Берега

            Из дома я вышел уже после школы, часа в два, прицепив к поясу небольшой топор, саперную лопатку, закинув за плечи мешок и обувшись в смазанные кирзачи. Была та тихая весенняя пора, когда снег уже сошел, бурное половодье отшумело, а весна с цветами еще только затаилась в полях и на обочинах короткими темными острецами будущих ирисов, тюльпанов, горошка и лютиков.

            Небо было затянуто так, что и понять нельзя — это весна или осень? Часа через полтора я прошел широкое поле до низкорослого болотного ивняка, перейдя перед ним вброд старинное русло реки. Русло заметить можно только весной, во время половодья, а летом это только неясные неровности.
 
            Идти было легко и весело, но перед тем как пройти дальше, я стал оглядываться и запоминать границы ивняка и ту сторону, откуда пришел. Солнца нет, все кругом одинаково серое — ивняк ростом по грудь, странные болотные кочки, кренящиеся вкривь да вкось и низкое глухонемое небо. За мной тоже, оказалось, наблюдали — едва я сделал два шага, как из-за куста впереди выскочила косуля, и не выскочила даже, а подскочила сразу высоко вверх и скакала так, пока не скрылась в чаще. Ее рыжие подпалины на шее, боках и у хвоста ярко мелькали в тусклом пейзаже.

            Прежде я замечал в этих местах  размывы белой глины, собственно поэтому и пришел с лопатой. Подкопал одну из кочек примерно на штык и нашел там глину — мягкую, белую, чистую. Набрав около полутора ведер, я взвалил мешок и отправился в обратный путь, пока не стемнело. Но все-таки сделал небольшой зигзаг в надежде встретить еще хотя бы зайца. Но нет, все замерло, и сверху, и снизу.
 
            Зашагал уже шире, обдумывая свой груз в мешке. Мне хотелось крутить гончарный круг, но я не знал, что он такое, не знал, что гончары просто пинают по низу другой круг ногою. Ногою! А не крутят его дизелем с редукторами. У меня уже зрел план модернизации гончарного дела посредством старого патефона, лежащего на чердаке и способного вертеть рабочий вал в трех угловых скоростях.

            Между тем я подошел к старому руслу и перебрел его, довольный своим чутьем обратной дороги и убежденный, что 45 оборотов в минуту, предлагаемых патефоном, не говоря уже о 78-и, многовато для кручения тонких амфор. Шагая дальше, стал замечать, что деревни впереди почему-то всё не было, зато появилось опять старое русло, залитое паводком. Как это? Ведь я переходил его уже! Или иду не в ту сторону? Я посмотрел направо, налево, почувствовал странное отчуждение и остолбенел — вот этот поворот русла и те две кочки уже были. Только что.

            Кочки были на этом берегу, значит, я иду правильно, но почему в третий раз через русло? Берега всего два — идти с одного на другой и обратно, это два раза, а не три. А что если поменять берега местами? Зеркально. Тогда ивняк окажется впереди и там опять выскочит косуля, а этого не следовало бы видеть дважды за один день. Я молчал. Потом прошептал:

        — Это те же кочки! — и сразу уловил какое-то дуновение с того берега. В напряженном мелком дрожании воздуха угадывался петух, хотя самого крика не было. Было только точное направление к нему, как стрелка компаса. Быстро шагнув в воду, я жалел, что не смогу увидеть или узнать того петуха, посмотреть, насколько хорош он сам и его хвост. Тем более узнать и Его — директора всех петухов, косуль и берегов.