Дитя Вудстока. Глава 2. Хайт-Эшбери

   — Собираешься рвануть в Чайна-Бич?
   Вопрос был задан не из праздного любопытства; у этого типа был собачий нюх в плане конструктивном, особенно если дело касалось что-либо оттяпать на ходу, не затрудняясь при этом в отношении своей персоны. Способность загребать чужими руками уголёк, видимо, была усвоена им ещё с времён хождения на горшок, иначе казалось труднообъяснимым, как и где ему удаётся почти в любом мероприятии не только оставаться пай-боем, но и разжиться предметами первой необходимости: провизией, мелким барахлом, дринком, а иногда порой и сорняково-ганжевой дурью с «пурпурной дымкой»(1) …
   Тот, к кому обратились с вопросом, неопределённо пожал плечами. Не хотелось, чтобы в этот благостный денёк, когда всё кругом так и пронизано беспечным весенним трепетом, давать какие-то отчёты в своих намерениях, однако и затевать конфликт было бы неразумно. В здешней коммуне у этого типа, несмотря на скользкую репутацию, был всё-таки определённый авторитет, хоть и напоминавший чем-то мешочно-интендантский: как-никак вносит посильную лепту в общак, когда многие на ногах стоять давно разучились.
   — Не решил пока… – отделался временной неопределённостью, хотя про себя решил определённо, что на побережье залива сегодня смотается, только не на виду у всех, иначе от просьб и нытья отбоя не жди. Собрать то-то, принести сё-то, да ещё чтобы зайти по дороге туда-то с выклянчиваньем чего-то. Ладно бы ещё «чего-то» жизненно важного или всем полезного, а то ведь как правило за этими уговорами и словесной бодягой – комариная плешь, пустяшный лепет временно сдвинутого, но порядком избалованного дитяти.
   — Если надумаешь, я буду на месте, ага? – пытливо уточнил «интендант», и после лёгкого согласного кивка собеседника, не произнёсшего в беседе и трёх слов, направился к одной из палаток, расположенных неподалёку. Кто-то дал ему здесь прозвище Озрик, только едва ли этот мужлан мог знать, что благодаря сему факту стал косвенно причастен к Шекспиру. С насмешкой проводив его взглядом, «собеседник» нехотя развернулся и неторопливо двинулся в обратную сторону, всем видом показывая, что не обременён важными делами и в ближайшее время едва ли они появятся.
   — Сэйджи!.. Погоди чутка! – внезапно окликнули его сзади. Обернувшись, он увидел одного из недавних своих приятелей, в основном по дискуссионным вечеринкам и музыкальным пристрастиям. Все звали его Сократом, и не только из-за высокого лба и общего внешнего сходства, но и благодаря изрядной логике и здравому смыслу, ощущаемым в рассуждениях. Разве что в спорах он участвовал только если спрашивали мнения.  Правда, не ясно пока, насколько он мог быть так же хорош и в делах…
   — Догадываюсь, куда собрался… – Они пожали руки и, словно по сговору, отошли в место поскромнее – за небольшой павильончик, где когда-то продавались кофе с сэндвичами. Теперь он запустел и выглядел словно автобусная остановка в захолустном придорожье.
   — Хочется верить, что не нагрузишь поручениями, – слегка улыбнувшись проговорил Сэйдж, когда оба скрылись от посторонних глаз.               
   — По мне заметно, что лезу в боссы? – в тон ему, сдвинув в усмешке брови, мягко произнёс Сократ. – И без того всегда есть кому из себя центрового корчить, особенно при дамах. Нет, тут другое.
   Сэйдж понимающе кивнул. Честно говоря, ему и хотелось, чтобы их беседа велась примерно в таком ключе, без какого-либо авантажа либо умысла, поскольку давнишняя ситуация, в которой находились здесь не только они, но и, если быть объективными, по сути, большинство молодых людей, что обитали в этом месте, нередко заставляла многое делать с оглядкой. Репутация местечка падала с каждым днём всё ниже…
   — Однако поваляться на песочке тоже собираюсь, – продолжал Сократ. – Не из корыстных намерений кому-то навязываться, а из простой и естественной тяги к воде. Мы ведь все из неё выползли, разве не так?
   — Бесспорно…
   — Так что можно и в компании, но если шибко тянет побыть одному – не обижусь и даже пойму. Просто есть одно, как мне кажется, занимательное коммюнике, хотя ты мог его уже слышать. А по дороге можно и перетереть жареное…
   Едва ли Сэйдж горел желанием что-либо обсуждать, даже если и попутно, однако реагировать на ненавязчивое предложение отказом этому парню, в отличие от предыдущего, ему не хотелось. Сократ мог быть не только приятным попутчиком, но и вполне надёжным соратником на тот случай, если придётся ненароком отбиваться: несмотря на миролюбивую политику «детей цветов», их появление где бы то ни было с каждым днём раздражало всё сильнее, причём в основном тех, у кого были основания валить на них многое, даже если те и не причастны к свершённому. Можно было в том винить кого угодно, но объективности ради следовало бы всё-таки признать, что сами, чего уж там ныть, не без грешка (вернее, грешков, и сие ещё мягко сказано).
   Во всяком случае, благоприятная молва за Сократом ходила, и почему-то хотелось в это верить. Хотя по виду и не скажешь: роста ниже среднего, щупловат, хотя держится уверенно, и главное – нет того бесовского запала в глазах, что присущ большинству из собратьев: взгляд спокойный, изучающий, ни дать ни взять молодой специалист из Гарварда. К тому же на нём почти не было того безделушного хлама в виде всевозможных фетишистских висюлек, фенечек, амулетов и прочей диковинной мишуры, в изобилии красовавшейся на остальных. Нательный католический крестик да зелёный шёлковый «ринг» на голове могли разве что уловить постороннему глазу его причастность к неблагонадёжной среде хиппи…
   — Тогда мотаем потихоньку из лагеря, вроде как заплутали мы тут случайно…
   У Сэйджа лежал в палатке спальный мешок, наполненный  шариками из стиропена – лёгкая и удобная вещица, приобретённая ещё в Денвере (её прозвали здесь «мешком с фасолью»), с которой на побережье можно было расположиться с комфортом, но увидь кто их с этим предметом в руках или же просто с наплечным узелком, не миновать тогда лишних расспросов, ненужной трепотни и снова-таки просьб об оказании мелких попутных услуг. Поэтому они не торопясь и словно без особой рьяности выбрались налегке из лагеря и свернули на Ок-стрит, ведущую в сторону Фриско-бэй – места примечательного и уникального во многих отношениях. Правда, и здесь, в прилегающих кварталах и закоулках, можно было нарваться на знакомых из коммуны, да и просто выдать себя неосторожным жестом, но парни продолжали, не торопясь и лениво обмениваясь короткими репликами, свой путь.
   Сэйджу, несмотря на его стремление последние дни держаться по утрам особняком (причина тому была существенная, и многие её хорошо помнили), всё-таки импонировало общество Сократа. И было заметно, что тому в свою очередь не менее интересно находиться в его компании. Сие, разумеется, нисколько не значило, что оба претендуют на закадычную дружбу или же (упаси, Боже!) некую порочную склонность, что, кстати, встречалось в среде хиппи не так уж и редко. Сам образ жизни, бродячей и по большому счёту мало к чему обязывающей, не давал особых предпосылок для чего-то прочного и длительного…


   Он здесь проживал уже почти полгода; кварталы Хайт-Эшбери уже давно считались обжитыми всяческими богемными общинами, только в отличие, к примеру, от Латинского или Гринвич-Вилледж здесь едва ли можно было щегольнуть собственным произведением искусства или организовать сколько-нибудь презентабельную выставку. Времена те постепенно канули в прошлое, зато по части музыкальной здесь царило такое разнообразие, что порой могло заткнуть за пояс любую спортивную арену во время финального состязания. Лицу непосвящённому оказаться в этих местах во время спонтанных проявлений музыкальных способностей того или иного дарования сделалось бы дурно: струнные, духовые, перкуссионные, ударные звуки, шумы и отголоски вкупе с рёвом и выкриками имели весьма отдалённое отношение к тому, что до недавнего времени было принято считать «песенно-музыкальным творчеством». Это, конечно, не значило, что все без исключения исполнители представляли собой толпу дикарей на пиршественном разгуле; кое-кто и впрямь был не лишён артистических способностей, и таких чаще всех вызывали на «бис». Однако и их выступления зачастую могли повергнуть в шок простого обывателя, ибо сама музыка за последние годы претерпела настолько существенные изменения, что впору было затыкать уши и мчаться без оглядки.
   Сама публика, заполонившая эти места, отличалась ещё б;льшим разнообразием, особенно во внешних обличиях. Видавшие виды калифорнийцы, для которых подобные маскарады уже становились явлением обыденным, и те сбивались с панталыку при виде столь разнопёрой и обдолбанной «хипни», где лица мужеска пола отличались порой разве что наличием растительности, а представительницы женского сословия больше напоминали средневековой эпохи ведьм, слетевшихся на грандиозный шабаш. Многие разукрашивали себя аки индейцы перед боем, усиливая неблагоприятное впечатление среди обывателя. И всё это – под гам-тарарам антивоенных, антирасистских, антиконформистских демаршей и лозунгов, вызывая хаос и беспорядки, не унимаясь даже по ночам, хотя, в отличие от китайских хунвэйбинов, без вандализма и кровавых расправ. Одно слово – «дети цветов».
   Возникал закономерный вопрос, а что же в таком случае столь тянуло его в это шумное и неугомонное братство, в котором со стороны напрочь отсутствовали какая-либо внутренняя структура и дисциплина – основы любой организации. И, в конце концов, что за пользу могла принести такая вот мешанина из всевозможных сумбурных действ, не имевших в себе, казалось бы. ничего созидательного и поучительного. Ответ, пожалуй, крылся в сам;м теперешнем положении дел, сложившихся по всей Америке (да и не в одной ей). Отчуждение не только уже поколений, но и в социально-политической системе, ханжество и лицемерие власть предержащих, игнор обращений и требований со стороны возмущённых нарушением гражданских и юридических прав, кровавая авантюра в Индокитае, – всего этого было предостаточно, чтобы заварить изрядную кашу, причём в дело включились уже не только молодёжь с ветеранами Вьетнама. Оставаться в стороне было равносильно покорному ожиданию, когда тебя захомутают в военную форму и пинками направят в потрёпанные напалмом джунгли защищать свободу и демократию. Чью и от кого, спрашивается? И вот здесь как раз начинаются политическое словоблудие и демагогические взывания к патриотизму: быть, дескать, достойными отцов и дедов с прошлых войн, стоять на страже в пику бородатым и алчным марксистам, тем самым ставя себя в пример грядущим поколениям и… короче говоря, загибайся, передовая молодёжь, у чёрта на рогах по ту сторону другого полушария, а мы, ваши благодетели, тут за вас подискуссируем о высоких материях и гуманизме…
   Полтора года назад довелось встретиться со школьным товарищем. То обожжённое месиво, что он представлял, вернувшись из Сайгона в инвалидной коляске, глубоко потрясло и запомнилось, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь (которая, хотелось верить, только начиналась). Стало просто невмоготу как ни в чём не бывало посещать лекции и семинары в универе, чинно восседать за обеденным домашним столом по выходным дням и с умным видом обсуждать со всеми напряжённую ситуацию в мире. Раздумья тянулись недолго, и в один прекрасный осенний вечер, бросив прощальный взор на фасад родного особняка, где оставил детство с юношеством, не считая записки в своей комнате, отбыл с попутными ветрами и благими намерениями ещё с несколькими такими же правдолюбцами…

   Романтика – штука на редкость капризная, и для неё необходима определённая закалка души и тела (не считая, понятное дело, сноровки и некоторого житейского опыта). Побывав в местах, где далеко не всегда тебе рады, начинаешь истинное своё кредо понимать уже по-иному (в частности, после «марша на Пентагон»(2)), и постепенно ряды негодующих однокашников из университета Огайо изрядно прохудились. Кончилось в итоге тем, что ничего другого не осталось, как примкнуть к бродяжьему сословию «детей цветов» и колесить по городам и весям, всё меньше задумываясь о смысле и конечной цели. Так было проще и намного веселее: в окружении «beautiful people(3)» всё действительно стало казаться романтичным и непринуждённым, особенно после нескольких затяжек или принятия цветастой пилюльки. Из Вашингтона пути-дороги занесли в Атланту, затем одиссею приняли в свои ненавязчивые пенаты Сент-Луис и Канзас-Сити, после чего свои объятия раскрыл высокогорный Денвер. Там подзадержались в силу ряда причин: кто-то из новых собратьев-попутчиков прихворал, у кого-то проживала родня, да и вообще хотелось небольшого тайм-аута после нескольких месяцев революционных сумятиц и вояжей. Община временно осела в пригороде Айдахо-Спрингс, кое-кто даже временно подрабатывал на стороне.
   А если ещё учесть менее крупные города и поселения, названия которых очень скоро вылетали из памяти, то история с географией Среднего Запада просто не уважали бы себя, исключи они странствия этих молодых людей из своих анналов.
    И всё это время культовый топоним «Сан-Франциско» и легендарная песня-гимн о пути «с цветами на голове» не сходили с уст едва ли не каждого; словно невидимый гигантский магнит притягивало к себе в последние годы мифическое побережье Калифорнии молодёжь со всего света. Причин тому было немало, и основная из них крылась в том, что места те давно уже считались меккой субкультуры, эпицентром «цветочной» революции и «лета любви». Воодушевлённые мечтами хиппи (и не только они) будто стаи мотыльков слетались отовсюду на этот феерический костёр, дабы стать и в полной степени ощутить себя частицей нескончаемого (так хотелось думать) празднества молодости и гармонии. И потому казалось естественным, когда родина сэндвичей осталась за плечами, а перед взорами снова замаячила перспектива бескрайней Дороги. Да и надвигавшаяся зима в тех краях не сулила как благ земных, так и духовно-эстетического просвещения…   

   Нельзя сказать, чтобы молодые люди, в той или иной степени причастные к навеянному не только модой движению, не принимали всерьёз происходящих событий. Напротив, они были всегда в их авангарде, будь то акция протеста или митинг в поддержку, что говорило о вполне достойной компетентности и организаторских способностях некоторых активистов или же надёжных линиях связи, а то и просто «чуйке», развившейся сравнительно быстро за время странствий и романтических передряг.
   Но всё это – что касалось, если можно так выразиться, деловой стороны. Жизнь и быт самих коммун или, если быть достовернее, кочевий, горячо свидетельствовали о бунтарстве как средстве выражения того самого всплеска экзальтированной Свободы, которую культивировали всяк на свой лад, и которая не просто опьяняла разум, но и уводила далеко в сторону вместе с самими понятиями о культуре как таковой. Проще говоря, ударила в голову таким дурманным обухом, что многие сделались неузнаваемы как для окружающих, так и для самих себя. Вакханалия этой самой Свободы имела великое множество образов, поскольку ей в том милостиво способствовали травка с галлюциногенами; в любом мало-мальски организованном собратстве редко попадались лица, не причастные к этой дряни. Здесь, во Фриско, а в Хайт-Эшбери в частности, её можно было раздобыть буквально на каждом углу и в любом виде: смесей и экстрактов, джойнтов и косяков, цветных драже и капсул… Казалось, весь район уже насквозь пропитан неистребимым духом «ганжи» и «пакалоло», и если бы ещё кое-чего добавить в виде незначительных россыпей, то можно было бы ловить кайф просто так, постояв и надышавшись всласть. Если учесть, что у некоторых в карманах свистело уже давно, можно было и не догадываться, какими путями изыскивали они дурь. Впрочем, и здесь и в Голден-Гейт Парке, примыкавшем к району, никто и не пытался следовать каким бы то ни было нарко-запретам, а с недавних пор стала постоянно дежурить пара-тройка ambulans car,(4)  – для особо неразборчивых в искусстве грамотно оттянуться…
   Кроме того, в Эшбери после «кислотных тестов», достославного фестиваля в Монтерее и «лета любви» была открыта бесплатная клинка, где оказывали посильную медпомощь не только зависимым и срочно нуждающимся, но и просто малоимущим, хотя в особо тяжёлых моментах приходилось-таки действовать форс-мажорно – доставлять пациентов уже в заведения посерьёзнее. Как в недавнем случае…
   Хэппенинги происходили почти ежедневно, как правило от заката до восхода, хотя бывало, когда увеселения раскручивались на сутки, а то и долее, спонтанно перерастая в этакие мини-фестивали, и тогда песнопения с полемическими дискуссиями носили характер затянувшейся эстафеты, в которой действующие лица постепенно сменяются и дебаты обретают уже иной окрас. Пестрота событий и действующих лиц выражалась своеобразно и эксцентрично, даже порой шокирующе. Некоторые продолжательницы рода Евы фривольничали в открытую, выбирая себе партнёров на неопределённый срок и демонстрируя «свободную любовь» как веяние современности. Представители мужеска пола вели себя не скромнее, обдолбавшись «Мэри Джейн» и барахтаясь в объятиях сразу нескольких див в таком же состоянии…
   У кое-кого из сквоттеров, заселившихся в пустующих зданиях района (зданий этих тут было немало, и, как правило, отданных под снос), имелись собственные авто и даже минивэны а ля «hippy-wagen»; размалёванные цветочно-пацифистской символикой и переполненные возбуждённой публикой, они разъезжали по городу с развевающимися во все стороны лозунгами, вымпелами и прочей тряпично-бумажной атрибутикой, порой стопоря движение и создавая «пробки». Дорожные патрульные уже давно махнули на них руками (арестовывать или штрафовать – только лишняя головная боль, и не факт, что меры пресечения возымеют действие и послужат уроком), и даже старались пропустить эти капеллы и спихнуть от греха подальше да поскорее на другие участки…
   Детишек в коммунах тоже повсюду хватало, шастали они по всем мыслимым и немыслимым уголкам, часто облачённые в нелепые кургузые лоскуты, а порой и в чём мать родила (благо здешний мягкий климат не обременял беспечных мамаш заботами укутать родное чадо потеплее и утирать ему нос). Кроме того, время от времени сюда наведывались диггеры – местные анархисты, которые бесплатно раздавали одежду и продукты, следуя общехристианским принципам равноправия в пику частной собственности.
   Вообще же, религия здесь играла, пожалуй, основополагающую роль в мировоззрениях и понимании сути происходящего. Причём не обязательно христианская: район и прилегающие окрестности изобиловали адептами различных культов. Тут были кришнаиты, дзен-буддисты, мусульмане, последователи Конфуция и Лао-Цзы, поклонники брахманизма и вуду; попадались выходцы из резерваций Аризоны и Вайоминга со своими представлениями и обрядами, собирающими внушительную публику. Ни одно течение не испытывало даже намёка на какое-либо ущемление: всеобщие равенство и братство дозволяли полную свободу вероисповедания. Хотя, конечно, если копнуть глубже, возникала масса вопросов, идущих вразрез с некоторыми религиозными постулатами и догмами. Однако этого никто не делал, – кто из соображений здравого смысла и терпимости к ближнему, а кто просто не считал нужным в сложившейся атмосфере товарищества что-либо оспаривать и казаться занудливым. Многие парни в подражание Сыну Господню помимо длинных локон отращивали усы и бороду, что можно было также воспринимать как явление моды, так и причастность к христианским идеалам и устремлениям…
   В целом, конечно, такой образ жизни многими приветствовался как нечто куда более возвышенное и несущее в себе естественное стремление к миру и его познанию, в отличие от прочно установленных порядков структуры истэблишмента, навязанных современной цивилизацией. Здесь уже не ощущалось давления и контроля со стороны каких-либо институтов власти, что порабощают разум и душу, заставляют жить по расписанию, постоянно зависеть от хищной банковской системы, исправно платить налоги и уродоваться на войне за тысячи миль от дома непонятно с кем и за что. Здесь даже не у всех имелись документы, удостоверяющие личность и гражданство, подобных тому, что чудом уцелел в кармане жилетки, и в котором указано, что его владелец Уильям С. Лэнгмор, 1946-го года рождения, обучался в университете Огайо в течение трёх курсов с 1964-го года… Выбросить его что-то удерживает; и не ностальгия, и не глупая надежда со временем восстановиться, а так, непонятная блажь непонятного толкования…

 

(1) В сленговом обиходе разновидности марихуаны и ЛСД.
(2) Масштабная акция протеста против войны во Вьетнаме, состоявшаяся в октябре 1967 г. с участием более 100 тыс. человек.
(3) В разговорном выражении означает «светское общество, богема» или «законодатели мод». Так хиппи предпочитали называть себя в период расцвета их движения в 60-е годы.
(4) (англ.) – санитарная машина.