Неврюй

Въ лето 6760 отъ сотворенія света пріиде Неврюй, поганый, съ дружиною своею темною на землю Володимерскую. Пожегъ села, посады, торжища бездельны. Смрадъ и напасти, болезни пріидоша по земли храбрыхъ славенъ. Ужасъ лютый гнаше предъ ратью поганою, оставляя за собою пожарища, пепелъ да ряды раненыхъ и убиенныхъ.
Студена земля славенъ, Ратиборъ, светла и праведна. Множество въ лесахъ нашихъ зверя рыскучаго, а въ рекахъ, езерахъ — рыбы, чудищъ неведомыхъ. Множество вороговъ заплечныхъ у земли нашей матери. Гляди, Ратиборъ. Зриши курганы разны, бедою споены? То витязи рода нашего, славене, родичи. Туда гляди, Ратиборъ: посадская жонка Рогнеда перстомъ указала путь въ далекой степи. Вонъ курганъ великъ — дядьки твоего Теса. Троихъ степняковъ посече, да и самъ паде въ сечи той скаженной. Славны витязи словенскія.
Шесть летъ минуло, Ратибору, съ той годины, и вновь лють степная въ врата наши стучится. Огнь и полымя возгорашася, слезы и кровь проліяшася.
Стережися, Ратиборе. Ворогъ сторожемъ адовымъ ступаетъ, полонити люди православныя, зоритъ храмы словенскія. Невруй, поганецъ, аспидъ кромешный, явися. Карачарово, Радонежъ, Любецъ — палилъ, буди онъ проклятъ.
— Чуеши? — Ратибору вдругъ стихла Рогнеда, озираяся окрестъ, воздухъ вкушая. — Земля гудетъ, ворогъ близко. Яко бесы — адовы слуги, яко лютое слово сказано, поганы явишася. Зашумели стрелы падучи, захрипели речи бесовскія.
Едина отъ стрелъ въ руку Рогнеде паде. Кровавую извлекши, Рогнеда возопи и бежа въ ближній лесъ: «Бежи, яко къ блату рати. Тамо узримся». Да мати съгласися, отрока поганыхъ уводя.
Въ Блатномъ овраге Ратиборъ рече матери. Рогнеда бе не едина: съ нею бяху соседи, вкушающе съ ними въ близости. Жена дружинника Жадана и другъ Ратибора — Вячеславъ.
«Ой, Ратиборе, сыне мой любый!» — възревела Жадана, обагряя руку Рогнеде.
«Что делати будемъ, мати?» — рече Ратиборъ къ Рогнеде. И та, мало помолчавъ, отвеща, оправляя повязку: «Браниться».
Въ селе опушенномъ Татарскій розездъ стоитъ. Олабуга ту — воевода. Иди тамо, Ратиборе, иди, сыну мой. Они поженутся по тебе. Заведи ихъ въ чёрну гать. Хотели земли нашея — пусть подохнутъ въ болоте.
Помнишь, Ратиборе, волчій байракъ, тамо, съ хованкой отца твоего? Лукъ тугой да стрелы калёны возьми.
«Понялъ, мати», — тихо отвеща Ратиборъ, уходя.
Вой-ветеръ вылъ до вопля, болотна выпь черна. Лють бежала по земли словенской, аки волкъ хижий.
Въ дикомъ бору ползъ Ратиборъ, Татарскій загонъ выглядая: всё окрестъ было знамо и ведомо ему. У пади древней стоялъ Олабуги проклятого отрядъ, главу разнося велику.
Близко подползъ Ратиборъ, крыяся въ траве. И егда узре два Татарина, отделившихся отъ полка, не утерпелъ, напрягъ лукъ и пусти стрелу калёну.
«Урусъ! Урусъ!» — кликаша татарове, на кони всходимъ.
Бежалъ Ратиборъ, хороняся, путь поганымъ къ Чёрной Пади указуя. Во низине, въ лесу дремучемъ, у Враньева камени узре; виденіе — чудь пресветлую: деву зре вельми красную. Воздвиже лукъ свой и приближися, око вперивъ.
— Кто ты, девица? — вопросилъ, приближився.
— Лютава я, дщерь Чурилы;коваля. Пожегъ проклятый Алабуга деревню нашу. Кого убилъ, кого въ полонъ взялъ. Азъ убегла.
Издалеча донесеся крикъ незнаемый. Возгуде лесъ, напружася, ворога почуявъ. Татарове: «Байдаръ! Бежита за мною».
Шепну Ратиборъ: «Камо бежати?»
«Въ Чёрную Падь. Ну, тамо место погибельное. Исперва погибельное. Азъ бродъ знаю», — отвеща Ратиборъ, увлекая за собою.
Ратиборъ же и Лютава бежаста крепко. Худо имъ бяше, трепетъ сердце грыз. Чёрна туча грозная гналась за ними. Приближалась погань. Аки волки серые, свистали нагайки. Хрипели кони. Гналась погана рать за Ратиборомъ и Лютавою.
«Бежи одинъ», — задыхалась девица. «Не», — отрекъ ей Ратиборъ, погружаясь глубже въ ведомый лесъ. Чёрна падь была недалече.
Иною порою станы чинились. Ратиборъ землю слушалъ. Близка была погоня. Яко змей хитрый, мало отдохнувъ, паки бежаху, за овраги прядаху, по кочкамъ скачуще.
Близъ чёрныя пади, объёмлющей кочки и дебри, бежаста Ратиборъ и Лютава, и Худко съ ними бежалъ.
Беда коварна постиже Ратибора и Лютаву, стрела поганина въ ногу днвице вонзися. Паде Лютава на землю, кровію обагрися.
Взявъ Лютаву на руки, Ратиборъ преломи стрелу и побеже ещё борзее. Се уже и чёрна падь отверзеся.
Вотъ уже и камень заветный. Добежавъ до обрыва съ Лютавой на рукахъ, Ратиборъ ринулся въ омутъ злой. Загудела чёрная падь, сама погибель изъ неё рвалась. Засвистели стрелы поганскія надъ головами лихими. Вследъ за нимъ вринушася въ омутъ и вои поганыи. Шесть ихъ бе. Гудяще дебрь, люто выяше пагуба.
Ратиборъ храбрый яро бился съ болотомъ окаяннымъ, державъ Лютаву на рукахъ. Ногами искалъ пути спасенія.
Выло да хрипело воинство бесовское позадь Ратибора, мечуще передъ кончиной стрелы калёныя.
Вновь люта пагуба вятъ жертву свою. Сгинуше татарове, яко дождь подъ солнцемъ. Изъ последнихъ силъ бре Ратиборъ, неся Лютаву на рукахъ, къ вожделенному брегу, идеже ожидаше его мати — Рогнеда.

Лютымъ вихремъ удушался лесъ. Чернотою багрянился.Гуделъ лютовалъ старъ лесъ, яко яръ тать, ухалъ филиномъ да шумелъ птицами вещими, неведомыми. Пела, воемъ выла Рогнеда съ горки,
глядя на то болото окаянное.
Ой ты, яр-ми Отче праведный,
Схорони мя, дщерь безвинную,
Упокой врага проклятаго,
Сыну дай надежду светлую.
Въ чистомъ поле крячетъ утица,
Гономъ в следъ погибель чёрная.
Ничего не поворотится,
Что случится — то и сбудется.