Сентябрь без всяких причин

Я чемпион мира по бегу со всевозможными препятствиями, я в гармонии с самим собой, я свободен как небо, как эти сахарные облака, как бесконтрольный ветер, моё время принадлежит только мне! Для меня имеет значение только данный момент, только сегодняшний день, ни завтра, ни через день, ни потом для меня не существуют. Только здесь и только сейчас принадлежат мне в полной мере.
Симфония цветов, оттенков и красок, где зеленый говорит о жизни, о красоте, о страсти и о любви, золотистый о угасании, о старении и о увядании, пурпурный о завершении, о развязке и о скорой смерти! А чёрный, о чём нам говорит чёрный цвет, он не говорит нам уже ни о чём.
Молодость подхваченная болтливой весной, щебечущей всякие глупости без остановки, в воздухе бродит еле уловимый запах счастья и безмятежности, островок бессмертия, время безумств, сумасшествий и помешательств, розовое, голубое, оранжевое, поющие по ночам соловьи.
Мне всего двадцать пять, оптимистическая безнадежность, удивление ошеломляющему и неожиданному, предо мной распахнут весь этот восхитительный, неотразимый мир, строгая, невыносимая синева небес, по голубоглазой беспредельности без дела шляются взбалмошные облака, всё расцветает, подпрыгивает, звенит, кричит, поёт, щебечет, размахивает руками, заливается светом и смехом. Сказочный туман тончайшей опалово-розовой акварелью расстилается над ласковой рекой и поднимается молочно-перламутровым маревом к расплавленному небу.
Ещё один год растворился в утонувшем вчерашнем дне, крутятся нетерпеливые шестерёнки, непослушные колесики, упрямые моховики жизни, надменное лето, август некоторым образом усыпляет бдительность, а мне уже почти сорок, но я ещё достаточно молод, полон сил, смел, находчив, целеустремлен, влюблен в удивительную зеленоглазую женщину.
Сентябрь без всяких причин прихорашивается разноцветными красками, перепутывает все цвета, тона и оттенки, и старается выглядеть на несколько лет моложе, шуршащие аллеи, неугомонный ветер разбрасывает по сторонам света жёлтые, бардовые и золотистые листья пригоршнями конфетти, а мне уже пятьдесят, безнадежный запах увядания и безвозвратно тающей свободы. Осень словно стареющая кокетливая женщина, что прячет своё обветренное лицо под аметистовой акварелью предрассветных туманов.
Октябрь, необратимость утрат и потерь, серый гранит надгробий, разлитая в воздухе густая печаль, осень не вернёт мне всё то, что я растерял. Свинцовые глаза небес, жёлтые губы опадающих листьев, мне уже шестьдесят, я сломлен, опустошён, повержен неудержимым временным потоком и уже одной ногой стою в ноябре, на самом краю зимы, тонкая грань между чёрным, белым, навсегда утраченным и безнадёжным. Никакие попытки скрыть, спрятать, закрасить не могут исправить неподатливый рисунок наступающего на меня февраля.
Всё  происходящее со мной принимаю со спокойствием обречённости и лето со мной не попрощалось, и за августом уже торопится октябрь, и долгие холодные ночи, и вязкие густые тени, сотканные из бессилия, обречённости и страха, и опять запаздывает растерянный рассвет, и солнце испуганно сочится сквозь фиолетовые окна, и шепчет мне на ухо ветер заунывную мелодию дождя, и перевернутые листочки календаря, и чёрные вороны враждебно каркают на голых ветках, и мир выдыхает первыми заморозками, и молодость покинула меня, подхваченная хороводом танцующих листьев, и пугливые дни один за другим убегают в прошлое, и мне невозможно их сдержать, и терпкий запах увядания, и трепетная надежда, исполненная болезненной грусти, и нетерпимое время расстилает погребальные саваны в моём сердце, и сумасшедшие стрелки не оставляют своего неудержимого хода.
С каждой секундой, с каждым ударом усталого сердца ускользает от меня нетерпеливое время, я сдаюсь, я капитулирую, я выбрасываю белый флаг, густая  чернильная тьма выдавливает стекла и начало ноября, и время возвращаться, только не знаю куда.
Последние минуты угасающего дня, я делаю ещё один шаг и бесследно растворяюсь в поздней осени!
Февраль стёр все цвета и краски, и превратил мир в чёрно-белую фотографию, ужасно, когда тебя хоронят в феврале, всего за двадцать дней до весны!

«Шримад Бхагаватам», книга 3, глава 30
Как гонимые ветром облака летят заключённые в плоть души над бездной вечности понукаемые всемогущим временем. В облеки времени Господь повергает в прах все усилия смертного.
Скорбью устлан путь того, кто грезит о счастье во временном, сиюминутном мире. Сбитая с толку игрой света и тени душа старается не думать о том, что плоть и её принадлежности дом, семья, имущество обречены на неизбежную погибель.
Великий обман внушает душе, что окружающие образы будут существовать для неё всегда.

*И наши бессонные августовские ночи, и предрассветные туманы, ползущие по ласковой реке волшебным перламутровым маревом, и наши сплетённые руки, губы и тела, и наши обещания друг другу, и всё это прошло, оборвалось, надломилось, осталось только где-то в далеких извилистых лабиринтах памяти.
Жизнь моя — трагедия, очаровательная иллюзия, в ласковых объятьях которой умирает реальность, освобождая дорогу восхитительному самообману. Гнетущая драма, с тайной надеждой на счастливый конец.
Бесстыжая осень северными ветрами, промозглыми дождями, ночными заморозками уносит всё дальше и дальше запахи твоих вишневых губ, твоих серо-зелённых глаз, нашего шоколадного лета, моря, смеха, солнца, бессонных ночей, она неминуема и потому беспощадна, словно старость, ничего не обещает и не даёт никакой надежды.
Весна без всяких причин и ей нет никакого дела до войн, до несчастий, до слёз, до смертей, до расставаний, до чьих-то надежд, страданий и побед, она внезапно вспыхивает, неожиданно взрывается и неслышно превращается в карамельное лето.

«Шримад Бхагаватам», книга 11, глава 10
Человеку мыслящему не сыскать счастья в здешнем мире, ибо откуда взяться счастью, если смерть здесь всюду следует за тобой. Преступнику, идущему на казнь, сладкое не будет в радость.

*Я, вечная, свободная по своей природе душа, запертая на засов в тесной кладовке своего расползающегося тела и не могу вырваться из него на свободу. Вернее сказать выбраться смогу, но только с безусловной утратой этой самой плоти, в которой я на эту жизнь запаркован. Но моё будущее положение, после того, как я освобожусь от оков сегодняшнего тела, тоже нельзя назвать в полном объёме свободой, меня по бескомпромиссному прейскуранту, по заранее утверждённой ведомости упакуют в последующею биологическую конструкцию и уже в ней, воодушевлённый, обновлённый, модифицированный, я опять пущусь путешествовать по извилистым хитросплетениям мира смерти, пытаясь в который раз поймать, удержать и никому не отдать по праву принадлежащее мне счастье!
Миру наплевать на меня, на тебя, на моих родителей, на моих детей, на всех без всякого исключения. Любое правило может иметь исключение, отступление от обычного порядка, но у смерти нет ни правил, ни исключений, ни отступлений от утверждённого протокола.
В путаных лабиринтах моей памяти всплывают полу затопленные корабли прошлого, словно кадры замедленной чёрно-белой съёмки: твои зелёные глаза, твои согласные губы, твой серебряный, сладкозвучный смех, наши бессонные ночи, наше карамельное лето, наше хрупкое, неустойчивое счастье, которое мы держали некоторое время в наших руках. Как скоротечно время, только вчера неугомонная юность кричала, звенела, горела в моём сердце, а уже сегодня на меня из искривлённого зеркала неотвратимости смотрит совсем другой человек. Но это тот же самый я, только через сорок лет.
И я на крайнем перекрёстке солнечных дорог, и обвенчанный с тоской, и мёрзнет усталое сердце от пустых фраз, и заметают следы осенние листопады, и на губах твоих затих утомлённый день, и времени песок бежит сквозь пальцы, и ветер надежды не раздувает более мои паруса, и я отчаянно цепляюсь за каждый свой шаг, за каждый свой вдох, за каждый свой миг, как испуганный тающий снег цепляется за последние заморозки февраля, и никогда это слишком долго, и моя дорога упирается в тупик, и хрупкий кусочек правды, завёрнутый в разукрашенный обман!

«Шримад Бхагаватам», книга 4, глава 29
Душа мчится в колеснице тела в погоне за чувственными удовольствиями вверившись вознице — уму. Дочь времени — старость, все боятся встречи с ней, но смерть считает её своей сестрой. Душа тешит себя надеждами на вечную жизнь полную удовольствий, в то время как её тело угасает с каждым днём.
По истечению отведённого ей времени она в муках расстаётся со своими «Я» и «Моё», дабы обзавестись новым телом. Так странствует она по миру переселяясь из одного тела в другое в надежде найти родной дом. Как бездомный пёс бродит душа от двери к двери в поисках еды, в одном доме её бьют и гонят прочь, в другом накормят прежде чем прогнать. Одержимая бесчисленными желаниями душа скитается по миру, порою волею судеб она взбирается на вершину жизни, порою идёт ко дну. Так рождается она без конца и края, то в раю, то на земле, то в аду.
В странствиях душу сопровождают бесчисленные страдания, причиняемые силами природы, другими живыми существами и собственным умом. Цель её жизни сводится к избавлению от мук, но это возможно лишь ценою самой жизни. Как путник, что перекладывает тяжкий груз с головы на плечо, думая этим облегчит свою ношу, душа меняет один вид деятельности на другой в надежде обрести умиротворение.
Чтобы прекратить кошмар нужно очнуться, но не бороться со злом во сне.
Дабы избавится от страха нужно пробудиться, преодолеть иллюзию, которая вынуждает рождаться и умирать снова и снова, а чтобы освободиться от иллюзии нужно безропотно предаться вездесущей Истине и принять Её в любом облике.
Кто не служит Истине, тот не преодолеет иллюзию каким бы разумом, знанием и волшебными силами не обладал.
Чей разум не осквернён корыстью, тот не пресытится Истиной во веки веков.
Истина открывается тому, кто не ищет в Ней выгоды!