Доцент Вольдемар и казус о добровольном отпуске

(из цикла «такое и не придумаешь»)

Пролог. О пользе запланированного отдыха
Три часа дня. Ординаторская кафедры. За окном майское солнце, которое в этом городе всегда пахло асфальтом, тополиным пухом и почему-то жареной картошкой, хотя ближайший ларёк с едой был в ста метрах. Доцент Вольдемар сидел за столом и дописывал историю болезни. Руки его, два верных хирургических биоробота, двигались с автоматизмом, позволявшим мозгу доцента думать о чём-то другом. Например, о том, что лето всё ближе, а у него — ни отпуска, ни планов, ни даже желания куда-то ехать.
— Тридцать лет, — сказал он в потолок. Потолок был старый, с пятном, похожим на карту Австралии. — Тридцать лет я беру отпуск в сентябре. Потому что в сентябре пациентов меньше. Потому что в сентябре очередь на квоту короче. И потому что в сентябре Зульфиочка вяжет на веранде, а не в ординаторской, и я могу спокойно работать.
Потолок, как обычно, промолчал. Австралия была пятном, а не оракулом.
Зульфиочка сидела в углу и перебирала нитки. На этот раз она вязала что-то маленькое и розовое. Возможно, шапочку для новорождённого. Возможно, чехол для градусника.
— Доктор, — сказала она, не поднимая глаз. — А вы не хотите в июне на море? Говорят, сейчас на большой воде очень хорошо. И цены ещё не подняли.
— Зульфиочка, — ответил Вольдемар тоном, каким говорят «нет, я не буду есть эту кашу», когда каша уже стоит на столе и мама смотрит, — море — это вода. Вода — это H2O. Я предпочитаю H2O в виде чая. И в сентябре.
— А в сентябре уже холодно, — заметила Зульфиочка.
— Холодно — это хорошо, — парировал доцент. — Холодно — значит, меньше народу. Меньше народу — значит, меньше очередей. Меньше очередей — значит, больше времени на сон. А больше времени на сон — это единственный отпуск, который мне нужен.
Зульфиочка покачала головой, но промолчала. Она знала доцента двадцать лет и знала, что спорить с ним о режиме работы — всё равно что доказывать аневризме, что она не должна лопаться. Бесполезно и опасно для здоровья.
В этот момент дверь ординаторской открылась, и на пороге появилась медсестра с пачкой бумаг в руках. Лицо у неё было такое, будто она несла не бумаги, а бомбу с часовым механизмом.
— Доцент Вольдемар, — сказала она дрожащим голосом. — Вам... вам приказ. Из управления. Срочный. Подписан лично.
Вольдемар взял бумагу. Посмотрел на неё. И почувствовал, как где-то в левом полушарии, в том самом месте, где обычно рождается профессиональное спокойствие, зашевелилось что-то тёплое и злое.
— Спасибо, — сказал он. — Вы свободны.
Медсестра вылетела из ординаторской с такой скоростью, будто за ней гнался сам Гиппократ, разгневанный неправильно оформленной историей болезни.

Глава первая. Добровольно-принудительное лето
Вольдемар прочитал приказ трижды. Сначала быстро, потом медленно, потом с остановками на каждом абзаце. Приказ назывался так: «О рекомендации сотрудникам кафедры использовать ежегодные оплачиваемые отпуска в летний период с целью оптимизации образовательного процесса и повышения психоэмоционального тонуса коллектива».
Дальше шло три страницы текста, из которых Вольдемар запомнил две ключевые фразы.
Пункт 2.1: «В период с 1 июня по 31 августа всем сотрудникам кафедры рекомендуется взять очередной оплачиваемый отпуск продолжительностью не менее 14 календарных дней».
Пункт 4.7: «Несоблюдение настоящей рекомендации может быть расценено как отсутствие надлежащего внимания к внутреннему корпоративному климату и учитываться при оценке KPI за отчётный период».
И внизу, мелким шрифтом, но с особенной наглостью: «Настоящий документ имеет рекомендательный характер и не является принудительным».
Вольдемар отложил бумагу и посмотрел на Зульфиочку.
— Зульфиочка, — сказал он голосом человека, который пытается сохранить спокойствие, но у которого внутри уже закипает чайник, — вы видите в этом приказе слово «рекомендуется»?
— Вижу, — сказала Зульфиочка, не отрываясь от вязания.
— А слово «добровольно»?
— Тоже вижу.
— А слово «KPI»?
— И это вижу, доктор.
— Зульфиочка, — медленно произнёс Вольдемар, — вы знаете, что когда у нас пишут «рекомендуется», это значит «обязательно». Когда пишут «добровольно» — это значит «принудительно». А когда пишут «рекомендательный характер» — это значит «подпиши, или мы тебя уволим». У нас так всегда. Это не ново.
— Я знаю, доктор.
— Тогда объясните мне, — Вольдемар встал и начал ходить по ординаторской. Траектория его движения была хаотичной, потому что он не проходил тренинг по эффективному перемещению, — объясните мне, как я должен взять отпуск в июне, если у меня плановая операция у пациентки с менингиомой, которую я готовил три месяца. Как я должен взять отпуск в июле, если у меня на этот месяц записаны две сложные краниотомии? Как я должен взять отпуск в августе, если я ещё не закончил писать статью для журнала, а редакция ждёт её к сентябрю?
— Доктор, — тихо сказала Зульфиочка. — Я понимаю. Но они же хотят как лучше.
— Лучше, — повторил Вольдемар и остановился. — Они хотят как лучше. И ради этого они готовы сделать хуже. Потому что если я уйду в отпуск в июне, пациентка не получит операцию вовремя и придёт через три месяца с уже неоперабельной опухолью. Если я уйду в отпуск в июле, мои резиденты останутся без наставника и будут учиться по учебникам. А если я уйду в отпуск в августе, моя статья не выйдет, и я потеряю грант.
Он снова сел за стол. Провёл рукой по лицу.
— Зульфиочка, — сказал он уже спокойнее. — Вы знаете, что я никогда не беру отпуск летом? За тридцать лет. Ни разу. Летом — самый пик. Летом — экзамены у резидентов, летом — больше всего несчастных случаев, летом — самое тёплое время для черепно-мозговых травм. Если я уйду, кто будет оперировать? Студенты? Или тот и.о. зав.каф, который считает, что улыбка лечит лучше скальпеля?
Зульфиочка отложила вязание и посмотрела на доцента. В её глазах была та особенная смесь доброты и житейской мудрости, которая возникает после тридцати лет работы в нейрохирургии.
— Доктор, — сказала она, — я понимаю ваше возмущение. Но, может быть, вы просто подадите заявление о переносе отпуска? Напишете, что у вас производственная необходимость. И всё.
— Заявление, — усмехнулся Вольдемар. — Они сказали «рекомендуется». Значит, если я напишу заявление, они его не подпишут. Или подпишут, но поставят мне минус в KPI. Или вообще скажут, что я не командный игрок. Я слишком стар, Зульфиочка. Я помню времена, когда больничный давали по болезни, а отпуск — по желанию. А теперь всё наоборот. Больничный — по желанию начальника, отпуск — по приказу канцелярии.
Он замолчал. Посмотрел в окно. Майское солнце светило ярко, и в его свете даже больничный двор казался почти красивым.
— Знаете, — сказал он вдруг, — у меня вчера был пациент. Молодой парень, двадцать два года. Субдуральная гематома. Я оперировал его четыре часа. Он очнулся и спросил: «Доктор, я смогу играть на гитаре?». Я сказал: «Если будешь выполнять все мои рекомендации». Он улыбнулся. Не по эталону № 47/У. Просто улыбнулся. И я подумал: вот ради чего я работаю. А не ради того, чтобы подписывать приказы о том, когда мне отдыхать.
Вольдемар снова взял в руки приказ. Посмотрел на него. И вдруг почувствовал знакомую дрожь в пальцах. Ту самую, которая возникала перед сложной операцией, когда нужно было принять решение.
— Зульфиочка, — сказал он. — А что, если я напишу письмо?
— Какое письмо, доктор?
— Письмо в управление. С обоснованием. Что летний отпуск для врачей нейрохирургии — это не просто рекомендация, а вредная рекомендация. Что у нас есть график операций, который составляется за полгода вперёд. Что пациенты не могут ждать сентября. Что KPI, простите за выражение, — это не количество дней отпуска, а количество спасённых жизней. И что я не против отдыха. Я за отдых. Но в правильное время.
Зульфиочка задумалась. Она перебирала нитки, и её спицы мелькали с той же точностью, с какой Вольдемар когда-то накладывал швы на твёрдую мозговую оболочку.
— Доктор, — сказала она наконец, — вы думаете, они прочитают?
— Не знаю, — честно ответил Вольдемар. — Но если не прочитают, я отправлю ещё одно. И ещё. И буду отправлять до тех пор, пока не получу ответ. Потому что я не могу молчать. Не могу, когда кто-то в кабинете с кондиционером решает, когда мне отдыхать, не зная, как выглядит операционная.
Он сел за компьютер. Открыл текстовый редактор. И начал печатать.

Глава вторая. Письмо, которое никто не хотел писать
Письмо Вольдемар писал целый день. Он начинал с официальных формулировок, потом сбивался на эмоции, потом возвращался к официальным формулировкам и зачёркивал. В итоге у него получилось то, что он назвал «обоснованием профессиональной необходимости».
Текст письма выглядел так:

«Уважаемое руководство!
В ответ на приказ № ... от ... о рекомендации сотрудникам кафедры использовать ежегодный оплачиваемый отпуск в летний период хочу предоставить следующие обоснованные возражения.
1. График оперативных вмешательств кафедры составляется на полгода вперёд на основании плановой госпитализации пациентов. Перенос отпуска в летний период приведёт к нарушению этого графика и, как следствие, к увеличению сроков ожидания операций. Пациенты с онкологическими заболеваниями головного мозга не могут ждать до сентября. Прогрессирование опухоли за три месяца может сделать операцию невозможной. Настоятельно прошу учесть этот фактор, как первостепенный.
2. Летний период традиционно характеризуется ростом числа несчастных случаев, в том числе с черепно-мозговыми травмами. Отсутствие ведущих специалистов кафедры в этот период может привести к тому, что экстренные пациенты будут оперироваться сотрудниками с меньшим опытом. Это повышает риск неблагоприятных исходов. Я не хочу, чтобы моя пациентка или мой пациент стал статистикой.
3. Мной запланировано завершение научной работы к сентябрю. Научная работа — это, как вы знаете, гранты. Гранты — это ремонт оборудования. Ремонт оборудования — это улучшение качества диагностики. Ухудшение качества диагностики — это рост ошибок. Ошибки — это смерть. Я не хочу смерти.
4. Я не против отдыхать. Я за отдых. Но в сентябре. Сентябрь — это традиционно более спокойное время для нашего отделения. Меньше госпитализаций. Меньше травм. Больше времени для восстановления. Я работаю в этой системе тридцать лет и знаю её ритм. Этот ритм не подчиняется приказам. Он подчиняется законам природы и медицины.
На основании вышеизложенного прошу:
— признать приказ № ... не подлежащим исполнению для сотрудников кафедры нейрохирургии в связи с производственной необходимостью;
— либо предоставить мне письменное разрешение на перенос отпуска на сентябрь с сохранением всех показателей KPI;
— либо в случае отказа — предоставить письменное обоснование отказа с указанием конкретных норм законодательства, позволяющих обязать сотрудника взять отпуск в определённый период против его воли.

С уважением,
доцент Вольдемар

Вольдемар перечитал письмо. Ему казалось, что оно слишком длинное. Слишком эмоциональное. Слишком личное. Но он ничего не зачеркнул. Он нажал «отправить» и почувствовал, как с его плеч упал груз.
— Отправил? — спросила Зульфиочка, заглядывая в экран.
— Отправил, — сказал Вольдемар. — Теперь будем ждать.
— А если не ответят?
— Ответят, — уверенно сказал Вольдемар. — Они всегда отвечают. Только не тем, чего ожидаешь.
Он вышел из ординаторской и направился в операционную. У него была плановая операция. Пациентка с менингиомой. И он знал: пока он оперирует, письмо уже летит по электронным каналам, минуя десятки канцелярий, согласований и подписей. И оно вызовет реакцию. Какую — он не знал. Но точно не ту, которую хотел бы видеть.

Глава третья. Ответ, который никто не ожидал
Через три дня, в пятницу, в 16:47, на почту Вольдемара пришло письмо. Тема письма была: «Re: Обоснование производственной необходимости переноса отпуска».
Вольдемар открыл его, ожидая увидеть формальный отказ, подписанный кем-то из управления. Или, в лучшем случае, развёрнутое объяснение, почему его просьба не может быть удовлетворена. Но вместо этого он увидел три коротких абзаца, от которых у него на секунду перехватило дыхание.

«Уважаемый доцент Вольдемар!
Приносим свои извинения за доставленные неудобства. В результате технической ошибки в канцелярии управления при формировании рассылки приказа № ... от ... была допущена замена шаблона. Вместо рекомендации о летнем отпуске, которая касалась сотрудников административного отдела, ошибочно был разослан документ с изменённой шапкой и адресатами.
Данный документ не имеет силы для сотрудников клинических кафедр. Ваше письмо принято к сведению. Никаких изменений в график отпусков сотрудников кафедры нейрохирургии не вносится. Вы можете продолжать работать в привычном режиме. За дополнительной информацией обращаться к куратору отдела кадров.
С уважением,
Управление по работе с персоналом».

Вольдемар перечитал письмо трижды. Он не мог поверить своим глазам. Ошибка канцелярии. Шаблон. Не та шапка. Никаких изменений. Привычный режим.
Он откинулся на спинку стула и тихо рассмеялся. Не зло. Не победно. Просто устало и облегчённо.
— Зульфиочка, — позвал он.
Зульфиочка, которая в этот момент заваривала чай в углу, обернулась.
— Да, доктор?
— Они ответили. — Он повернул к ней экран монитора. — Они сказали, что это была ошибка канцелярии.
Зульфиочка подошла ближе. Прочитала письмо. И покачала головой.
— Ошибка канцелярии, — повторила она. — Значит, приказ подписали не глядя. Разослали не туда. А потом извинились. И всё.
— Именно, — сказал Вольдемар. — Получается, я три дня писал обоснование, переживал, думал, что делать, — а ответ лежал в корзине отдела кадров. И просто ждал, когда кто-то заметит, что шапка не та.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на майский двор. Тополиный пух кружился в воздухе, как маленькие нейроны, танцующие вальс перед операцией. Было тепло. Было спокойно.
— Зульфиочка, — сказал он, — вы знаете, что я понял?
— Что, доктор?
— Я понял, что система — она не злая. Она просто нелепая. Она ошибается, пересылает не те документы, подписывает не те приказы. И когда ты пишешь ей обоснованное письмо, она отвечает: «ой, извините, ошибка». И ты стоишь, смотришь на эту ошибку и понимаешь: ты тратишь время на борьбу с призраками. А настоящая жизнь — она здесь. В операционной. В пациентах. В тех, кто ждёт твоей помощи.
Он повернулся к Зульфиочке. В его глазах была та усталая ирония, которая была его визитной карточкой.
— Знаете, что я хочу сделать?
— Что, доктор?
— Я хочу распечатать это письмо. И повесить его на стену. Рядом с расписанием операций. Чтобы каждый раз, когда приходит новый приказ, я смотрел на него и вспоминал, что половина этих бумаг — просто ошибки канцелярии.
Зульфиочка улыбнулась. Не по эталону № 47/У. А своей обычной, живой улыбкой, которая появлялась на её лице, когда она видела, что доцент снова нашёл повод для оптимизма.
— Я вам его заламинирую, — сказала она. — Чтобы не выцвело.
— Спасибо, — сказал Вольдемар.
Он посмотрел на часы. Через сорок минут у него была операция. Пациентка, та самая, с менингиомой. Она ждала его. И он знал: это важнее любых приказов.

Эпилог. Устойчивость к ошибкам
В понедельник утром письмо о «технической ошибке» было распечатано и заламинировано. Оно висело на стене ординаторской, рядом с расписанием операций и графиком дежурств. Каждый раз, когда Вольдемар проходил мимо, он останавливался на секунду, смотрел на него и тихо улыбался.
— Это мой талисман, — объяснил он резидентам, которые иногда спрашивали, зачем на стене висит письмо об ошибке канцелярии. — Это напоминание о том, что любая проблема, которая кажется большой, может оказаться просто чужой ошибкой. И не всегда нужно бороться. Иногда нужно просто подождать, и система сама себя исправит.
Резиденты кивали, но Вольдемар знал: они не поймут. Пока не поймут. Они ещё слишком молоды. Они ещё верят, что каждый приказ имеет смысл. Они узнают правду позже, когда увидят, как бумаги рождаются и умирают в недрах канцелярии. Когда узнают, что слова «рекомендуется» и «добровольно» — это просто слова, а система ошибается так же часто, как и они сами.
— Зульфиочка, — сказал Вольдемар, когда в пятницу, ровно через неделю после получения письма, он заходил в ординаторскую после операции.
— Да, доктор?
— Вы помните, как я писал то письмо? Как я переживал, что не получу ответа?
— Помню, — сказала Зульфиочка. — Вы даже не пили чай два дня.
— Да, — усмехнулся Вольдемар. — Два дня я не пил чай. Два дня я думал, что мир рухнет. А оказалось, что мир не рухнул. Он просто отправил не ту шапку.
Он подошёл к столу, сел и посмотрел на заламинированное письмо на стене.
— Знаете, — сказал он, — это уже становится традицией. Каждое лето у нас появляется какой-то приказ. Каждое лето я пишу обоснование. И каждое лето оказывается, что это ошибка. Может быть, это не ошибка, а система тестирует нас? Проверяет, насколько мы терпеливы? Насколько мы готовы бороться за своё право работать?
— Может быть, — сказала Зульфиочка. — А может быть, просто у них там, в канцелярии, тоже лето. И они тоже хотят отдыхать. И от этого делают ошибки.
Вольдемар посмотрел на неё. Посмотрел на её спицы, которые снова мелькали в руках. И вдруг понял, что она права.
— Знаете, Зульфиочка, — сказал он, — вы случайно, как философ. Вы смотрите на мир проще, чем я. Я пытаюсь бороться, доказывать, объяснять. А вы просто принимаете это как данность. И вяжете. И это, наверное, и есть та самая стрессоустойчивость, которой меня учили на тренинге.
— Я не философ, доктор, — скромно сказала Зульфиочка. — Я просто вяжу. И знаю, что всё проходит. И приказы проходят. И ошибки проходят. А жизнь остаётся.
Вольдемар кивнул. Он снова посмотрел на письмо на стене. На его заламинированную поверхность, отражающую свет лампы.
— Да, — сказал он. — Жизнь остаётся. И операционная. И пациенты. И наш старый чайник, который мы кипятим по десять раз на дню. И эти бумаги — они не главное. Главное — то, что мы делаем, когда они кончаются.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на вечерний город. Июньское солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый цвет. Где-то внизу, на больничном дворе, гуляли пациенты, в окнах соседних корпусов горел свет.
И Вольдемар подумал о том, что через два дня у него будет ещё одна операция. Ещё один пациент. Ещё одна жизнь, которую он попытается спасти. И это было важнее всех приказов на свете.
Он закрыл окно, повернулся к Зульфиочке и сказал:
— Завтра выходной. Я посплю. А послезавтра — операция. Всё как обычно.
И это «всё как обычно» прозвучало в его устах как самая лучшая новость за последнюю неделю.

Конец эпизода


Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любое сходство с реально существующими или существовавшими людьми, организациями либо событиями является случайным.