Воля и смута

В квартире было тихо, только мягко гудел визуализатор, разгоняя темноту спокойным голубоватым светом. Георгий сидел на краю дивана, чуть наклонившись вперёд, будто хотел дотянуться до того, что происходило на экране. Лена стояла рядом, прислонившись плечом к стене, и не отрывала взгляда от разворачивающейся картины.
На экране тянулся крестный ход — не парадный, не гладкий, а настоящий, живой. По пыльной дороге, по обочинам, заросшим полынью, шли люди: кто с иконой, кто просто с опущенной головой, кто с надеждой, а кто и с тяжёлой, молчаливой скорбью. Над толпой плыли золочёные носилки с ракой царевича Димитрия. И в этом движении не было ничего показного: оно было медленным, усталым, будто вся Русь шла поклониться тому, кто стал для неё мерилом правды.
В центре процессии, впереди, шли двое. Бывший патриарх Иов — совсем дряхлый, почти слепой, опирающийся на посох, и рядом с ним — новый патриарх Гермоген, прямой, строгий, с лицом, будто высеченным из камня. И было в этой паре что то пронзительное: уходящая эпоха и новая, ещё не обретшая опоры, но твёрдая в своём выборе.
— Казак на патриаршем престоле, — тихо сказала Лена, будто сама себе. — Донская кровь, степная воля — и вдруг здесь, во главе Церкви. Как будто сама земля решила, что сейчас нужны те, кто умеет стоять насмерть.
Георгий не ответил сразу. Он смотрел, как процессия подходит к Москве, как город будто замирает, встречая святыню. На экране люди падали на колени прямо в дорожную пыль, крестились, шептали молитвы. И среди этого общего, искреннего порыва вдруг проступало другое: строгие взгляды воевод, пересчитывающих ряды, знамёна, выставленные не для поклонения, а для порядка.
— Видишь? — наконец произнёс Георгий, не отрывая глаз от экрана. — Вот где всё сходится. Для этих людей, — он кивнул на толпу, — это прежде всего встреча со святыней. Они идут не ради царя и не против него. Они идут, потому что верят: если есть святой, значит, не всё потеряно. А для тех, кто стоит в стороне с пиками, это способ вернуть порядок. Одно и то же событие, а смыслы — разные.
Лена чуть наклонила голову, вглядываясь в лицо Гермогена.
— А он… он ведь понимает и то, и другое. Видит и веру, и расчёт. И не отвергает ни того, ни другого. Для него чудо — не инструмент. Чудо — это когда Бог отвечает на боль. А исцеления у раки… они настоящие. Не для толпы, не для славы, а потому, что люди пришли с открытым сердцем.
На экране процессия входила в город. Толпа становилась плотнее, голоса сливались в один общий, протяжный вздох. У Лобного места люди замирали, будто боялись спугнуть мгновение, когда прошлое и будущее на секунду встречаются.
Визуализатор чуть приглушил свет, и на тёмном фоне осталась только одна деталь: рука Гермогена, поднятая для благословения. Спокойная, твёрдая, без пафоса.
Лена тихо вздохнула.
— Вот с этого всё и начинается. Не с заговоров, не с битв. С того, как люди решают: во что им верить, когда всё рушится. И с того, кто в этот момент оказывается рядом, чтобы сказать: «Стойте. Здесь есть правда».
Георгий кивнул, не сводя глаз с экрана. Потом коснулся сенсора — изображение дрогнуло, рассыпалось на искры и сложилось заново: теперь перед ними была карта Руси начала XVII века. По ней медленно ползли красные точки — отряды самозванцев, синие — царские войска. Вдоль рек вспыхивали метки: «выступление», «восстание», «грабёж».
— Да, — произнёс Георгий. — Но вера — штука хрупкая. Стоит появиться человеку, который пообещает всё исправить, и люди уже готовы видеть в нём спасителя. Даже если он — всего лишь маска.
Лена прищурилась, вглядываясь в карту.
— Ты про самозванцев? Про лжецаревичей?
— Именно, — Георгий коснулся одной из красных точек, и она выросла в портрет силуэт. — Давай вспомним их всех, чтобы видеть полную картину.
На экране выстроился ряд изображений с подписями. Георгий говорил, а портреты будто оживали, наполняясь движением и смыслом:
— Лжедмитрий I (Григорий Отрепьев). Годы активности: 1604–1606. Первый крупный самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного. Получил поддержку польско литовских магнатов, католического духовенства, части русского дворянства и казачества. В 1605 году занял московский престол; убит в результате восстания в мае 1606 года.
— Лжепётр (Илейка Муромец). Годы активности: 1606–1607. Выдвинут терскими казаками как «царевич Пётр», якобы сын царя Фёдора Ивановича. Возглавил поход вверх по Волге; к нему присоединялись донские и волжские казаки, беглые крестьяне. После поражения и пленения казнён в Москве в 1607 году.
— Лжедмитрий II («Тушинский вор»). Годы активности: 1607–1610. Выдавал себя за спасшегося Лжедмитрия I. Создал альтернативную столицу в Тушино под Москвой (1608), где сформировал свой двор и правительство. Опирался на поддержку части казаков (в том числе атамана Ивана Заруцкого), польских отрядов и недовольных Василием Шуйским бояр. Убит в 1610 году.
— Лжедмитрий III («Псковский вор»). Годы активности: 1611–1612. Действовал на северо западе России, в Пскове. Признан частью населения как «истинный» Дмитрий. Вскоре потерял поддержку, был схвачен и, вероятно, казнён или сослан.
— Группа самозванцев Лже Осиновичи. Годы активности: 1607–1608. Выдавали себя за «сыновей» царя Ивана Грозного по имени Осиновичи. Действовали на окраинах государства, собирали небольшие отряды из казаков и беглых людей. Быстро ликвидированы правительственными силами.
— «Царевич Август». Мелкий самозванец 1607 года, действовавший на юго западных рубежах.
— «Царевич Лаврентий». Выдавал себя за внука Ивана Грозного (от царевича Ивана).
— «Царевич Фёдор». Ещё один «сын» Ивана Грозного, появившийся в 1607 году в районе Северской земли.
— «Царевич Семён» (якобы сын царя Фёдора Ивановича). Действовал в 1607–1608 годах, имел локальную поддержку.
— «Царевич Иван Август» и «Лавр». Самозванцы, действовавшие в Поволжье и на Дону в 1608–1609 годах; собирали небольшие казачьи отряды.
Лена медленно провела ладонью по воздуху, будто пересчитывая эти тени прошлого.
— Среди них есть и те, кого выдвигали казаки?
Георгий коснулся экрана, и портреты разделились на две колонки: «поддержанные казаками» и «чужие для казачества».
— Есть. Лжепётр — самый яркий пример: его выдвинули терские казаки. А Лжедмитрий II пользовался сильной поддержкой донских и запорожских казаков, особенно атамана Заруцкого. Для них самозванец был рычагом: через него можно было выторговать вольности, жалованье, признание.
Лена покачала головой.
— То есть каждый из них — не просто обманщик. Он — отражение чьих то надежд. Бояре видели в них шанс вернуть влияние, казаки — получить вольность, крестьяне — «справедливого царя»…
Георгий кивнул.
— И пока эти надежды не иссякли, появлялись новые лжецаревичи. Одни исчезали — другие вставали на их место. Как волны, бьющие в берег Руси.
Визуализатор мягко сменил сцену: теперь это был казачий круг. Суровые лица, низко надвинутые шапки, сабли, воткнутые в землю. В центре — атаман, поднявший руку. Над толпой — шёпот: «Москва зовёт…»
— Видишь? — тихо сказал Георгий. — В этом и была сила, и слабость казачества. Они могли собрать войско, могли удержать рубеж, могли повернуть ход событий. Но у них не было единого центра. Каждый круг решал сам. И потому самозванцам было так легко находить среди них союзников.
Лена помолчала, глядя, как на экране казаки расходятся из круга: одни садятся на коней, другие остаются, третьи спорят, размахивая руками.
— Значит, самозванцы держались не на одной лжи. Они держались на том, что каждому слою общества эта ложь давала свою надежду.
Георгий выключил лишние слои, оставив только карту с пульсирующими точками: Москва, Тушино, Калуга, Волга, Дон.
— Да. И когда эта надежда рассыпается, остаётся только кровь и пепел. Но пока люди верят — история продолжается.
Лена повернулась к нему, в её глазах отражался голубоватый свет экрана.
— А мы? Мы тоже ищем свою правду в этих именах, да?
Георгий улыбнулся.
— Именно. И, может быть, именно в этом — ключ к пониманию того, что происходило тогда… и что происходит сейчас.
Они посидели в тишине, слушая, как гудит визуализатор, будто перебирая в памяти все эти имена, все эти дороги, все эти обещания, которые кто то когда то давал и не сдержал.
— Ну что, идём дальше? — наконец спросил Георгий.
Лена кивнула, потянулась к панели и сама добавила новый слой: «Земские соборы. Народное ополчение. 1611–1613».
— Давай. Пусть теперь будет не про обман. Пусть будет про то, как из этого обмана научились отличать правду.
Лена наклонилась вперёд, вглядываясь.
— Смотри, Жор, как живо… Будто сами там стоим на берегу. Это ведь про Лжепетра? Про то, как терские казаки двинулись вверх по Волге?
Георгий кивнул, не отрывая взгляда от экрана.
— Да. Весна 1606 го. Илейка Муромец — теперь уже «царевич Пётр» — ведёт своих. К нему по дороге примыкают донские, волжские, беглые… К лету у него уже четыре тысячи человек. Не армия, а вихрь: кто за волю, кто за добычу, кто просто от безысходности.
Он коснулся сенсора, и картинка сменилась: перед глазами возникла карта с пульсирующими точками — Кромы, Калуга, Тула. Красные линии показывали движение войск, синие — оборону. Над Волгой вспыхивали полупрозрачные метки: «примыкание отрядов», «грабёж караванов», «стычки с гарнизонами».
— А потом — май 1606 го, весть об убийстве Лжедмитрия в Москве. И всё рассыпается. Они поворачивают на Дон, по пути громят караваны, берут малые остроги… Но тут Шуйский делает хитрый ход: присылает на Дон жалованье и припасы. И Войско Донское официально заявляет: мы ни во что не вмешиваемся.
Лена нахмурилась.
— То есть получается, что крупные силы от Лжепетра отвернулись. Он остался с «голутвенными» — с теми, кому терять нечего.
— Именно, — Георгий снова тронул экран, и карта сжалась, выделив Калугу и Тулу. Поверх карты всплыли даты: «октябрь — декабрь 1606 — осада Москвы», «июнь 1607 — сражение под Каширой», «октябрь 1607 — падение Тулы». — А теперь смотри сюда. Октябрь — декабрь 1606 года. Болотников осаждает Москву. И в его войске — огромная доля казаков: донские, яицкие, терские, запорожцы… Целый сплав вольниц.
Картинка на экране изменилась: теперь это была не карта, а плотная, шумная сцена — ополчение у стен Москвы. Вид сверху, будто с колокольни: пехота, конница, обозы, знамёна. В центре — фигура Болотникова, рядом — атаман Пашков.
Лена тихо присвистнула.
— Четыре разных мира в одном лагере. У каждого — свои понятия о чести, о воле, о присяге. Неудивительно, что они не смогли удержать Москву.
Георгий усмехнулся без веселья.
— Ещё бы. Тут же и Пашков был, который в итоге ушёл к Шуйскому. А Болотников, понимая, что земля уходит из под ног, посылает Ивана Заруцкого искать «царя Дмитрия». Как будто одного самозванца мало — надо ещё одного.
На экране снова сменился слой: теперь это была Тула, окружённая плотным кольцом царских полков. Над рекой Упой медленно поднималась вода — Шуйский приказал перекрыть течение. Полупрозрачные цифры показывали рост уровня воды день за днём.
— Вот оно, самое горькое, — тихо сказал Георгий. — Июнь 1607 го: поражение под Каширой. Октябрь: сдача Тулы после затопления. Казаки, которые стояли насмерть, в основном отпущены… кроме вожаков.
Лена сжала кулаки.
— И потом царь «забыл» про свои обещания. Лжепётр повешен в январе 1608 го, Болотников ослеплён и утоплен в марте. Для казаков это не просто жестокость — это урок: московское слово ничего не стоит, если ты не из их круга.
Визуализатор моргнул, и сцена сменилась: Тушинский лагерь. Палатки, знамёна, всадники, пехота. Толпа двигалась, как живое море. Поверх кадра всплывали цифры: «апрель 1608 — 18 000 воинов, треть — казаки», «лето 1609 — 100 000, из них около 45 000 — казаки».
— Дальше ещё сложнее, — продолжил Георгий. — Лжедмитрий II. Иван Заруцкий — тот самый, кого Болотников посылал искать «царя», теперь ставит на нового самозванца. К апрелю 1608 го у них уже восемнадцать тысяч, треть — казаки. А к лету 1609 го — сто тысяч, из них почти половина — казаки.
Лена покачала головой.
— Сто тысяч… И при этом они сами себя губят. Грабежи, насилие — люди, которые сначала надеялись на «справедливого царя», теперь боятся тушинцев больше, чем царских воевод.
На экране вспыхнула новая схема: три слоя. Первый — «войска тушинцев», второй — «местное население», третий — «маршруты грабежей». Красные линии тянулись от лагеря к сёлам, перекрывая хлебные пути.
— Раскол неизбежен, — сказал Георгий. — Кто то идёт за Заруцким, кто то к полякам, кто то просто уходит домой. Казачество не монолит — оно как река: течёт туда, где сейчас сильнее течение.
Лена вдруг резко выпрямилась.
— Жор, а Болотников… Он ведь не казак. Кто он вообще?
Георгий вздохнул, потянулся к брошюре, но не открыл её — вместо этого снова коснулся экрана. Перед ними появилась условная схема: три колонки. Первая — «бояре» (Телятевский, Шаховской), вторая — «казаки» (разные войска), третья — «прочие» (крестьяне, служилые). Рядом всплыли короткие справки: «Телятевский — потомок Рюриковичей, не мог претендовать на престол», «Болотников — служилый человек князя Телятевского, имел военную выучку», «крестьяне в войске — не крепостные в современном смысле, а зависимые по службе и тяглу».
Лена всмотрелась в схему, будто пытаясь прочесть между строк не сухие факты, а судьбы.
— Получается, в этом войске не было единства даже в самом понятии «свой». Боярин, служилый, казак, беглый — каждый шёл за своим.
Георгий мягко кивнул.
— Именно. И в этой раздробленности — вся трагедия Смуты. Каждый искал свою правду, а в итоге рушилась общая.

— Вот в чём путаница, — начал он. — В учебниках пишут «крестьянская война», но крепостного права как системы тогда ещё не было. Да и сама логика не сходится: в Европе как раз вооружённые отряды профессионалов рыцарей громили слабо вооружённые и плохо обученные крестьянские толпы. А тут — совсем другая картина. Армия Болотникова — это не толпа, а строй, выучка, дисциплина. Он почти дошёл до Москвы. И за ним стояли знатные люди — Рюриковичи, которым самим на престол нельзя, но можно поставить «своего» царя. А Болотников, скорее всего, был военным слугой Телятевского. Причём его бывший барин в этой армии у него в подчинении ходит. Он знал строй, умел командовать, это был профессионал.
Лена прищурилась, вглядываясь в схему, будто пыталась прочесть в сухих линиях не тактику, а судьбы.
— То есть он не вождь бунта, а воевода у мятежных бояр. А казаки — его главная сила. И когда Пашков уходит к Шуйскому, это не просто измена. Это трещина в самом фундаменте.
— Точно, — кивнул Георгий. — И эта трещина растёт. Под Каширой они проигрывают. Тулу топят. А дальше — казни, несмотря на обещания. И вот тут казаки всё понимают: в этой игре нет чести.
Экран снова изменился: теперь на нём были запорожские струги — стремительные, хищные. Волны били в борта, над водой кружились чайки, и в этом крике птиц слышался какой то горький, бесприютный голос эпохи. Поверх изображения всплывали короткие цитаты: «Эварницкий: время потрясений было желанно для казацкого сословия, искавшего везде добычи и военной славы», «Сигизмунд III запрещал жестокости, но они не щадили побеждённых».
— А теперь запорожцы, — Лена провела ладонью по воздуху, будто хотела схватить картинку и удержать её перед собой. — Они ведь шли не только за верой. Эварницкий прямо пишет: для них смута — шанс на славу и добычу.
Георгий кивнул:
— Да, и ещё — на награду. Если Лжедмитрий победит, можно будет выторговать себе льготы, земли, признание. Но при этом они чужие для местных. Их жестокость, их обычаи, их язык — всё это отталкивает. Даже когда они защищают православие, народ их боится.
Лена помолчала, глядя, как на экране запорожцы высаживаются на берег, как мелькают сабли, как бегут жители местечек.
— Получается, они и часть Смуты, и чужая сила внутри неё. И после 1613 года, когда выберут Михаила Романова, эта память о жестокости никуда не денется. Москва будет долго думать, прежде чем снова договариваться с казаками.
Георгий выключил визуализатор. Экран погас, и в комнате стало темнее, будто вместе с картинкой ушла и сама эпоха. Тишина сделалась плотной, ощутимой.
— Знаешь, — тихо произнёс он, — самое страшное в Смуте не то, что все друг против друга. А то, что каждый считал себя правым. Бояре — потому что спасали род. Казаки — потому что защищали волю. Крестьяне — потому что искали «настоящего» царя. А в итоге страна тонула в крови, и никто не хотел услышать другого.
Лена подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За стеклом город жил своей обычной жизнью: фары машин чертили полосы света, где то далеко гудел поезд. Этот спокойный, привычный шум казался почти кощунственным рядом с тем, что они только что видели.
— Значит, наша история не про героев и злодеев. Она про то, как легко правда становится оружием. И про то, что даже те, кто стоит за правое дело, могут стать причиной беды, если забывают про милосердие.
Георгий встал рядом.
— И про казаков тоже. Не про идеальных защитников и не про беззаконных разбойников. А про людей, которые пытались удержать хоть что то в этом рушащемся мире. И часто ошибались.
Они стояли у окна, слушая тишину, в которой теперь слышались не только удары собственного сердца, но и далёкие голоса той эпохи — голоса, которые просили понять их, а не судить.
Визуализатор мягко сменил сцену: вместо казачьего круга на экране возникла стремительная лавина всадников — лёгкая кавалерия неслась по заснеженному полю, плащи развевались, сабли сверкали. Над строем вспыхнула надпись: «Лисовчики. 1608–1616».
Лена подалась вперёд, вглядываясь в детали.
— Это не казаки… но очень похоже. Будто зеркало, только кривое.
Георгий кивнул, тронул сенсор — и картинка замедлилась, застыла в одном мгновении: всадники на полном скаку, лица жёсткие, без лишних эмоций.
— Да. Это лисовчики. Польская версия казачества — если можно так сказать. Не по вере, не по духу, а по тактике и по законам жизни.
Лена нахмурилась.
— Ты говоришь «польская версия»… А в статье написано, что там были и черкасы, и даже донские казаки. Как так вышло?
Георгий коснулся экрана, и поверх сцены всплыли короткие справки: «Александр Юзеф Лисовский — лишён дворянства за преступления, авантюрист, блестящий командир», «Лисовчики не получали жалованья — жили грабежом», «В составе — польские и литовские шляхтичи, черкасы, украинские, донские и тульские казаки».
— Вот в чём дело, — пояснил Георгий. — Для многих это был способ выжить. Представь: шляхтич месяцами не получает жалованья в регулярной армии. А тут — чем лучше воюешь, тем больше добычи. Для казаков и черкас это тоже была возможность: не подчиняться ни царю, ни Войску Донскому, ни польским властям — а жить по своим правилам.
На экране появился новый слой: схема «круга» лисовчиков. В центре — командир, вокруг — ротмистры, судьи, знаменосец.
— Видишь? У них был свой «круг», почти как у казаков. Свои законы, свои судьи. Наказывали в основном штрафом — и это было самое страшное: лишить человека добычи. Всё строилось на том, что каждый зарабатывает сам.
Лена покачала головой:
— То есть это не армия. Это… банда с военной дисциплиной.
— Почти, — согласился Георгий. — Но нельзя отрицать их навыки. Они были отличными разведчиками и диверсантами. Передвигались налегке — никаких повозок, весь скарб на коне. За счёт этого — огромная скорость и внезапность. Могли ударить, разграбить и исчезнуть раньше, чем подойдёт подмога.
Картинка снова изменилась: теперь это был ночной налёт. Тёмные силуэты всадников, вспышки огня, бегущие люди. Поверх кадра — короткие подписи: «Рейд на русские земли», «Тактика внезапного удара», «Отступление малыми группами».
— И они поддерживали Лжедмитрия II, — тихо сказала Лена.
— Да, — подтвердил Георгий. — Лисовский активно участвовал в тушинском лагере. Для него это была не борьба за «истинного царя», а возможность безнаказанно грабить под видом войны «за родину». И надо отдать ему должное — воевать он умел. Когда Лисовский умер в 1616 году, его дело продолжили Чаплинский, Роговский, Клецковский. Даже ушли в Трансильванию — сражаться против протестантов. И везде — одна и та же жестокость, одна и та же тактика.
Лена провела ладонью по воздуху, будто хотела стереть эту сцену.
— Получается, «польско литовские казаки» — это не про веру, не про волю, не про защиту рубежей. Это про добычу и свободу от законов.
— Именно, — сказал Георгий. — Казаки, которых ты знаешь из своей работы, стояли на рубежах, охраняли землю, жили по кругу, где слово атамана — закон, но и голос каждого слышен. А лисовчики… у них тоже был круг, но смысл его был другой: делить добычу и наказывать тех, кто мешает её брать.
Визуализатор снова моргнул, и сцена сменилась: теперь это была карта с красными стрелками рейдов лисовчиков — они тянулись от западных рубежей вглубь русских земель, петляли, исчезали и появлялись снова.
— Знаешь, что самое страшное? — тихо произнесла Лена. — Что для многих в те годы граница между «защитником» и «разбойником» стала почти невидимой. Казак мог уйти в лисовчики, шляхтич мог назваться казаком, самозванец мог обещать всем сразу и ничего никому не дать.
Георгий выключил лишние слои, оставив только карту и одну метку: «Лисовский. 1616. Смерть».
— Да. И эта путаница стоила Руси очень дорого. Но именно на её фоне становится особенно ясно, что такое настоящее казачество — не как вольница без правил, а как служба, как долг, как круг, который держится не на добыче, а на ответственности друг перед другом.
Лена посмотрела на него, потом снова на экран.
— Значит, сравнивая их, мы не просто говорим о разных отрядах. Мы говорим о двух разных пониманиях свободы. Одна свобода — чтобы брать. Другая — чтобы защищать.
Георгий мягко коснулся сенсора, и карта исчезла. На тёмном фоне снова осталась одна деталь: рука Гермогена, поднятая для благословения. Спокойная, твёрдая, без пафоса.
— Именно так, — тихо сказал он. — И в этом — разница между хаосом Смуты и тем, что помогло Руси из него выйти.
Они посидели в тишине, слушая, как гудит визуализатор, будто перебирая в памяти все эти имена, все эти дороги, все эти обещания, которые кто то когда то давал и не сдержал.
— Ну что, — наконец произнесла Лена, — давай теперь про тех, кто не искал добычи. Про тех, кто собирал ополчение, стоял насмерть и возвращал порядок.
Георгий улыбнулся:
— Согласен. Пусть теперь будет про правду, а не про обман. Но до этого ещё шесть лет Смуты, а значит — новые герои и антигерои.
Он коснулся сенсора — на экране вспыхнули короткие метки без лишних сцен:
• Оборона монастырей (помимо Троице Сергиевой лавры): Кирилло Белозерский — выстоял в 1612–1613 гг.; Иосифо Волоколамский — держал рубеж против тушинцев; Соловецкий — удерживал север, не пуская врага вглубь страны.
• Первое ополчение (1611): Ляпунов, Заруцкий, Трубецкой; раскол между дворянами и казаками; убийство Ляпунова — точка невозврата.
• Второе ополчение (1611–1612): Минин — сбор средств, воля города; Пожарский — военное ядро; Ярославль как центр объединения; август 1612 — отбит прорыв Ходкевича; октябрь 1612 — Москва свободна.
• Земский собор 1613: Михаил Романов — попытка собрать страну заново.
Лена коротко кивнула, вчитываясь в сухие строки.
— Без прикрас. Только вехи. Так даже страшнее: видишь, сколько раз всё едва не рушилось.
Георгий приглушил яркость экрана, оставив лишь ровный свет.
— Да. И каждый из этих пунктов — чья то воля, чьё то «стою здесь, дальше не пойду».
— Эти эпизоды, — тихо сказала Лена, — мы потом разберём в отдельных рассказах.