. Я постарался не проявлять эмоций, контролировать себя, хоть мне и захотелось выругаться, от души. Но я взял себя в руки и медленно положил карты и встал из-за стола.
Щербатый даже не дёрнулся. Просто посмотрел мне в спину и молча сгрёб деньги.
— Взял банк.
— Ну и чёрт с ним, — сказал я себе. Отец сына бил не за то, что играл, а за то, что отыгрывался.
Я подошёл к бару и пальцем показал бармену, чтобы тот налил. Бармен понял, он уже давно всё понимал без слов. В месте, где люди играют на деньги, говорить обычно не о чем. Тут не до высоких материй.
К стойке подошёл старик, одетый в чистый старомодный костюм. Он сокрушённо мотал головой, будто бы к нему в ухо что-то попало.
— Не мой день, — сказал старик.
— И не мой, — сказал я, не смотря на него.
— Я говорю, не мой день, — повторил он громче.
Я кивнул.
— Понимаю. Я тоже проиграл, — сочувственно сказал я.
— Везение-то оно как море, молодой человек: то штиль, то шторм, — сказал он и опрокинул рюмку, которую перед ним поставил бармен.
— Образно, — сказал я, — да вы прямо поэт, но казино — это всё-таки не море.
— А что же оно? Море и есть, — старик заулыбался. — Море капризное, как и удача. По-гречески-то удача — это Тюхе, а отец-то у неё Океан. Ведь не зря? Греки-то древние мудрые были, с богами разговаривали. А вы в своей жизни встречались с удачей, с Тюхе, с Фортуной? — сказал он и показал пальцами бармену на пустую рюмку.
— Ну, выигрывал, бывало, — без лишней скромности сказал я.
— Вы не поняли. Я спросил про богиню. Ваши выигрыши к ней никакого отношения не имеют. Везение — это не удача. А удача она переменчивая, как море.
Я озадаченно почесал голову.
— Ну вот так чтобы… — я замялся.
— Греки верили, что удача сильнее даже Зевса, но она слепа. Но они, по правде сказать, тоже были неправы. — Старик запнулся. — Я вообще-то не большой любитель лясы точить, но сегодня чувствую, что надо. — Он смерил меня внимательным взглядом. — Я с ней встречался.
Его костюм и вообще весь вид говорили, что это неправда, но мне стало интересно.
— И как? — спросил я.
— Сейчас расскажу.
Я тогда молодым был. И вот как-то мне всё легко давалось. Институт закончил с медалью. Устроился в трест инженером, зарплату положили такую, — он присвистнул, — плюс подработка. Машину купил. Мне ещё двадцати пяти нет, а у меня машина. Ну, все девки мои, соответственно. — Он криво усмехнулся своим воспоминаниям. — В общем, жил не тужил и, самое главное, балда, думал, что это я сам, своим мозгом, своими руками заработал.
Он крутил рюмку грубыми сухими старческими пальцами, но не пил.
— Ну и, конечно, пирушки, компании, сам понимаешь — где деньги, там соблазны. Соблазны нас манят, как муху дерьмо. Так вот, как-то вечером я возвращался с дружеской попойки домой ночью, поздно, или рано — сейчас уже и не вспомнить.
Старик наконец отпил, но не залпом, а маленьким глотком, будто пробуя на вкус не водку — само время.
— Иду я, значит, вдоль набережной. Поздняя осень. Ветрище. Фонари мигают, раскачиваются. И вдруг вижу — сидит на парапете красавица. Босая. В лёгком платьице. А ветер, я уже говорил… и дождь. А она мокрая, но не дрожит даже. Смотрит на реку, голову склонила. Ну, я пьяненький, но кавалер, решил, значит, подкатить.
— Не замёрзла? — спрашиваю.
А она оборачивается. И знаете, молодой человек, я повидал в жизни много красивых женщин. Но такой… Я на ногах еле устоял, а внутри всё оборвалось, будто камень привязали к шее. Не испуг, не похоть. Восторг пополам с ужасом. Как будто стоишь на краю крыши и смотришь вниз — и лететь страшно, и оторваться нельзя. И камень горло душит. Аж дыхание перехватило.
— Иди домой, а то заболеешь, — еле-еле выдавил из себя, дрожа от восторга. — Простудишься.
А она улыбнулась и сказала: «А ты меня проводи».
Хмель-то из меня тогда весь и вышел.
Старик поставил рюмку. Пальцы у него дрожали — или показалось.
— Я повёл. Глупый, самодовольный молодой. Мы шли через весь город. Я раздухарился, рассказывал ей, как у меня всё хорошо да складно. Она молчала. Только иногда смотрела на меня — и я на мгновение забывал, куда иду, будто стирала она мне моё сознание, ну или ковырялась в нём. В общем, довёл её к какому-то старому дому. Я уж было того, в гости хотел напроситься, но она отстранила, на крыльцо поднялась, обернулась и вдруг говорит: «Спасибо. За то, что не спросил, кто я. За то, что не полез целоваться. За то, что просто шёл. За компанию». И вложила мне в руку что-то холодное и гладкое. Я потом разжал пальцы, а там монета. Не денежка, просто медный кружок с дырочкой.
— И что дальше? — спросил я, чувствуя, как бармен за моей спиной застыл.
— А дальше, — старик усмехнулся одной щекой, — дальше эта монета у меня выигрыши приносила. Сначала я сам не понял, чего и как. Вдруг выиграл в лотерею. Никогда не играл, а тут купил билет. Бац — и выиграл. Немного, но приятно. Дальше — больше. Садимся с коллегами в преферанс. Карта идёт какая надо. Стали называть меня «Золотой» — в смысле, удачливый. А мне всё весело и радостно. Я уж и забыл о красавице, думал — причудилось, а монетку-то эту сам я и нашёл. И всё здорово. В карты стал поигрывать. Стал работу пропускать, ночью-то игра. Деньги потекли. Закрутилось. Много выигрывал и много тратил. Выигранные деньги утекали сквозь пальцы. Старые друзья уже не здоровались. Девки не задерживались, уходили к другим. Как-то ночью пьяный сел покататься с подружкой, машину разбил — жив остался чудом, она в больничке с переломами. А монетка всё лежала в кармане. Холодная. Глянцевая.
— Я догадываюсь, — тихо сказал я, стараясь показать свою сопричастность.
— Догадываетесь? Да о чём? — старик посмотрел на меня в упор. — Тогда скажите.
Я промолчал. Потому что горло сдавило. Да и что мне сказать?
— То-то, — сказал старик. — Это была не монета. Это был знак. Тюхе, или Фортуна, меня ей пометила. Я на шею эту монету надел. Ну, я об этом тогда не думал. Работу забросил, чего время тратить. Стал играть, два-три раза в неделю. По вечерам, в специальных местах. В Союзе же всё это запрещено было. Так вот. Играл, выигрывал. Люди уже шептаться стали, мол, я шулер. И в один день играли мы в одной гостинице, там грузин был, не везло ему, а мне в тот день пёрло. Я, значит, ставки поднимаю, а он упёрся и отвечает. В конце вечера банк, тысячи две или больше. И мне фартило, как никогда. И вот, значит, он карту берёт. Сидит, не вскрывается. Я вижу — глаза бешеные. Он вскакивает. Кричит что-то на своём и волыну откуда-то из пиджака вытягивает. Слышу я хлопок. Лицо всё обжигает. Очнулся. В больничке. Тишина. Белые стены. Ну, ранил, значит, меня. Пуля, слава богу, навылет. Ну не это главное. Я когда очухался, глядь — монеты-то и нет. Нигде. Просрал, значит, монету. А врач мне сказал, что пуля-то ударилась о что-то твёрдое и траекторию изменила. А обо что? На мне эта медалька-то и болталась. Ну, это мои домыслы.
Он прищурился и посмотрел мне в глаза.
— Вижу я, молодой человек, в вас скрыт скепсис. Мол, такого быть не может.
Я развёл руками.
— Ну, предположим, история ваша, конечно, мистическая: девушка, монетка, удача. Ну а дальше-то что?
— Дальше я тридцать лет шёл по её следу — то вверх, то вниз, то в пропасть. У меня всё было, потом всё пропало, удача ушла. Но я продал машину, квартиру, зато женился. Нашёл работу, детей завёл. Но тоскливо. Как вспомню… А если не верите, я могу грудь показать, там шрам и ожог. Шрам от пули, а ожог круглый, с дырочкой. Ну, сами понимаете… Она меня отпустила… глядите.
И он стал расстёгивать рубашку.
— Эй, Золотой, — окликнул его бармен. — Хорош, людей распугаешь.
Старик вздохнул и стал застёгивать ворот, ворча.
— Ну вот как мне доказать?
— Да не надо, я вам верю, — кивнул я и заказал две по сто.
— Понимаете, это знак, это Она мне оставила память, — сказал старик. — И больше я ни разу в жизни не выиграл. Даже в орлянку. Потому что отыгрываться у богини — последнее дело.

Бармен поставил на стойку заказ. Старик кивнул бармену. Поднялся и рывком, запрокинув голову, выпил.
— Премного благодарен, — сказал он. — А вы, молодой человек, радуйтесь, что сегодня просто проиграли. Деньги — они вернутся. А вот если Тюхе к вам сама пришла — не обрадуетесь. Я вот пенсию сегодня спустил. Бабка ругать будет, ну да ладно, чёрт с ней, с бабкой.
Он пошёл к выходу. Потрёпанный костюм сидел на нём идеально. Но походка была тяжёлая, как у человека, который тащит на спине невидимый тяжёлый мешок.
Я остался сидеть. В руке всё ещё мерещился глянцевый холод карты.
Бармен молча налил ещё одну. Я выпил.
— Поверил? — спросил бармен с ехидцей.
— Ну, не знаю, — пожал я плечами.
— Правду говорит, — уверенно сказал бармен.
Я поднял голову:
— Откуда знаешь?
— Он каждую ночь здесь сидит, — бармен протёр стойку. — И каждый раз рассказывает эту историю. Только по-разному. А шрам там есть, и ожог имеется.
— И как сегодня? — усмехнулся я.
Бармен пожал плечами:
— Сегодня она была короче. Видимо, быстро проигрался.
Я вышел на улицу. Старика не было. Только мокрый асфальт блестел под фонарями, как глянец.
Я сунул руку в карман. Нащупал мелочь. Вытащил. Посмотрел.
Простая монета. Медная. Без дырочки.
Сплюнул через плечо и пошёл пешком. Такси решил не ловить. Не судьба.