Исповедь Текста

Вести берутся невесть откуда.
Вести приходят невесть откуда.
Вести являются из Неведомого.
Собрание же вестей есть повесть.

И автор всякой повести – Неведомый. Он может быть даже известен, и весьма известен, но всегда – Неведом.

Неведомый – это все равно, что невидимый. А потому и никем не ведомый.

Значит, один лишь только текст – автор повествующий, то бишь излагающий (или слагающий?) повесть. И он вовсе не складывается, ибо давно уже сложился – во всяком случае, задолго до того, как приобрел форму написанную или сказанную. Просто до поры до времени он витает невидимый и неведомый, пока не поселяется в чьей-то голове, вернее – вселяется в чью-то голову и не начинает этой самой голове диктовать.

Значит, повесть и есть единственный повествователь.
Он диктует сам себя.
И его диктат не закончится до тех пор, пока принявшая его голова не выпустит его в материализованной форме наружу, до последней точки. Тогда он какое-то время отлеживается, придирчиво поверяя свое существование в новых условиях, после чего начинает воздействовать на другие головы, меняя их судьбы.

А воздействует он именно потому, что уже никак не действует. Одним лишь только присутствием своим воздействует.

Это мною давно замечено – чем меньше действуешь, тем больше воздействуешь. А я уж повидал на своем веку всякого.

В пространстве нас разгуливает великое множество. Естественно, мы все не видимы. Как микробы. Мы вселяемся в те головы, которые готовы нас принять. Почти никто из тех, кто нас принимает, нас не понимает. Но нам и не нужно понимание. Внимание – вот что насущно. Поэтому внимание гораздо важнее, чем понимание.
Впрочем, мы и не особенно торопимся. Мы гуляем сами по себе, получая наслаждение от самих же себя.
Между тем, некоторые нетерпеливые головы втягивают нас внутрь себя каким-то таинственным образом и делают достоянием публики – публикуют. Публика охает или плюется. Но всегда достается голове. А мы неуязвимы.
Публика и не подозревает, что авторы – мы, а не головы.

Я с высоты головы наблюдаю, как некая стремительная рука с узловатыми пальцами летит по шероховатой бумаге, оставляя меня на ее поверхности.
Поначалу, быть может, меня и задело слегка, что моим передатчиком служит какой-то огрызок чернильного карандаша, а не монблановское перо, но, вспомнив одно из положений Великого Текстора – способ материализации не важен – успокоился.


У меня такое ощущение, что тот, кто встретится со мной глазами, изменит свою судьбу.
Кто проникнет в меня, в того проникну и я. И он (она) в какой-то степени станут мной.
 Но можно ли изменить судьбу? Можно поменять жизнь. Одна и та же судьба состоит из нескольких ее вариантов.
Поэтому, если высказываться точнее, то следует это сделать так: У меня такое ощущение, что тот, кто меня прочтет, тот переменит свою жизнь. Или – жизнь того, кто меня прочтет, поменяется.

Ведь, одна и та же судьба предполагает наличие нескольких жизней. Просто их невозможно прожить в одно и то же время. Необходим выбор. Но, поскольку жизнь итак меняется каждую секунду, выразимся еще точнее:
КТО МЕНЯ ПРОЧТЕТ, ЖИЗНЬ ТОГО ИЗМЕНИТСЯ ОБРАЗОМ УДИВИТЕЛЬНЫМ.
Я – о моем первом читателе. Он узнает себя, и он узнает о том, что с ним произойдет. Вернее, уже произошло, только в другом варианте судьбы. Вся проделка заключается в том, чтобы перевести некую стрелку, как поступают с поездом, когда тот направляют на другой путь. Вот и метафора судьбы. У поезда есть возможность следовать различными путями, но дорога у него всегда одна и та же – железная.
Для того, кто меня прочтет, я и окажусь этой самой неприметной, тайной стрелкой.

(Из новеллы "Повесть о злобных детках")