Глава 20 Огородный Армагеддон Война бульонных куби

Глава XX   Огородный Армагеддон: Война бульонных кубиков и валерьянки

Он не чаял и не думал,
Что под старость лет однажды
Дел таких он наворотит —
Наживёт врага аж дважды.

     Тем временем конфликт между двумя соседями, обострённый недавним эпизодом с печкой, как оказалось, вовсе не был исчерпан до конца и неожиданно получил новое и весьма пикантное развитие.

     Однажды, проснувшись рано утром, Палыч по своему обыкновению вразвалочку, неторопливой походкой проследовал из спальни на кухню, привычно мимоходом выглянув в окно. Он уже было совсем прошёл мимо, как вдруг что-то зацепило его взгляд и заставило резко остановиться, сделав пару шагов назад.

     В ужасе он тут же прильнул лбом к оконному стеклу и, часто заморгав заспанными глазами, чтобы разогнать остатки сна, даже не сразу осознал, что предстало перед его взором! А увидел он нечто для него немыслимое: его любимый огород, вчера ещё совершенно безукоризненный и образцовый, превратился в постапокалиптическую картину!

     Были безвозвратно повреждены рядки с молодой картошкой, а также грядки с морковкой, капустой и свёклой; столько же досталось и огурцам с помидорами. Весь участок был изуродован широкой свежевзрытой бороздой с проплешинами, наискосок пересекающей огород. Выглядело всё так, будто по участку прошёлся какой-то кривой поломанный механизм, разгребая землю там, где ему вздумается.

     Палыч гневно засопел, молча почесал в затылке и немедленно — не обращая внимания на то, что он только в трусах и майке — буквально выбежал посмотреть, что за армагеддон приключился в масштабах его огорода.

     Пройдя по раскуроченным грядкам в поисках следов паршивца, который мог такое наворотить, он обнаружил множество разнокалиберных ямок. То там, то тут валялась вырванная молодая морковка со свёклой, была безжалостно выкорчевана совсем ещё молоденькая капуста, местами мелкими жёлтыми горошинами валялась картошка рядом с вырванной и уже повядшей картофельной ботвой.

     Вдруг внимание Палыча привлекло нечто блестящее. Он, натужно кряхтя, наклонился, чтобы подобрать с земли кусочек обыкновенной фольги.

     — Странно… — подумал он про себя. — Откуда это тут фольга у меня взялась?!

     Потом пошарил в кустах, пытаясь прикопать уцелевшую картошку, и узрел поодаль обычный бульонный кубик, валяющийся в неповреждённом кусте.

     — Так вот что тут произошло! Мне тут суповых кубиков на огород подбросили! Конечно же… А собаки, а может, даже и лисы тут всё и раскопали! Пикник тут, ти-ё-мать, устроили!

     Палыч поднял кубик с земли, покрутил между пальцев, и его взгляд, как раз промеж этими самыми пальцами, сам собой упал на соседский дом. Тот самый, где проживал непутёвый сосед Толик, который не благоволил ему после всем известных скандальных событий.

     Недолго думая, Палыч тут же решил, что это соседушка так подло отомстил за испорченную две недели назад печку.

     — Две недели подлец ждал и вынашивал план коварной и изощрённой мести! И задумал-то чего, тунеядец! Кубики бульонные раскидал, ирод! Отомстил! А чего?! Дёшево и сердито!

     Палыч заходил по двору широкими шагами, почёсывая небритый подбородок, усиленно думая, чего бы ему такое-эдакое предпринять в ответ.

     — Надо срочно что-то придумать, иначе же спать не смогу, есть не смогу! Наказать надо этого гада! Тунеядца! Алкаша! Вора и вредителя!

     Ещё на прошлой неделе продавщица в магазине шепнула Палычу на ушко, что Толик-де задумал что-то нехорошее: мол, рассуждал с кем-то о разных способах, как и чем можно насолить соседу.

     Ну а больше Палычу навредить никто не мог. Со всеми у него были более или менее хорошие отношения.

     Немного поразмыслив над этой ситуацией, он всё-таки решил приступить к своему утреннему моциону и, кстати, побриться. Помазок с бритвой стоял над умывальником в шкафчике с аптечкой.

     Когда он его открыл, взгляд тут же упал на бутылочку с валерьянкой.

     — Ну-ка, ну-ка… — пробормотал он себе под нос. — Сколько у меня ещё добра этого есть?.. И чего вообще есть?

     Покопавшись в небогатых запасах аптечки, он с умным лицом сделал вывод:

     — Судя по всему, у меня две проблемы в этой жизни — это как следует успокоиться… и не обосраться!.. Ти-ё мать!

     Он усмехнулся, и в его голове незамедлительно зародилась гениальная по своей простоте мысль.

     — А что, если побрызгать валерьянкой огород соседа? — Он аж замер на некоторое время от внутреннего ликования. — Вот уж местные коты будут в восторге!

     Довольный своей изобретательной задумкой, он продолжил гигиенические процедуры в сладком предвкушении отмщения. Водил помазком по лицу, а оно, надо сказать, просто светилось от счастья и азарта. Он уже видел, как озадаченный сосед будет с недоумением разглядывать свои подпорченные грядки.

     Пришёл вечер. Палыч приготовил полный пульверизатор с разведённой в воде валерьянкой, подождал, пока у соседа погаснет свет. Потом выждал ещё часок, чтобы уж наверняка, и крадучись стал пробираться к нему во двор.

     Высоко в небе, в окружении ярких звёзд, слабо светила луна. Дружный лягушачий хор вторил на все лады такому же неугомонному и дружному хору сверчков. На небе не было ни облачка, и Палыч без особых проблем начал обрабатывать своим зельем весьма скудный, заросший сорняками огород соседа.

     Отметив между делом про себя скромное количество посаженного этим тунеядцем Толиком и, вследствие этого, ощутимо неравный урон, который понесут при этом обе стороны, он недовольно пробурчал:

     — Это ж надо так запустить огород! Конечно, он же тут, кроме своей несчастной печени, и не садит ничего, я смотрю! А… ну, хотя с паршивой овцы и шерсти клок!

     У Палыча была огромная, неутолённая потребность хоть отчасти восстановить поруганную справедливость — и он решительно прошёлся сначала по капусте, потом по грядке с зеленью, следом хорошенько прошёлся и по морковке с картошкой.

     Соседский тощий молодой кот был уже тут как тут, нахально путаясь в ногах у Палыча. Средство заработало! Кот с безудержно-маниакальным наслаждением начал натираться всеми местами о ботву, приваливая её к земле и ломая стебли: где-то нажёвывая её, где-то хищно надкусывая и издавая при этом громкие мурлыкающие звуки.

     Удовлетворённый проделанной работой, Палыч на цыпочках пробрался к себе домой.

     Всю ночь через открытое окно его спальни доносилось громкое, многоголосое мурлыканье и дикое завывание бесчисленных котов, собравшихся по его милости на «дружескую попойку» в соседском огороде.

     Сосед Толик никак не реагировал на этот кошачий хор — видимо, крепко спал от доброй дозы своей собственной сорокоградусной «валерьянки». А Палычу сейчас эти звуки были просто как бальзам на душу!

     Наутро первым делом он побежал к забору, чтобы посмотреть своими глазами на результат ночной вылазки. А посмотреть было на что! Весь огород соседа был просто выглажен, будто катком для укладки асфальта. Лёгкий ветерок вяло перебирал клочки кошачьей шерсти, островками расстилавшиеся по примятой ботве.

     Испытав неописуемое удовольствие от увиденного, Палыч торжествующей походкой направился домой, дабы совершить традиционный утренний моцион.

     Спешно позавтракав, Палыч то и дело стал выглядывать в окно спальни, откуда хорошо был виден двор соседа. Он с азартом и нетерпением маленького ребёнка ждал, когда тот выйдет из дома. И вот свершилось — наконец-то он дождался!

     Сосед, зевая и лениво почёсываясь, совершенно не глядя вокруг себя, прошёл в туалет, пробыл там какое-то время и, только выйдя оттуда, вдруг обнаружил перед собой вместо огорода сплошной ковёр из примятой ботвы, хорошенько приправленный шерстью.

     От потрясения он замер, словно парализованный: нижняя челюсть мед-ленно поползла вниз, а глаза постепенно становились размером с страусиные.

     Наблюдая за этой короткой сценой из окна своей спальни, Палыч испытал просто невыразимый ребячий восторг! Он даже стал пританцовывать на месте от радости. Всё в нём ликовало! Потому что вот она, наконец, восторжествовала — справедливость!

     После обеда, посещая местный деревенский магазинчик, Палыч встретил свою соседку, что-то оживлённо рассказывающую местным бабам и продавщице.

     — Ой, Палыч! — тут же обернулась она к нему. — Здравствуй! Представляешь, я тут рассказываю всем, что у меня ворона-воровка завелась. На днях новую чайную ложку прямо у меня на глазах со стола стащила. Ты же знаешь, я сейчас на летней кухне готовлю, так вот на столе абсолютно ничего блестящего оставить нельзя…

     Палыч слушал её сначала без интереса, внимательно изучая сорта колбасы в витрине холодильника. А она продолжала толковать дальше, совершенно не обращая внимания на его безразличие.

     — А позавчера я, представляете, положила на стол кубики бульонные. Я их в фольгу обычно заворачиваю, уже без обёрток, в такой плотный кулёчек… Мне так удобнее. А про ворону-то эту я не подумала совсем. Глядь, а она свёрток так схватила… — соседка изобразила ворону, хватающую свёрток. — Я кинулась за ней, а ей, чертовке, всё равно, кричи — не кричи! Полетела к себе в гнездо, видать… через твой, Палыч, огород.

     Палыч замер, но, совершенно не подав вида, пробормотал:

     — Ну надо же, шельма какая! — а сам при этом изо всех сил навострил уши.

     — Так вот, гляжу я, — продолжила соседка, — а свёрток-то разорвался, и кубики-то мои по всему твоему огороду, Палыч, посыпались. Так что можешь теперь идти собирать «урожай», а то вдруг прорастут! — она громко рассмеялась.

     — Ага… и деревья бульонные повырастают… — тут же подхватили бабы и стали наперебой рассказывать друг другу свои истории, у кого такие случаи бывали.

     Палыч тем временем, прикупив необходимую провизию, поспешил домой. Пока он шагал по асфальтированной дороге, пытаясь переварить полученную информацию, кумекал про себя, что Толик-то тут, оказывается, и ни при чём вовсе!

     «Вот это дела! Вот я старый хрыч, вот я дурак, человеку огород угробил за просто так! — ругал он себя. — Чего же теперь делать-то?!»

     Толик, бродя тем временем по укатанному огороду, места себе не находил. Он сначала даже, грешным делом, подумал, что, может быть, это безобразие пришельцы какие-нибудь учинили — как на тех полях с загадочными кругами, что он видел по телевизору.

     Но только там ни слова не было про шерсть. А здесь и рисунка никакого не наблюдалось. Зато запах, исходивший от мятой ботвы, был какой-то странный и даже какой-то знакомый.

     Может, от похмелья, а может, от увиденного безобразия, но у Толика сильно разболелась голова. Во рту как-то всё пересохло настолько, что он едва мог соображать на таком солнцепёке. В растрёпанных чувствах, махнув рукой на бывший огород, он пошёл домой топить своё горе в «амброзии».

     Прослышав про его очередную беду, к нему, как всегда, приехал старший брат, чтобы самолично разобраться, что да как. Пройдясь по огороду с видом эдакого Эркюля Пуаро и принюхавшись к грядкам (для чего он ползком излазал некоторые), он изучил характер повреждений и логично заключил, что это кто-то из доброжелателей опрыскал весь огород обычной валерьянкой.

     Тем самым порадовал местных котов и заодно оставил Толика без уро-жая. Но кто это мог сделать? И за что? Ответ долго не заставил себя ждать.

     Заглянув через забор на соседний участок к Палычу, брат отметил интересные для себя детали: огород, известный всегда идеальным состоянием, выглядел так, будто по нему был нанесён диверсионный удар. Хотя кое-какие следы хозяин участка и успел немного замести, взгляд всё равно цеплялся за свежевзрытую, комковатую землю на грядках и картофельных рядках.

     И старший брат сразу же логично предположил, откуда мог дуть ветер.

     — Толик, а ты соседу своему в огороде не пакостил, случаем, на днях? — поинтересовался он.

     — Да не-е… Я, конечно, хотел ему подгадить немного, но только так и не придумал ничего путного… Все всякую фигню предлагают…

     — Что значит хотел подгадить и кто это все? — недовольно нахмурив брови, поинтересовался брат.

     Толик осёкся, поняв, что, не подумав, ляпнул лишнего.

     — Да… это так… С Лёхой потрепались немного…

     — Дурак ты, Толик… Сейчас вся деревня опять будет на тебя всякую фигню думать.

     — Да с чего бы это?

     — Да с того бы это, — громко отчеканил старший брат. — Знает Лёха — значит, знает его жена, знает его жена — значит, знает подруга его жены, а если знает подруга его жены, то, значит, знает вся деревня… И не только… Все, кто в магазин к ней ходит, все про это узнают, и ещё каждый от себя чего-нибудь обязательно добавит!

     — Но я-то ничего не делал! — взялся было оправдываться Толик.

     — А ты теперь поди им докажи…

     — Да я и доказывать ничего не собираюсь. Не я это, и всё тут! — Толик с обиженным видом уставился в окно.
 
     — А Палыч, жук, тоже хорош! Нет, чтобы прийти, поговорить, выяснить… — Брат Толика задумался на мгновение. — А может, это кто-то вам обоим такую подлянку сделал? — он с видом знатока уставился на Толика. — Короче, идём-ка к Палычу и у него самого поинтересуемся, что да как. Он-то мужик нормальный, в общем…

     — Ага-а, нормальный… — с сомнением протянул в ответ Толик.

     И они отправились к соседу.

     Палыч, пребывая в возбуждённом состоянии ума, нервно выхаживал по кухне, маясь тяжёлыми мыслями по поводу соседа и его угробленного огорода. Его даже вдруг начали одолевать муки совести насчёт соседской печки: «Может, не надо было тогда так сурово решать этот вопрос? А с другой стороны, что? Позволять ему тырить мои дрова до бесконечности, что ли? Нет, с дровами я всё-таки правильно поступил. Теперь хрен, когда чужое возьмёт! По крайней мере, дрова-то уж точно!» Палыч не по-доброму ухмыльнулся.

     Неожиданно раздался громкий, настойчивый стук в дверь. От такой внезапности у него аж сердце ёкнуло. Он никого не ждал и совершенно не был готов к визиту гостей. Схватившись правой рукой за левую сторону груди, он на мгновение замер, подумав: «Ну всё, это соседи по мою душу пожаловали…»

     Словно нашкодивший мальчишка, он засуетился по кухне, пытаясь спрятаться то за ситцевые занавески, то за кухонную дверь. Потом, осознав всю тщетность попыток скрыть свою стокилограммовую тушку, раздражённо брякнул из-за угла:

     — Да… Кого там ещё нелёгкая принесла? — и нехотя поплёлся к двери.

     — Мир вашему дому! — прогремел на пороге старший брат Толика, выросший перед Палычем, будто гора.

     — С миром принимаем… — проскрипел Палыч в ответ.

     Признаваться, что это он накуролесил в огороде у Толика прошлой ночью, и тем более виниться перед этим тунеядцем и алкашом Палыч совершенно не собирался. «Ни за что!» — пронеслось у него в голове.

     — Мы тут смотрим, в твоём огороде кто-то тоже делов наворотил? — сходу начал брат.

     — А почему «тоже»? — быстро сообразил Палыч.

     — Да вот у Тольки сегодня ночью кто-то валерьянкой догадался огород облить!

     — Да ты что! — Палыч делано округлил глаза и быстренько засуетился: — Проходите… проходите… чего ж стоять-то? Присаживайтесь… А то, может, по сто грамм?

     — Да не… — старший брат небрежно отмахнулся, на что Толик лишь недовольно насупился. — Нам бы выяснить, кто такую пакость человеку сделал. Не знаешь?.. — Он пристально посмотрел Палычу прямо в глаза.

     — Понятия не имею, — быстро ответил тот, отчего-то не зная, куда девать в данный момент руки.

     Палычу вдруг стало как-то совершенно неловко сидеть на собственной табуретке в собственной кухне.

     — Вот и мы не знаем… — задумчиво глядя через окно на огород Палыча, произнёс брат. — А у тебя-то кто в огороде поколобродил?

     — Так вот, тоже не знаю, — решив прикинуться ветошью, заявил Палыч, не моргнув глазом. — Может, маньяк какой завёлся у нас? — добавил он, неестественно улыбаясь.

     — Какой маньяк? — не понял брат Толика.

     — Ну, как какой-какой? Огородный! — ляпнул он первое, что пришло на ум.

     — Ну, скажешь тоже! — насмешливо возразил тот. — Ладно, не будем зря время терять. Пойдём-ка, Толик, пройдёмся по соседям — может, кто чего и видел…

     Палыч, метаясь промеж ними и сетуя на проделки неведомых огородных маньяков, проводил их до самой калитки, чтобы заодно понаблюдать, к кому же они пойдут дальше со своими расспросами.

     Не прошло и пары часов, как к Палычу заявилась соседка — Татьяна Васильевна, проживавшая через дорогу. Она была на несколько лет моложе Палыча, тоже одинока, но, в отличие от него, всё ещё питала надежды устроить личную жизнь.

     В своих мечтах она уже давно строила наполеоновские планы по завоеванию сердца, ничего не подозревающего Палыча. Эти планы она трепетно вынашивала несколько последних лет: первая заводила разговоры, одаривала томными взглядами и ласковыми улыбками. Палыч отшучивался, а Татьяна Васильевна продолжала возводить воздушные замки, рисуя в воображении идиллические картины их «счастливого совместного (и, конечно же, взаимовыгодного!) сосуществования».

     Перешагнув порог, она сразу начала разговор. У неё была одна странная, даже, скажем прямо, отвратительная привычка — подходить к делу издалека. И вот уже добрых минут пятнадцать, а то и больше, она разглагольствовала о том, какой непутёвый сосед живёт рядом с Палычем.

     — Ну «повезло» же, — томно вздыхала она, — алкаш, да ещё и вороватый! Вот сегодня Толик с братом ко мне заходили, так они прямо грешат на тебя. Утверждают, будто это ты изуродовал Толькин огород, потому как за день до этого, люди говорят, что огород у Палыча кто-то перекопал, и все думают, что это Толик наверняка сделал — отомстил таким образом пенсионеру за порушенную печку.

     Палыч сидел, слушал и внутренне дивился: «Да какое, в сущности, дело людям до моего огорода?! Словно вся их жизнь — только и следить, что у меня на участке творится! Своих забот что ли нет?»

     Именно по этой причине Палыч вёл жизнь замкнутую и уединённую, был малообщителен и никого в свой мир особо не пускал. А уж делиться своими делами и подавно не спешил — и без того, как выяснилось, все всё прекрасно знали.

     — Так ты чего пришла? — решил напрямик спросить Палыч, устав выслушивать бесконечный словесный марафон.

     Татьяна Васильевна немного смутилась от такого прямого вопроса в лоб и снова начала в свойственной ей манере вить словесные петли:

     — Ой, Палыч, у тебя как всегда везде порядок, всё прибрано, по-хозяйски, всему своё место… А я вот давеча до самой ночи возилась — мужских-то рук в доме нет, всё сама да сама… Измаялась совсем… — Она замолчала на мгновение, мельком глянув на покорителя своего сердца с особой надеждой во взгляде. Но, заметив его раздражённо-скучающее выражение, торопливо продолжила, решив всё-таки наконец подобраться к делу: — Ночка вчера светлая выдалась, луна так хорошо светила… Я вышла помои на задний двор вынести, иду обратно — смотрю… — Тут она снова бросила на Палыча пламенеющий взор, но, встретив тот же безучастный взгляд, многозначительно вздохнула и, наклонившись к нему с заговорщическим видом, шёпотом добавила: — Смотрю, ты с пульверизатором к Толику крадёшься… — Выдержав паузу для оценки произведённого ею эффекта и не вытерпев затянувшегося молчания, добавила: — Но я ничего им об этом не сказала…

     — Ну и чего?.. Ты чего от меня хочешь? — опять без обиняков, напрямую спросил Палыч, как матёрый конспиратор, он даже и глазом не повёл на её инсинуации.

     — Ну-у… э-э-э… — замялась она, прикусив губу и постепенно краснея, будто маков цвет.

     — Чё ты мнёшься, Татьяна Васильевна? Как та гимназистка… Говори уж, коль пришла.

     — Как я тебе и говорила… — деланно опустила глаза, нервно теребя край кофточки. — Мне рук мужских в доме не хватает… Ты бы ко мне заходил, Палыч, помочь по хозяйству… Ну, двери подправить, крыльцо — вон заваливаться начало… А я про твою вылазку с валерьянкой молчать буду, ей-Богу! — и наспех перекрестилась.

     Палыч громко кхекнул, почесал подбородок, кхекнул ещё раз — погромче. И к этому ярко выраженному «к-кхе» постепенно начало добавляться какое-то недоброе, прямо-таки зловещее гигиканье.

     Потом ему стало отчего-то ещё веселее, но тут он резко изменился в лице и, неожиданно для неё перейдя вдруг на какое-то враждебное в данном случае «вы», спросил:

     — Значит, ВЫ, Татьяна Васильевна, шантажировать меня пришли? В моём доме?! — вскинул он косматые брови. И чуть подумав, язвительно добавил: — Ну что могу сказать за ваш характер… Вы бы и в канаве всплыли!

     Она вздрогнула от такой его прямолинейности, но, мастерски скрыв своё негодование, попыталась возразить:

     — Чего ж сразу шантажировать-то… и тебе хорошо, и мне хоть какая-то выгода. Одной-то вон как тяжело, а ты живёшь один тут, как сыч, и дела тебе до других никакого нету!

     В этот самый момент она явно ощутила, как все её многолетние надежды и розовые мечты в отношении Палыча вдребезги разбиваются об его презри-тельно-насмешливое выражение лица. Но всё же предприняла последнюю попытку:

     — Ты… старый ты дурак! Я б о тебе заботилась, ты б мне помогал, всем хорошо было бы… — с напускным участием в голосе заявила она.

     — Ага, — возопил тут Палыч, не скрывая своего раздражения, — а если я чё-то не по-твоему вдруг сделаю, ты сразу же побежишь меня закладывать этому алкашу и тунеядцу и братцу евошнему?! — С насмешкой сунув здоровенный кукиш прямо ей под нос, он с издёвкой добавил: — Накося выкуси!..

     Та отпрянула, но он не остановился на этом и для пущего эффекта поводил в воздухе этим самым кукишем прямо перед её лицом, нарисовав ещё несколько живописных кругов. Татьяна Васильевна старательно наблюдала за кукишевыми виражами, а довольный Палыч с победным видом снова сунул ей его под самый нос. У женщины от этого уничижительного действа нервно скосились глаза, перехватило дух, а от обиды задрожали посиневшие губы.

     Не стерпев столь грубого оскорбления в свой адрес, она гневно фыркнула и в сердцах выпалила:

     — А на тебя, Палыч, посмотришь — сразу становится легче… За себя уже не так и стыдно! — и подскочив с табуретки, как ошпаренная выскочила вон из дома, громко хлопнув дверью.

     В одно мгновение в её уютном мирке всё перевернулось с ног на голову. Когда-то обожаемый всеми фибрами души Палыч впал в такую немилость, что, узнай он сейчас об этом — земля горела бы у него под ногами! Удаляясь быстрым рассерженным шагом прочь от дома человека отныне совершенно теперь ей пренеприятнейшего, она причитала на всю улицу, что он ещё пожалеет о том, что вообще на свет народился! И что он хам и грубиян, каких свет не видывал!

     Палыч, услышав гневный и, как ему показалось, несправедливый монолог в свой адрес, не выдержав, подбежал к своей калитке и вслед уходящей Татьяне Васильевне прокричал:

     — Давай… давай… не сдавайся, позорься уже до конца! Разоралась она мне тут на всю деревню! — Сплюнув в сердцах себе под ноги, негодуя и поругиваясь, недовольной, семенящей походкой он направился к себе в дом.

     Когда Палыч немного поостыл, где-то в глубине души он осознал, что на этот раз явно перешёл грань допустимого и оскорбил общем-то неплохого и очень расположенного к нему человека. Он ведь всё видел и хорошо понимал, что был весьма симпатичен ей… Теперь уж точно «был»! Но, как говорится, сказанного не воротишь, подумал он и, сожалея о своём поступке, решил, что надо бы как-нибудь при случае извиниться перед ней, что ли…

     Вот так Палыч под старость лет умудрился нажить себе сразу аж двух врагов. И даже больше того! Ибо хуже самого страшного врага может быть только сильно обиженная женщина, чьи нежные чувства и связанные с ними надежды были так безрассудно тобою растоптаны.

     Но тут мы оставим наших героев на время, ибо подробно опишем вам, уважаемый читатель, всё, что эти товарищи будут вытворять далее, уже в следующей книге. А там они навытворяют такого, что не дай Бог!.. Ну а пока давайте ещё ненадолго погрузимся в жизнь нашей прекрасной русской глубинки, протекающей в обычном посёлке городского типа под чудесным названием Любавино — этом маленьком и уютном уголке мира, где каждый день происходят забавные и умилительные приключения.

Предлагаем вам ещё несколько маленьких подобных историй, так сказать, на закуску…

Продолжение http://proza.ru/cgi-bin/login/page.pl