Зелёная тетрадь N22. 1

Часть двадцать вторая
Перелом

Прошло 4 года.
Серёжа окончил художественную школу на Кропоткинской, и от неё остался запах масляной краски, прилипший к его брюкам, и лёгкое пренебрежение к «дилетантам». Затем были подготовительные курсы при Строгановке — уже серьёзнее, строже, с настоящим, взрослым трепетом перед словом «академия». Он брал частные уроки у её преподавателя, и по воскресеньям квартира наполнялась запахом разбавителя и тишиной сосредоточенного труда, нарушаемой только скрипом угля по крупнозернистой бумаге. По вечерам, чтобы подтянуть русский для экзаменов, он ходил к преподавателю из Института русского языка, и в его тетрадях, рядом с набросками гипсовой головы, появлялись строгие столбики словарных слов.

Михаил, разглядывая эскизы сына, не хвалил вслух. Он молча водил пальцем над листом, как бы ощупывая невидимый рельеф.
— Смотри, — говорил он Регине, показывая на едва намеченный фон пейзажа. — Видишь, как воздух здесь? Он не пустой. Он объёмный. И цвет... — Михаил замолкал, и в его обычно озабоченных глазах вспыхивала редкая, чистая гордость. — У него природное чувство цвета. Самородок.

Регина, слушая, вспоминала другое. Не строгие академические студии, а далёкий, домашний хаос творчества.
— Миша, достань с верхней полки шкафа на лоджии три папки. Это рисунки Серёжи, с годика. Я их сохранила.
Михаил говорил о «природном чувстве», Регина молча кивала. Она-то знала, что природа эта проявилась не в Строгановке. Она шумела в их комнате 17 лет назад, в шелесте падающих на пол бумажных листьев.
— Серёжа, мне дали профсоюзную путёвку в санаторий под Москвой. Там проведём твои зимние каникулы.
Их встретила тишина — не пустая, а густая, звенящая, наполненная слышимым биением собственного сердца. Воздух, пахнущий хвоей и инеем, обжигал лёгкие. Лес казался заколдованным царством: под лучами низкого зимнего солнца снег на ветвях голубел, переливался сиреневым, а в тени уходил в глубокую, бархатную синеву.  Ветки ёлок, сгибаясь под нарядом, скрипели еле слышно, будто перешёптывались. Где-то далеко сорвалась снежная шапка и упала с глухим «пуфом», отдающимся в тишине эхом. Вся эта красота была холодной, отстранённой и немного пугающей в своём совершенстве — как прекрасная, но бездушная картина. Их поселили в номер: комната на две кровати прихожая и ванная комната. В санатории был бассейн — длиной 12,5 метров, выложенный холодной голубой плиткой. Несколько взмахов руками, резких, рассекающих воду, — и Регина оказывалась на другом конце. Касаться ногами шершавого дна ей не хотелось. Она разворачивалась и плыла обратно, выстраивая короткий, отмеренный ритм: взмах, вдох, тишина. В эти минуты она была нигде: ни в прошлом, ни в будущем, лишь в синеве между двумя бортиками. Это был её способ расслабления и ни о чём не думать.