Края Безмолвия 34 Упрямый Осёл

Опытный кавалерист Вакушка был в принципе прав - в бурю и дождь идти через горы очень тяжело. Но он и понятия не имел об упрямстве Тибальда Груне, горца из Кёмсланда. Эта горная область раскинулась на западе Арганда, доходя до рубежей Суонна и Кордассы. К северу от неё Аллия и Садия, к востоку - Мальт, а к югу - бывшее курфюршерство Брелгау. Именно в Кёмсланде берёт своё начала река Мобеша, которую мобиши считают одной из двух главных своих водных артерий. Вторая - Гранка, вытекающая из гиблых Мальтовых Топей.

Итак, Груне был упрям. Упрям до того, что его нередко сравнивали с ослом. За глаза, правда. Ума у угрюмого неразговорчивого горца вполне хватало. Просто воспитали так родители.

"Не можешь срать - не мучь задницу!" То есть, не можешь сделать - даже не пытайся, а тем паче - не обещай. Груне выехал в ещё хорошую погоду, засветло, так что посчитал задание посильным. Он спокойно проехал через городок, отметил про себя, что непривычно много всякой швали болтается по улицам. Но никто его не тронул, поскольку Комитет ещё не дал приказа перекрыть дороги.

Тибальд начал свой путь на восток по шоссе, а затем свернул на тропинку, которая должна была вывести его на верхний перевал, или, как его называли, Одноногий Перевал. По этим кручам, по тропам, нависающим над обрывами, по узким вырубкам в скалах могли пройти за раз человек десять, не больше. Круто, узко, неудобно. Зато Одноногий сокращал расстояние на целых шестьдесят лиг, которые всаднику пришлось бы преодолевать двое-трое суток.

Шоссе шло через два нижних перевала - Вдовьи Слёзы и Надречный. Оно причудливо вилось по горам, то взвиваясь серпантином, то ныряя в выемку, то проносилось по вытянутому, как стрела, стальному мосту, то медленно и осторожно,  зигзагами, спускалось к старому каменному горбатому мостику через такое ущелье, что глянув вниз в штаны наложишь. Одноногий же перевал был неудобной тропой, по нему ходили редко и больше одиночки: охотники, беглые, контрабандисты, жители крошечных горных деревушек.

На четверти подъёма тропа приближалась к выемке шоссе. Груне издалека увидел слабый дымок, расслышал звон инструмента. Он подъехал почти к краю обрыва и мысленно ахнул: внизу стоял и слабо дымил паровой автобус Управления Дорожных Работ. Перед капотом чесал затылок мастер в жилете, кепке и высоких сапогах, куда начальник дорожников заправил мятые галифе. С дюжину рабочих чинили дорогу, побитую камнями. Но вот дальше, за автобусом, вся выемка была наглухо завалена огромными серыми глыбами. Нечего было и думать растащить их силами одной бригады!  Ласло бы не пробрался через такой завал.

"И никто не проберётся", - размышлял Груне, продолжив путь. - "Сюда надо паровые драги, сотню-две человек, грузовые автомобили, чтобы вывозить камни куда-нибудь в ущелье или на плато".

Он мерно раскачивался в седле, пока невысокая кобыла Жданка упорно  переступала по траве, медленно поднимаясь в гору.  Через пару часов Тибальд спешился, устроился на камне под скалой и дал Жданке передохнуть, а себе перекусить. Отсюда начинался самый трудный участок пути, где всадник уже не проедет. Лошадь надо вести в поводу. Хорошо ещё, что Жданка смирная и тихая кобыла, да и к горам приучена, не испугается.

Погода начала портиться, с севера налетал порывами ветер, рвал верхушки горных сосен. На землю уже легли сумерки, а небо заволокло тучами. Но Тибальда гнали вперёд упрямство, долг и тревога за жену и детей, что должны были укрыться в участке. Жандарм шёл почти всю ночь и волок за собой лошадь.

Он шёл, когда небо выстрелило ливнем, молниями, пронзающими горы, и страшным небесным громом.

Он шёл насквозь промокший, насквозь выстуженный ледяным шквальным ветром. Шёл, когда ураган рвал на нём плащ. Шёл, когда подошва левого сапога предательски захлюпала. Шёл, валясь от усталости и еле волоча ставшие чугунными ноги.

Он позволил себе привал только под утро, оказавшись в широкой лощине с текущим по дну мелким ручейком. Груне рухнул на колени, умылся и напился. Жданка тоже хлебала воду, как насос. Тибальд пустил её попастись и подремать, накинул на круп свой плащ вместо попоны, а сам занялся обувью. Он сел на бугорок земли - то ли кротовина, то ли кочка - съел оставшийся от вечерней трапезы кусок хлеба и ломтик белого сыра. Тибальд замёрз, руки и ноги слушались его плохо, болели все кости и мышцы. Но он знал - заснёшь - проспишь до смерти. Спать надо в тепле или у костра. Но окрест только трава и жёсткие кусты, развести огонь невозможно.

Груне немного погрел руки дыханием, стянул левый сапог, размотал мокрую портянку, помассировал отёкшую ступню. Он отрезал от портянки длинную полосу плотной ткани и натуго перемотал сапог, чтобы подошва хоть как-то продержалась до мастерской.

- Старьё рогулье, - пробормотал про себя курьер.

Он перемотал портянку так, чтобы нога оказалась в относительной сухости, проделал ту же операцию с правой ногой. Правый сапог тоже "показывал клыки", то есть гвоздики на носке, но еле-еле. Тибальд решил не портить вторую портянку. С этой лощины уже можно ехать верхом. Только бы хоть чуточку развиднелось! Дороги здесь коварные, попадаются каменные осыпи и широкие трещины в камне. Лошадь должна видеть куда ступает. Сломать ногу в этих местах равносильно гибели.

Насколько помнил Тибальд, спуск с Одноногого на восток более-менее пологий. Через сорок с чем-то лиг он должен выйти к железной дороге, что уходит от Арг-Кроче к линии Кроне - Руандаш. Чугунка идёт не параллельно шоссе, а северней, по своей трассе. Уклоны возле Вдовьих Слёз неодолимы для паровоза. Поэтому железную дорогу проложили через ущелья Драконьего Дворца, как называли изрезанную ими местность к северо-востоку от Арг-Кроче и Кроне - столицы провинции, самого западного порта королевства. Хребты прорезали туннели и полки, поезда иногда делали огромные петли, чтобы оказаться в соседнем ущелье, а иногда просто проезжали под отрогами гор.

Тибальд рассчитывал спуститься как раз там, где горы переходят в пологое  плато, спускающееся к долине реки Либы. Там и находится небольшой городок Векьяшан с железнодорожной станцией. Оттуда он может добраться до Порт-Сабара или Руандаша на поезде. Оставит Жданку на попечении трактирщика, а потом вернётся за ней, купит место в вагоне четвёртого класса и будет путешествовать вместе с верной подругой. Вагон четвёртого класса, слегка переделанный крытый товарный, как раз и предназначался для перевозки скота вместе с погонщиками.

"Можно и телеграмму послать, если линия цела", - размышлял Груне, расхаживая туда-сюда, чтобы не замёрзнуть. - "Какого беса мне в Сабар тащиться?! Щёлкнуть красиво и отдать пакет? Ещё чего! Сами тянитесь, герр гаутман, а мне моя Ольга с детками куда дороже!"

Ливень сёк, не переставая. Кепи намокло и сползало на глаза. Мундир был словно после стирки. Жандарм сморкнулся в сторону. Ну вот, простыл. Немудрено в такую-то погодку! Да и не мальчишка давно, что через сугробы до любимой добежит и не чихнёт. Тибальду Груне в феврале исполнилось сорок четыре года.

Лишь к вечеру совершенно измученный, больной, падающий с ног от дикой усталости жандарм ввалился в залу ожидания векьяшанского вокзала и потащился к окошку телеграфа. Ожидавшие поезда люди уставились на него с изумлением.

- Сверхсрочно, - прохрипел Груне, навалившись локтями на полочку перед маленьким окошком. - Служебной молнией. В Порт-Сабар. Жандармское, - и еле гнущейся рукой с трудом выдрал из-за пазухи мятый и мокрый жёлтый конверт с сургучной печатью.

Телеграфист еле успел схватить письмо, как Груне тяжело сполз на пол и лишился чувств. К нему бросились люди, поднялся гвалт. Общими усилиями мужчину уложили на лавку. Он был бледен и горел, словно в лихорадке. Прибежал начальник станции, несколько носильщиков и кондукторов.

Начальник станции послал за извозчиком, несчастного жандарма Тибальда Груне отвезли в окружную лечебницу. Врач определил у него воспаление лёгких, истощение нервных и физических сил. Жданку отвели в конюшню местного участка.




И звенели провода телеграфа, железно гремели под умелыми сильными пальцами ключи аппаратов:

"Начальнику жандармского управления  Порт-Сабара оберсту Кляйнвинтеру. В Арг-Кроче адришский бунт. Бургомистрат по телефону не отвечает, часть моей команды пропала без вести. Участок Береговой жандармерии пуст. Есть сведения - на Базе Южного Флота беспорядки. В городе был замечен беглый дворянин В.Р., а на части кораблей Южного Флота поднят флаг рода фон Кроденбург - Красный Дракон. Герр оберст! Я занял оборону в участке. У меня пятнадцать человек. Здесь наши семьи. Умоляю о помощи! Гауптман Р. Мардер".

И трещали телефонные аппараты в Порт-Сабаре, играла тревогу труба в гарнизоне. Приготовился к выходу в море срочно зафрахтованный колёсный пароход "Леонард Киркенау", ни на что лучшее казённых сумм не хватило. Порт-сабарские жандармы в количестве ста семидесяти человек готовились к погрузке на борт.

Но оберст Кляйнвинтер понимал, что сто семьдесят человек - ничтожно мало против четырёх тысяч, даже если в мятеже участвуют далеко не все горожане. Он обратился за помощью к армии и получил её. От того и пела труба на дворе казарм, от того и носились вестовые по городу, собирая офицеров 112-го пехотного полка на службу.

В этой суматохе никто не обратил внимания на двух рубежных жандармов, поднявшихся с пристани. Одним из них был седой худощавый мужчина средних лет, чуть хромающий на правую ногу. Второму было на вид лет тридцать пять. Аккуратно подстриженные тёмно-русые волосы, неприятное хищное лицо, ястребиный нос. Они чинно сели в автобус, направлявшийся от порта в сторону Нового Вокзала.



Кто-то из телеграфистов всё же разболтал служебную тайну. На следующее утро мальчишки-газетчики завопили звонкими голосами:

- Экстренный выпуск! Мятеж в Арг-Кроче!  Адрия восстала! Южный Флот на стороне бунтовщиков! Над Адрией - Рука Мечника! Экстренный выпуск!

Оберст Кляйнвинтер чуть ли не с руки мальчонки сдёрнул свежий нумер "Глашатая" и похолодел: на первой странице во всю полосу красовался крупным шрифтом текст телеграммы Мардера.

- Живо в управление! - крикнул он шофёру, ныряя в свою машину.

Автомобиль противно забренчал электрическим звонком и рванул с места.




Не зря всё же Комитет отправил в горы патрули из тех, кто хорошо знал эти места! Один из них, три всадника на низкорослых выносливых лошадках, вышли к предгорьям примерно через сутки после того, как бесчувственное тело Тибальда Груне занесли в приёмный покой лечебницы.

Один из троицы привстал на стременах и махнул рукой, обращая внимание других на происходящее внизу. А там по раскисшей грунтовой дороге медленно продвигалась армейская колонна. Впереди шёл старенький, но вполне себе грозный бронеавтомобиль с башенкой на крыше. За ним размётывали глинистые лужи пять тентованых грузовых автомобилей. За ними шли ещё три броневика, грузовик и замыкал колонну тоже бронеавтомобиль. Угрюмый стук паровых машин гулко отдавался от гор, окаймлявших долину.

- Вот и гости, - второй патрульный вскинул к глазам бинокль. - Впереди и сзади - "кобели", а те три - "суки". Хо-хо, нас уважают!

- Им не проехать через обвал, - произнёс старший патруля.

- Что-то мало народу, - заметил третий дозорный, пожилой уже мужик с грубоватым лицом крестьянина. - Шесть машин - не больше роты!

- Шестой, наверное, с припасом, - возразил  старику второй, не отрываясь от бинокля. - Вишь, отдельно ползёт. Это разведка, не иначе. Основные силы ещё где-то позади.

- Верно, - бросил командир патруля, - Скачи-ка ты в деревню и передай зажигать костры! Как бы это егеря не были, "Снежные Ландыши". Давай, намётом! А мы присмотрим за этими кобелями-суками. Эй, бинокль оставь! Нам пригодится!