Последняя соната

 В моих путешествиях мне нередко встречались странные рассказчики. Они принимали меня в своих домах, поили вином, рассказывали о духах, горах, ушедших любимых, будто вплетали в каждую фразу тысячу лет. Но одна история, рассказанная под вечер в горах Кахетии, до сих пор живёт во мне. И, возможно, уже не моя.

 Мне тогда было едва за тридцать. Пылкость улеглась, доверие к легендам ослабло, но страсть к наблюдению осталась. Я записывал истории в свой дневник и не вмешивался — пусть всё идёт, как идёт. Кто-то из местных, заметив мои записи, отвёл меня к старой женщине, которую в их деревне Давискара уважительно называли мадлоба-бебия — бабушка-благодарность.

 Дом её стоял у края деревни, полуразвалившийся, обросший виноградной лозой и бурьяном. Было ясно — хозяева немощны, помощи мало. Я постучал. Тишина. Потом поскрипывание и голос:

 — Проходи, чадо.

 Внутри было темно и пахло сушёными травами. На кровати в углу сидела старуха с закутанными в платок глазами. Я хотел объясниться, но она опередила:

 — Знаю, Алёша. Ты за историей пришёл. Как положено.

 Мурашки пробежали по спине. Никто не знал моего имени. Или я сам того не заметя его назвал?

 — Я пришёл, — выдохнул я. — Я хочу услышать её.

 — И услышишь. Мне предсказано было: передать, и тогда уйти. Ты опоздал на много лет, но теперь наконец настало время. Записывай, слушай — и не перебивай.

 Я достал блокнот. Пальцы дрожали. Она заговорила.

 — Эта история — моя, но не совсем. Мне было тогда лет тринадцать. Мы с мамой жили в нашей Давискаре. Небольшая деревушка у подножия Мцхета-Цкаро, между старых гор. Название странное, правда? Давискара — значит забытая песня. Вот такая у нас была жизнь — забытая.

 Папа не вернулся с войны. Мама держалась. Она работала в местной музыкальной школе — обучала игре на пианино. Каждое утро будила меня Собачьим вальсом, а на ночь играла колыбельную Брамса. Я тогда не знала названий, просто называла её мамина музыка. Я пыталась учиться — бездарно. Руки не слушались, слух не ловил. Мама смеялась, обнимала и говорила: «Маля, ты у меня не музыкант. Ты у меня душа».

 Мы жили небогато, но честно. В деревне все друг друга знали. Соседи приносили варенье, помогали чинить крышу. Летом мы играли в расщелине гор, а зимой делали в снегу ангелов. Но с некоторых пор в деревне стали происходить странности.

 Сначала пошёл слух, будто кто-то по ночам слышит музыку. Странную. Без слов, без инструмента. Словно кто-то напевает её ветром. Одни говорили, что это ангел, другие — что проклятие. Кто-то бродил по лесам в поисках источника и возвращался с безумными глазами. Мама отмахивалась: «Это бездельникам нечего делать». Но глаза у неё стали всё чаще уходить вдаль.

 Той весной в наш дом культуры зачастили чужаки. Говорили, что слышали об этой «забытой деревне», о странной музыке. Приезжали художники, артисты, музыковеды. Мероприятия шли одно за другим. Маму стали приглашать играть — не дома, не в школе, а в том самом старом здании клуба. Там, где когда-то во время пожара погиб известный пианист. Имя его забыли, но говорили, что его последняя соната была утеряна навсегда.

 С тех пор мама стала другой. Сначала жутко уставала. Потом подолгу молчала. Потом стала говорить во сне. Напевала.

 Я слышала эту мелодию впервые глубокой ночью. Она была… нет, не страшной. Она была слишком красивой. Такая, что сердце перестаёт биться. Такая, что хочешь её запомнить, но она ускользает. Я боялась. Но боялась не самой мелодии, а того, что она делает с мамой. Она менялась. Была где-то вне нашего дома, вне этого мира.

 Однажды ночью я проснулась от шороха. Мама сидела за столом и что-то писала при свете свечи. Я подошла. Она посмотрела на меня, как будто через сон.

 — Маля… ты не спишь?

 — Мама, что ты делаешь?

 — Я нашла её. Ту самую. Это не просто мелодия. Это соната. Он… он играл её до самой смерти. И теперь он хочет, чтобы её услышали. Я должна.

 Я не поняла.

 — Кто?

 — Музыкант. Его дух живёт в том рояле. В том самом, в дальнем крыле клуба. Я села за него — и пальцы сами заиграли. Я не знала нот. Он вёл меня. Маля, ты не представляешь, какая это музыка. Я пыталась сыграть дома — не смогла. Она живёт только там.

 — Ты её записала?

 — Почти. Завтра отправлю в Тбилисскую консерваторию. Они поймут. Мне не нужно авторство. Мне нужна твоя свобода. Мы с тобой уедем, когда всё закончится.

 Я прижалась к ней. Она пахла воском и дымом. В ту ночь я заснула у неё на плече. А утром… она уже не проснулась.

 На груди у неё лежала исписанная нотами тетрадь. А на лице — лёгкая, счастливая улыбка.

 Через несколько дней пришло письмо. Из консерватории. Это действительно была утерянная соната — та самая. Её признали. Её будут исполнять. Нам прислали большую сумму. Очень большую. Я могла уехать, учиться, жить в столице. Но я не смогла.

 Я отдала всё сиротскому дому. Помогала другим детям вырваться из бедности. Но сама больше никогда не села за пианино.

 Музыка для меня умерла. Она забрала мою маму. Тот жадный музыкант, не пожелавший при жизни делиться своим талантом, приковал её к себе даже после смерти.

 Я всю жизнь искала его дух. Хотела отомстить. А потом просто надеялась — вдруг увижу маму. Хотя бы раз.

 Теперь моя история завершена. Я её рассказала — как должна была. Не для тебя, путник. А для неё. Чтобы эта мелодия больше не пленила никого.

 Старуха замолчала. Лёгкие свисты — её дыхание. Потом она задула свечу, легла на спину и сказала:

 — Иди. Пока ветер не стал играть её снова.

 Я ушёл, не оглядываясь. Только на выходе услышал еле уловимую музыку — словно чья-то рука дотронулась до клавиши.

 Утром я узнал, что бебия умерла в ту же ночь. В её руках лежала старая нотная тетрадь. А на лице застыла легкая, счастливая улыбка.

July 08.25