Менгштрассе. 52

В тот год летом особенно уродились розы. Марта
очень ими гордилась — как гордилась своими детьми.
Их у неё было двое: девочка Лотта и мальчик Фритц.
Дети были рослые, розовощёкие, белобрысые, с
волосами светлыми, как солома.
Марта без устали целый день хлопотала по дому:
стирала и гладила бельё, молола кофе, квасила
капусту, пекла хлеб, мыла и скребла кастрюли.
Даже терла щёткой булыжники перед домом.
Семья жила на улице на окраине Любека, в домике,
увитом розами.
Муж Марты работал в паровозном депо.
Городок был тихий, по-немецки добропорядочный.
Когда на маленькой кирхе бил колокол, Марта, взяв
корзину, шла на базар, в лавку, а потом к подруге
своей — жене аптекаря.
Как-то за несколько лет до этого, в году 34, в
соседний дом из красного кирпича по адресу
Менгштрассе, 52 вселилась семья: супружеская пара и
двое детей — девочка и мальчик, подростки.
— Jude, — сказал муж.
Муж Марты по природе своей был неразговорчивый:
после работы сидел в кухне, курил и стряхивал пепел
на каменный пол.
Марте было любопытно, и она сквозь кружевные
зановески через окно часто наблюдала за соседями.
Соседи вели себя замкнуто.
Мужчина, когда они встречались, вежливо поднимал
шляпу и отводил глаза. Женщина — маленькая,
щуплая — тихо кивала головой, но в разговоры не
вступала.
Одна только старшая девочка-школьница, которую
родители звали Ханна, видимо любимица отца, всегда
широко и приветливо улыбалась при встрече.
По субботам соседи шли куда-то всей семьёй.
На женщине было платье, каких Марта никогда не
видела: заношенное, но из тонкого шёлка,
двухцветное, с фестонами.
Соседка слегка прихрамывала.
Аптекарша, которая была в курсе всех дел в городе,
как-то сказала:
— Это она в Риге сшила. Эта ткань называлась креп-жоржет. У хромой мать — модистка, лучшая в Риге,
оттуда и платье…
Как-то неподалёку от дома Фритц, играя с детьми,
свалился с яблони и разбил в кровь колени.
Марта была в это время на заднем дворе и не слышала
его — колола дрова для плиты.
Сосед, выбежав из дома на его крик, взвалил на себя
тяжёлого мальчишку и принес его на руках, орущего,
к испуганной Марте.
Наступила осень.
Этим ноябрьским днём Марта была дома: по средам
она стирала.
Марта слышала на улице какой-то шум, видела группу
мужчин, потом другую — толпа постепенно росла.
Муж, когда она спросила, в чём дело, нехорошо, криво
так ухмыльнулся.
В этот день его раньше отпустили с работы.
Мимо дома проехал грузовик, в кузове — группа
пьяных, возбужденных парней, с палками и битами,
потом мотоцикл, другой, третий. Всё двигалось в
сторону главной площади.
В ноябре быстро темнело.
В городе, об этом она узнала потом, всю ночь
творилось что-то невообразимое:
в магазины, принадлежавшие евреям, полетели камни,
были разбиты все стёкла, начался открытый грабёж.
А полиция не вмешивалась.
Ворвались в синагогу, разбили всё, что могли, и,
говорят, взяли какие-то списки.
Не сожгли синагогу только потому, что эту землю
давно обещали магистрату.
Потом погром переметнулся на жилые районы.
Какого-то старика забили ногами.
Но когда подошли к дому мясника, он появился в
проёме двери с таким мясным топором, что побоялись
его и отступили.
— Говорят, что будут евреев сажать , — сказала
аптекарша - И выселять …
— У вашего соседа все стёкла в конторе побили, —
добавила она.
На следующий день Марта слышала, как сосед что-то
говорил в горестных тонах, но что именно — она не
могла разобрать. Женщина плакала, и тихо плакал
мальчик.
Прошёл месяц.
Марта видела, как в темноте под вечер подъехала
повозка, и незнакомые мужики в спешке погрузили
соседский сервант и стулья и увезли куда-то.
«Переезжают, что ли?»
Потом, выходя из кирхи, Марта столкнулась с
аптекаршей.
На ней было то самое платье — двухцветное, с
фестонами!
Только на соседке оно висело, а аптекарше явно было
мало, трещало по швам. Аптекарша сделала вид, что
не заметила Марту.
Вскоре Марта уехала в деревню: она каждую осень
навещала сестру и запасалась провизией.
А когда вернулась, соседей уже не было. Говорили,
что они ушли ночью на вокзал, с чемоданами, на
последний поезд.
Марта тайком от всех заглянула было в их окна, но
увидела только пустую комнату, выцветшие обои со
следами от картин и на подоконнике — старую
фотокарточку-рекламу.
На фотокарточке была изображена полная, в профиль,
дама с зонтиком и в шляпке.
Золотое тиснение гласило:
«Ателье мадам Фальк.
Парижские фасоны и шляпы.
Рига, 1910 год».
Послесловие:
Генрих Герберт Мекленбург родился в 1886 году,
работал в семейной фирме по оптовой торговле
бумагой в Любеке и жил по адресу Менгштрассе, 52.
Он был женат на Терезе Фальк (1893 года рождения ).
У супругов было двое детей — Ханна Мекленбург
(г.р.1922) и Герман Маркус Мекленбург (г.р.1927).
С усилением нацистских преследований, после
Kristallnacht в ноябре 1939 года, семья бежала в
Бельгию.
В октябре 1940 года отца арестовали как еврея и
депортировали во Францию, сначала в лагерь Сен-Сиприен, а затем в лагерь Гюрс на юге страны. Дата
его смерти 1 января 1941 года.
Его жена и дети позднее тоже были арестованы и
депортированы из Бельгии в концентрационный
лагерь Аушвиц-Биркенау, где были умерщвлены в
1942 году.
Ханне было 19, а ее брату всего 15 лет.

В память о семье у дома на Менгштрассе, 52 в Любеке
установлены «камни преткновения» (Stolpersteine) —
мемориальные таблички, посвящённые жертвам
нацизма. На них я и натолкнулась и, «приткнувшись
душой», написала этот рассказ.
Только в одной Германии насчитывается около 90
тысяч таких камней.

TA 6/2026