Небо над пропастью. Глава 17. Дар

В ту ночь, когда Рите не спалось, она впервые решилась.

Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на запустелый двор. В лунном свете серебрились лопухи, разросшиеся у покосившегося забора. Где-то далеко лаяла собака. Бабушка за стеной дышала ровно и глубоко — наконец-то заснула.

Рита спустилась во двор босиком, не чувствуя холода. Подошла к лопухам. Выбрала один — самый крупный, с мясистым стеблем. И зашептала:

— Что растёт вверх — тому вниз. Что пьёт солнце — тому тьма. Корень иссохни, лист истлей, сила уйди в землю.

Лопух дрогнул. Стебель его надломился, листья начали скручиваться, будто от невидимого пламени. Через минуту на том месте, где только что зеленела мощная, полная жизни поросль, лежал сухой, обесцвеченный комок.

Рита смотрела на мёртвое растение, и странная дрожь пробегала по её телу. Это была не радость. И не страх. Это было ощущение — тяжёлое, горьковатое, как полынный отвар. Словно часть её собственной силы утекла в землю вместе с жизнью лопуха. Она подняла руку — пальцы заметно подрагивали.

Дед не говорил ей об этом. Он учил словам, показывал травы, но никогда не предупреждал об отдаче. Может, не хотел. Может, не считал нужным.

Рита легла, всё ещё чувствуя дрожь в пальцах. Уснула мгновенно — и тут же увидела его во сне. Всё происходило как наяву.

Дед сидел у печи, как всегда — на низенькой скамеечке, опершись на кривую палку. Но лицо его было не таким, как прежде: морщины стали глубже, глаза потускнели. Он смотрел в огонь и молчал.

— Ты не говорил мне, — сказала Рита во сне. — Не говорил, что сила забирает.

— А ты не спрашивала, — ответил дед, не оборачиваясь.

— Я не хочу быть как ты.

Теперь он обернулся. Разноцветные глаза — светлый и тёмный — глянули на неё из-под кустистых бровей.

— Ты уже не как я, девонька. Ты — сильнее. Я своё слово от земли брал. А ты — от боли. Оно у тебя другое. Но помни: слово, сказанное во тьму, возвращается тьмой. Не забывай, кто ты.

Рита хотела спросить, задать вопрос, который её мучил:

— Кто же я? — но печь вдруг погасла, и дед растворился в темноте.

Она проснулась в холодном поту. За окном уже серело.

Днём пришла соседка — тётя Валя с первого этажа. Она мялась у порога, комкая в руках платок.

— Рита, прости, что беспокою. У меня мигрень третий день. Таблетки не берут. Может, у тебя травка какая есть?

Рита усадила её на стул, принесла воды. Внимательно посмотрела на женщину — на жилку, бьющуюся на виске, на покрасневшие белки глаз. И вдруг поняла: она знает, что делать.

Она взяла чашку, налила воды и зашептала:

— Боль уйди, как вода в песок. Свет вернись в глаза, покой вернись в голову. Не моей силой, а материнской землёй. Да будет так.

Подала чашку. Тётя Валя выпила, поморщившись от горьковатого привкуса. И вдруг замерла:

— Ой... Отпускает. Рита, честное слово, отпускает! — она перекрестилась и посмотрела на Риту почти с испугом. — Ты... ты что, заговаривать умеешь? Ты что, слово знаешь?

Через пять минут она ушла, сияющая и благодарная. А Рита осталась стоять у окна, стараясь понять то, что понять невозможно.

Сила может лечить. И сила может разрушать. Дед говорил ей об этом когда-то — но только теперь она поняла по-настоящему. Дар — это не просто тьма. Это выбор. И каждый раз, произнося заговор, она сама решает, какой стороной его обернуть.

Каждый раз, когда она помогала — заваривала мазь, подбирала сбор, — ей казалось, что она искупает тот вечер. Тот перекрёсток. Тот хруст ломающейся кости. Она словно клала на чашу весов добрые дела, пытаясь перевесить единственное злое. Но хруст не уходил из памяти. И иногда, глядя на свои руки, она думала: «А если бы я не получила свой дар ценой падения в пропасть? Что бы я делала?». И не находила ответа.

Вечером она сидела у зеркала и расчёсывала свои короткие, ещё непривычные волосы. Из глубины стекла на неё смотрела женщина с усталыми, но спокойными глазами. Женщина, которая знает себе цену.

Она думала о бабушке. О том, как та чуть не умерла, а Рита даже не знала. О том, как бабушка лежала в палате и повторяла: «Я знаю, Рита, ты не виновата». О том, как люди, верившие лжи, теперь смотрят на неё с подозрением, а проходя мимо на улице, делают вид, что не узнают.

И о Лизе. О её гладких, выверенных словах, которые разрушили всё.

Рита сжала расчёску в кулаке. Она могла бы сейчас — прямо сейчас — прошептать заговор. Тот самый, от которого трескаются кости и рвутся жилы. Она знала эти слова. Дед научил.

Но она не стала.

Потому что там, за окном, уже смеркалось, и в сумерках ей снова почудился тот самый лес — тёмный, бесконечный, но больше не враждебный. Лес, который когда-то поглотил её, а потом отпустил. Лес, который научил её не только ненавидеть, но и ждать.

Она поднялась и спрятала расчёску в комод.

— Не сейчас, — сказала она вслух, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Я не стану такой, как ты, дед. И такой, как ты, Лиза, я тоже не стану.

Она подошла к окну и распахнула его. Вечерний воздух пахнул травой, дымом и далёким дождём.

Завтра она снова пойдёт в магазин. Будет помогать людям. Будет учиться владеть своим даром — не для мести, а для исцеления.

А месть... месть подождёт. У неё будет другое оружие.