Неврюй

Въ лето 6760 отъ сотворенiя света прiиде Неврюй, поганый, съ дружиною своею темною на землю Володимерску. Пожегъ села, посады, торжища бездельны. Смрадъ и напасти, болезни прiидоша по земли храбрыхъ славенъ. Ужасъ лютый гнаше предъ ратью поганою, оставляя за собою пожарища, пепелъ да ряды раненыхъ и убiенныхъ.

Студена земля славенъ, Ратиборъ, светла и праведна. Множество въ лесахъ нашихъ зверя рыскучаго, а въ рекахъ, езерахъ — рыбы, чудищъ неведомыхъ. Множество вороговъ заплечныхъ у земли нашей матери. Гляди, Ратиборъ. Зриши курганы разны, бедою споены? То витязи рода нашего, славене; родичи. Туда гляди, Ратиборъ, посадска жонка Рогнеда перстомъ указала путь въ далекой степи. Вонъ курганъ великъ — дядьки твоего Теса. Троихъ степняковъ посече, да и самъ паде въ сечи той скаженной. Славны витязи словенския.

Шесть летъ минуло, Ратибору, съ той годины, и вновь лють степная въ врата наши стучится. Огнь и полымя возгорашася, слезы и кровь пролiяшася.

Стережися, Ратиборе. Ворогъ сторожемъ адовымъ ступаетъ, полонити люди православны, зоритъ храмы словенския.

Невруй, поганецъ, аспидъ кромешный, явися. Карачарово, Радонежъ, Любецъ — палилъ, буди онъ проклятъ.

Чуеши? — Ратибору вдругъ стихла Рогнеда, озираяся окрестъ, воздухъ вкушая. Земля гудетъ, ворогъ близко. Яко бесы — адовы слуги, яко лютое слово сказано, поганы явишася. Зашумели стрелы падучи, захрипели речи бесовския.

Едина от стрелъ въ руку Рогнеда паде, кровавую извлекши, Рогнеда возопи, бежа въ ближній лесъ: «Бежи, яко къ блату рати. Тамо узримся». Да мати съгласися, отрока поганыхъ уводя.

В Блатном овраге Ратиборъ рече матери.
Рогнеда бе не едина: съ нею бяху соседи, вкушающе съ ними въ близости. Жена дружинника Жадана и другъ Ратибора — Вячеславъ.

«Ой, Ратиборе, сыне мой любый!» — възревела Жадана, обагряя руку Рогнеде.

«Что делати будемъ, мати?» — рече Ратиборъ къ Рогнеде. И та, мало помолчавъ, отвеща, оправляя повязку: «Браниться».

В селе опушенномъ Татарскій розездъ стоитъ. Байдаръ ту — воевода. Иди тамо, Ратиборе, иди, сыну мой. Они поженутся по тебе. Заведи ихъ въ чёрну гать. Хотели земли нашея — пусть подохнутъ въ болоте.

Помнишь, Ратиборе, волчій байракъ, тамо, съ хованкой отца твоего? Лукъ тугой да стрелы калёны возьми.

«Понялъ, мати», — тихо отвеща Ратиборъ, уходя.

Вой-ветеръ вылъ до вопля, болотна выпь черна.

Лють бежала по земли словенской, аки волкъ хижий.

Въ дикомъ бору ползъ Ратиборъ, Татарскій загонъ выглядая: всё окрестъ было знамо и ведомо ему.

У пади древней стоялъ Байдаровъ отрядъ, главу разнося велику.

Близко подползъ Ратиборъ, крыяся въ траве. И егда узре два Татарина, отделившихся отъ полка, не утерпел, напрягъ лукъ и пусти стрелу калёну.

«Урусъ! Урусъ!» — кликаша татарове, на кони всходимъ.

Бежал Ратибор, хороняся, путь поганым къ Чёрной Пади указуя. Во низине, въ л;су дремучемъ, у Враньева камени узре виденіе — чудь пресветлую. Деву зре вельми красную; воздвиже лук свой и приближися, око вперив.

— Кто ты, девица? — вопросил, приближився.

— Лютава я, дщерь Чурилы;коваля. Пожегъ проклятый Байдаръ деревню нашу. Кого убилъ, кого въ полонъ взялъ. Азъ убегла.

Издалеча донесеся крик незнаемый. Возгуде лес, напружася, ворога почуяв. Татарове: «Байдаръ! Бежита за мною». Шепну Ратибор: «Камо бежати?» «В Чёрную Падь. Ну, тамо место погибельное. Исперва погибельное. Азъ брод знаю», — отвеща Ратиборъ, увлекая за собою.