Неугомонный. Ч. 1. Затерянный мир. Гл. 21

                21

Он ушёл. Нет, это не его уволили, это он сам себя уволил, оказавшись до конца таким, каким его воспитали родители и учителя: таким, как его первая учительница, которой он благодарен с поклоном до земли; таким, как Михаил Иванович, учитель физкультуры и труда, который дал общие компетенции в физической подготовке и привил первичные навыки трудовой деятельности — он дал подопечным то, что должны были, но не дали учителя предметов других циклов учебной программы, воспитал настоящих мужчин и патриотов в парнях.
Он ушёл без склок и попыток доказать свою правоту. Да, возможно, что наказание за проступок было несоразмерно проступку, который он совершил. Это же не то время, когда в 40-е годы наказывали рабочих на заводах даже за опоздания на работу, не говоря о других проступках, типа допущения брака в работе, испорченных деталей и прочее, за что могли привлечь «за саботаж» (статья 58.14 «Контрреволюционный саботаж» существовала в УК РСФСР с 1926 года по 1961 год) не только к уголовной ответственности до 10-ти лет лишения свободы, но и вплоть до высшей меры социальной защиты — расстрела, с конфискацией имущества.
И Кирилл прекрасно понимал, что за проступок, совершённый впервые и без отягчающих последствий, нужно было ограничиться выговором, если предупреждение было бы слишком «мягким» наказанием.
Хорошим «учителем» оказался и его командир войсковой части, давший не один очень наглядный и запоминающийся на всю жизнь урок. Как можно забыть таких учителей и наставников — никак.
Кем оказался в данной ситуации руководитель мехлесхоза, его директор? Он был не хуже и не лучше царящего в то время, раньше и позже негласного закона, который знали все: он гласил так: «Ты — начальник, я — дурак…», с продолжением, где всё наоборот.
Может быть, из-за этого, даже когда была возможность стать большим начальником, руководителем большого коллектива, Мельник отказывался. По его мнению, и не только, начальник не может быть одновременно угодным и вышестоящему руководству, и подчинённым.
Он ушёл… А мог не уходить? Конечно, мог, а зачем? Чтобы или постоянно ощущать на «своей шкуре» всю неприязнь, как минимум, и остерегаться «подставы», которая станет поводом для уже законного увольнения по нежелательной статье.
Лукавил директор в последней беседе, когда объяснял причины увольнения, что он побаивается того, что молодой дипломированный специалист может стать тем, кого нужно будет остерегаться как конкурента? Да, лукавил частично, но ему и не были нужны работники, которые имели в коллективе авторитет, тем более, если это потенциальные ударники коммунистического труда и, как Мельника всё время «подбивал» секретарь партячейки, и возможный молодой коммунист. Получалось бы уже «три в одном», а это — «гремучая смесь», способная взорвать или сместить. А что нужно было сделать директору? Просто и так же прямо спросить: ты будешь «воду мутить» и меня подсиживать и всё. Мельник откровенно, не кривя душой ответил бы: нет! Оно мне не нужно. Но ведь люди привыкли судить о других в меру своей распущенности и испорченности. В том-то и проблема.
Ещё один пример, который так же наглядно говорил о высокой принципиальности, граничащей с самопожертвованием, лишь для того, чтобы затем, пройдя сложный путь испытаний, доказать, что он может ещё не то, никакие трудности его не остановят, а лишь закалят — это оставление учёбы в институте из-за принципиальности педагога (как говорится, «нашла коса на камень»). Что могло грозить студенту? Устное внушение декана и требование, чтобы в течение сессии этот недочёт был устранён. А Мельник не привычный идти лёгким путём, «как настоящий герой пошёл в обход» и на это потребовалось более трёх лет, чтобы «вернуться вновь на круги своя».
Вторично появилось упоминание о Михаиле Ивановиче, учителе. Видимо, пришло время пояснить, чем он так заполнился Кириллу Мельнику с самого детства, и он хотел быть похожим на него. Он долгие годы был эталоном, да и почему был? И остался.
О нём в селе знали как люди старшего поколения, так и те, кому было за двадцать лет, да и то о Мише или уже Михаиле Ивановиче могли мало что рассказать. Почему? Он «свалился, как снег на голову», хотя его детство и отрочество прошло здесь, в селе. А лет в шестнадцать, окончив восьмилетку, он уехал, никогда не приезжал к родителям, и о нём, о его существовании, постепенно даже забыли.
Да и прожил Миша в селе не с самого рождения. Его усыновили лет в шесть в семью, в которой уже отчаялись в попытке иметь своих детей, всё никак не получалось. Даже фамилию Туров и отчество его оставили прежними, как и в детском домеинтернате.
И когда он приехал в село, из которого «ушёл в жизнь», он привёз с собой молодую жену, которая была лет на десять моложе. С симпатичной, по определению Кирюши, женщиной Михаил поселился не в доме приёмных родителей. Ему дали комнату в здании начальной школы, так как буквально за пару лет до этого была построена новая восьмилетняя школа.
В этом здании начальной школы в оставшихся ранее учебных помещениях разместили: учебную мастерскую, оборудованную слесарными и столярными верстаками; буфет, который открывался лишь на большом перерыве, и ученики могли перекусить коржиками, пирожками и булочками с чаем; библиотеку, большая часть книг которой составляла личная библиотека Михаила Турова, и его книги были отмечены личной печатью с надписью «Личная библиотека Михаила Турова».
Михаил Иванович был довольно замкнутым молодым человеком, хоть в те годы уже разменял четвёртый десяток и о своей жизни, где он был все эти годы, чем занимался и почему решил вернуться, ни с кем не делился. Почему он не привёл невестку в дом, пусть и приёмную, но родителей? Этому было несколько причин.
Во-первых, через восемь лет после того, как усыновили Мишу, в семье его приёмных родителей появилось ещё одно маленькое счастье — родилась долгожданная дочурка, а ещё через пять лет ещё и наследник, когда его мать приближалась к своему сорокалетнему возрасту. И хоть родительский дом по тем временам был вполне добротным, но для большой семьи было тесновато. Миша приехал без какой-либо мебели, налегке, если не считать того, что его библиотека заняла вскладчину угол комнаты, объёмом в одну треть от её размеров. И это было их «пересыльное», временное пребывание в родительском доме, пока Миша ремонтировал выделенную школой квартиру. Да и меньший, сводный брат Миши предпочитал проводить всё это время не дома, а у бабушки с ночёвкой.
Во-вторых, жена Миши была особенная: она была инвалидом, у неё была удалена левая рука после какого-то несчастного случая практически до плеча. И хоть родители Миши в глаза не высказывали недовольство тем, что невестка никак не может быть помощницей в домашнем хозяйстве — на кухне или в огороде — но оно ощущалось по атмосфере в семье. Они как будто не замечали невестку, даже если она была в одной комнате, во дворе, и мало с ней общались, боялись, не знали, о чём её спросить, или чтобы не сказать лишнего.
В-третьих, вскорости все стали замечать, что у молодой семейной пары будет прибавление. А это дополнительные проблемы в семье с двумя учениками, в преддверии нового учебного года, к которому нужно было готовиться и Михаилу, как учителю, и Ирине, его жене, как библиотекаря и ещё каких-то обязанностей в школе, не связанных с учебным процессом, с суммарной оплатой аж тридцати рублей.
Затем, когда Михаил Иванович начал трудовую деятельность в качестве трудовика, обучая учеников приемам и технологии работ, увлекшись неповторимым преподаванием, то есть преподношением учебного материала, входя в раж, живо и эмоционально приводил примеры из своей трудовой деятельности или изысканных, познавательных личных интересов, где-то на комсомольских ударных стройках Сибири и Дальнего Востока, в пытливом изучении всего, что связано с тайгой, бескрайними поднебесными массивами Урала, Саян и Алтая, экосистемой Байкала и многим другим. Но потом, поняв, что он раскрывает свою личную жизнь, хоть и бурную, и безумно интересную, но которую старался держать глубоко в себе — это его богатство, которым он делился, но только с образовательной или развивающей целью, переходя от личных впечатлений, как будто к тому, что он узнал или увидел, изучил не лично, а из книг и учебников.
На любой вопрос Михаил Иванович отвечал, не задумываясь, быстро и понятным для возрастного контингента слушателей языком. Ученики на уроках той же географии, биологии, истории задавали учителям вопросы, на которые уже получали ответы и разъяснения от Михаила Ивановича или на его уроках, которые никак с этими темами не связаны или просто на перерывах.
Окружая его, как интересного рассказчика, ученики не спешили бежать к уличному туалету, чтобы покурить там, а «атаковали» учителя везде расспросами. Ему не давали проведать молодую жену: чтобы, преодолев 50 метров пути от спортивной площадки, где он проводил уроки, до квартиры, где жена Ирина бережно положила единственную руку на округляющийся живот, где зарождалась новая жизнь, ждала мужа, чтобы просто прижаться к его сильному плечу мужа, которого она любила и за которому была благодарна, что он у неё есть.
Учителя школы, конечно, ревностно к этому относились. Им не нравилось то, что какой-то учитель труда и физкультуры мог более понятно, интересно, увлекательно рассказать о том, что ученики не получали на их уроках, где эти темы изучались. Они придумывали отговорки, чтобы не отвечать на вопросы, ставившие их в неловкое положение из-за низкой профессиональной компетенции или отсутствия углублённых знаний по теме сверх учебной программы. Михаила Ивановича многие считали выскочкой-недоучкой, «нигилистом» или Базаровым.
Что ещё привлекало в Турове ребят? Конечно же, мужественность, невероятная сила и выносливость. Хоть он и был человеком с закрытым внутренним миром, но все его черты характера, темперамент, душевные качества читались без слов на его мужественном, но открытом «для прочтения» лице. Уверенный взгляд, излучающий добро и душевную теплоту, постоянная лёгкая улыбка, как приглашение к общению, высокий лоб с ранними морщинами и залысинами, как показатель недюжинного ума, короткая спортивная стрижка, крепкая шея… Да, что там шея, он весь был — монолит, гранитная глыба, из которой вырублен вовсе не исполин, атлант, русский богатырь, пропорционально развитого телосложения, ростом немного выше среднего. С него можно было писать портреты и ваять скульптуры, ставя их в один ряд с греческими богами, эталонами силы, мужской красоты и мужественности одновременно, да и работа, которой он отдавался с энтузиазмом и без остатка, всё воедино смогло как-то уживаться в этом человеке.
Что было до него? На физкультуре девочки на скакалках прыгали, а парням вручали мяч: гоняйте на площадке, только стёкла не колотите! А сейчас, согласно программе: бег на 100 метров, прыжки в длину, в высоту, подтягивание, лазание по канату, толкание ядра, метание гранаты — всё, без исключения. И результаты были не то, что у нынешней молодёжи: гранату «в свой окоп» бросают, как «бычок» сигаретный или плевок через губу — стыд и срам. Все имели «золотой» значок ГТО, лишь совсем хилый — «серебряный». А теперь, если не «подтасуют» результаты, — некому вручать значки, по большинству нормативов провалы. Почему? Да они и на физкультуру не ходят, считают, что лучше крутой смартфон пальцем потыкать. Одышка при беге хуже, чем у стариков. А оценивают как? Те, кто просто ходит на «физру», — «отлично» в аттестаты ставят, всё-таки будущие защитники Отечества, тем, кто прогуливал, — «хорошо». Но об этом Кириллу ещё предстоит узнать во время работы педагогом.
Почему всё-таки Мельник вспомнил Михаила Ивановича в то время, когда работал в лесхозе? Объяснение простое: за всё время обучения в школе Кириллу лишь однажды повезло отправиться со всеми желающими из шестого класса — а их было 90% от списочного состава — в настоящий туристический поход и не куда-нибудь, а в настоящий лес, на два дня, с ночёвкой в палатках. Это было круто и запомнилось на всю жизнь. И всё это смог организовать и провести на самом высоком уровне этот самый учитель без диплома, Михаил Иванович.
Конец мая, учебный год позади, осталась «отработка» в школе. И вот такой подарок. Вот эти два дня не идут ни в какое сравнение с теми днями, которые Кирилл провёл в пионерском лагере. Здесь не только свобода с минимумом ограничений, которые никто и не думал нарушать, никто не хотел подводить своим непослушанием любимого учителя, здесь был преподан и всеми усвоен на «отлично» урок жизни. И это не только навыки, как правильно и быстро ставить палатку, разводить костёр в любую погоду, фильтровать речную воду и применять меры обеззараживания, как вообще выжить одному в лесу, как ориентироваться и много-много всего, что может когда-то пригодиться. Вечером у костра дети, открыв рты, глотали дым от костра, с замиранием дыхания слушали «философию жизни», даже не ту, что можно прочесть в читальных залах элитных библиотек в трудах таких философов, как Иммануил Кант или Фридрих Ницше, если «не беспокоить» Сократа в трактатах Платона или Аристотеля, пусть «настоятся» на полках, как вино ещё, хотя бы лет пятьсот, они слушали философию жизни Турова. А у него было собрано столько материала, что не кандидатскую, а докторскую можно было бы писать, будь у него высшее образование.
Эта философия особая, философия, подтверждённая множеством жизненных ситуаций, в которые Туров себя умышленно вовлекал, испытывал и «обкатывал» эту свою философию на себе, вместо того как аспиранты производят исследования и опыты на чём-то или на ком-то, на группе людей, например. Она была не возвышенно-непонятной, а простой для осознания 12–14-летним подросткам. И если бы его не видеть, а только слушать его умозаключения, то можно представить, что речь мудрейшего философа, которому лет 80–90, как минимум, но он не страдает склерозом и слабоумием. А ему только исполнилось тридцать лет, и он молодой папаша, его сыну всего-то три годика исполнилось, и он «помогает» маме в библиотеке «читать» книги. Видимо, весь в папу, философом станет, но дипломированным.
Кирилл, как и многие другие, взял в поход удочки, волейбольный мяч, ракетки для бадминтона, шашки, даже сочок для ловли бабочек и игральные карты. Зачем? Почти ничего этого не пригодилось. С утра до позднего вечера все, словно пиявки, облепив учителя, не отпускали его более чем на пять минут и то по естественным надобностям.
И вот сейчас Кирилл, вновь оказавшись на территории тех памятных мест, где впервые был в походе и даже узнал, на какой поляне был разбит лагерь, не мог не погрустить и не вспомнить замечательного человека, оставившего глубокий след в памяти с его жизненной философией, многое из чего Кирилл не только не раз вспоминал, но и применял в суждениях и на практике в поступках.
Что же стало с Михаилом Ивановичем позже, из того, что мог знать о его судьбе Кирилл? Он знал, что вскоре в школе появились дипломированные педагоги, и администрация перестала нуждаться в услугах педагога-натуралиста. Некому стало обучать учеников танцам на уроках физкультуры в зимний период. Да, не удивляйтесь, этот недипломированный учитель обучил не один десяток учеников танцевать сносно, как минимум, не фуги-буги, не твист и не шейк, а красивый классический вальс. «С ума сойти и не жить!» — мог бы кто-то воскликнуть, узнав о таком разнообразно способном и недостаточно оцененном педагоге. Это был Макаренко 60-х годов XX века.
Он ушёл… Он ушёл, не высказывая обид, также дружелюбно улыбаясь при приветствиях, склоняя голову не только перед старшими, но и при встрече с молодёжью, и получал в ответ благодарность от них за их детей, за то, что он сделал из учеников людей, за которых не будет стыдно нигде и никогда, если их сын не «исчадие ада».
И вскоре в восьмом классе, в котором уже обучался Кирилл, предметы Михаила Ивановича проводил уже другой учитель и вёл, кроме этого, ещё и историю. Как и «в семье не без урода», так и в классе должен быть лидер. Но лидеры были те, которые вдохновляли весь класс на улучшение успеваемости и дисциплины, и те, кто, подобно «антихристу», разрушал всё лучшее, что создавалось и строилось усилиями педагогов, классного руководителя и образцового лидера класса. Имело, возможно, и то значение, что парень воспитывался матерью без отца.
И вот на уроке истории, после нескольких замечаний, не возымевших результатов, учитель попросил разгильдяя покинуть класс. Тот игнорировал и даже продемонстрировал жестами, что ему всё по… Учитель не сдержался, подошёл, выволок высокого ученика за шиворот, оторвал его от пола и вынес, буквально, им открыв двери, в коридор. Ну и что? Уволили учителя, конечно. Жаль, бесспорно, учителя, даже «железные нервы» могут не выдержать в такой ситуации. Почти уверен был Кирилл в том, что будь на месте учителя Михаил Иванович, нерадивый ученик просто не посмел бы это сделать, как минимум на его уроке.
А что стало с этим учеником? Он нелепо погиб в молодом возрасте, как говорится, «нарвался» на тех, у кого кулаки крепче или финки острее заточены, или «ствол» никогда не даёт осечки. Такие, как он, могут жить даже красиво, но недолго.
— Ну, а как сложилась судьба Турова Михаила? — спросит ктото из тех, кому Кирилл Мельник, вспомнив учителя, мог о нём рассказать с уважением.
Кирилл лишь однажды видел его через много лет воочию и, то проезжая в родном селе мимо родительского дома Михаила. У ворот стоял практически лысый старик лет 72–75, сутулый и с дикой пышной седой бородой, но довольно энергичный в движениях.
Кирилл заинтересовался судьбой Михаила, и проживающая в селе двоюродная сестра пояснила следующее: Михаил жил неизвестно где, и неизвестно, где теперь его жена Ирина. Жива ли она, и где его сын? А, может быть, у них ещё родились дети… Вопросов много, но Михаил Иванович за пятьдесят лет изменился сильно.
Да и кто за такое время не изменится и сколько всего произошло в мире, в стране.
Он приехал в отчий дом с одним спортивным велосипедом или на этом спортивном велосипеде с одним рюкзаком. Рюкзак — это то, что всегда сопровождало Михаила Ивановича, как и в те далёкие годы. Если о людях, находящихся в постоянных разъездах, говорят «он на чемоданах сидит», то Туров всю жизнь с рюкзаком и на рюкзаке.
То ли в шутку, то ли всерьёз, то ли чтобы отстали, когда его спрашивали, он отвечал:
— Помирать приехал сюда. Эта земля мне стала родной, хоть большую часть жизни я прожил… где я только не жил, половину белого света объехал и обошёл, но помру здесь.
— А что же ты родителей не хоронил или не знал даже? — допытывалась соседка, баба Клава.
— Я избрал такой образ жизни. Так или не так — не мне судить. Там я их встречу, обязательно встречу и попрошу прощения…
Родители Михаила уже давно наблюдали с небес за похождениями приёмного сына и, возможно, знают даже больше, чем то, о чём он не желал рассказать на расспросы.
Сестра, выйдя замуж, всю свою сознательную жизнь прожила счастливо в городе. Конечно, наведывалась на малую родину и поминала родителей. Здесь «на корне» остался разведённый меньший сводный брат Михаила, Виктор, он был моложе Михаила более чем на десять лет.
Виктор вышел на пенсию по выслуге и, бросив пить, остепенился, навёл порядок в доме и на приусадебном участке. Нашёл работу в районном центре. Визит Михаила даже его удивил. Все считали, что его, скорее всего, давно уже и в живых нет.
— Миша, выбирай себе любую комнату и живи, сколько хочешь, и если приглянется старушка, можешь и её приводить — живи. Я уже отженился, хочу спокойно пожить.
— Витя, мне тоже ничего не нужно. Я… в общем-то веду «спартанский» образ жизни…
— Чего? Ты с койки не падал, головой не бился? — со смехом спросил меньший брат.
— Ты не будешь против, если я в саду обоснуюсь?
— Чего? Ты, что БОМЖ, что ли? Есть дом, живи, не смеши людей…
Михаил тяжело вздохнул и убедившись, что Виктор не поймёт его, отмахнулся рукой и попросил:
— Ты мне позволь только инструментом воспользоваться. Мне лопата, топор, ножовка понадобится…
— Да, бери! — без дальнейших расспросов ответил Виктор.
Михаил Иванович весь день пропадал в саду, выкопал себе просторную землянку, даже «буржуйку» установил, укрыл её по всем правилам и навесил двери. Внутрь он старался никого не пускать, но Виктор заметил, что старший брат ударился в какую-то непонятную, не похожую ни на какую религию, возможно даже, что он её сам себе и придумал. Наделал каких-то идолов. Благо, что ещё на шестах черепа не развешивал.
Появлялся он в доме очень редко и то, после настойчивости Виктора, чтобы тот приходил обедать или ужинать. Не завтракал он никогда. Брал только в свою хижину воду в пластиковой ёмкости и чайник. Воду кипятил там же на «буржуйке». На предложение Виктора протянуть туда от дома «времянку» электропроводки, тот наотрез отказался.
Временами Михаил уезжал на велосипеде на несколько дней, ничего не сообщая, куда и зачем он уезжает. Какой бы веры ни придерживался Михаил, даже если своей, им же и придуманной, но было такое ощущение, что он всё это время исповедуется и молится, кается перед богом, в каком бы том виде и обличии он ни был. И свою тайну он унёс с собой. В один из весенних дней Виктор обнаружил его бездыханным в его последнем на земле и, лучше сказать даже, в земле, жилье. Он был сильно исхудавшим, а борода наполовину закрывала грудь до самых рук, которые были скрещены на груди, как это делают покойники. Такое ощущение, что он запрограммированно ушёл в тот мир, осознанно, приготовившись и, видимо, получив «добро» на это у своего, никому больше неизвестного бога.
— Царствие Небесное Михаилу Ивановичу! — перекрестившись, сказал Мельник, когда узнал об кончине бывшего учителя, во всех смыслах человека интересного и неординарного, — мир его душе.
И неизвестно, стал бы в своей трудовой деятельности Кирилл преподавателем или нет, не будь в его судьбе этого не от мира сего человека, педагога высшей пробы, хоть и не дипломированного. Хотя, кто знает, возможно, что Туров за последние 50 лет не один университет окончил или даже в них преподавал. Может быть, и эта тайна когда-то станет явью, наша жизнь так непредсказуема.
Он ушёл… на этот раз ушёл навсегда. Он ушёл, но оставил после себя тех, кто считает его одним из лучших, одним из неповторимых педагогов. Как срезанный гриб, он оставил грибницу, на которой, при благоприятной обстановке, взойдут не генетически модифицированные организмы, видоизмененные под действием изменений в обществе, произошедших в конце 80-х, особенно в 90-е годы XX века. Они взойдут, и у них будет иммунитет, который он передаст молодому поколению теми «спорами», что были вложены в слова его философии, в его примеры человеческих поступков, в его «человека будущего», человека ХХI века.
Кто-то скажет: «Как жил, не как все, так и ушёл как-то не почеловечески». А кто может быть уверенным, что человек, который всю жизнь грешил и в конце жизни пару раз сходит в храм, покается лицемерно, ему это зачтётся, ведь Господь милостив, простит, и тогда зачем всю жизнь жить каким-то изгоем? И если он «белая ворона», а все — «чёрные», то естественно, большинство постарается «заклевать» того, кто им не подобен, у кого инакомыслие, жизненные принципы. Нет, они не противоречат морали и нравственности, они нестандартные, они иные. А у тех, считающих себя цивилизованными людьми, неизменно всё подчинено «законам джунглей». А это значит, что: «каждый сам за себя», «всё для себя», «убей — или будешь убит» и «выживание самого сильного» или «попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй» и «в чужой монастырь со своим уставом не ходи!» И весь сказ. Пусть его теория, его философия жизни будет в разы человечнее и благороднее, его не поймут, его «заклюют», в лучшем случае доведут до состояния, когда он уйдёт, не выдержав такого «бесовского» окружения и натиска демократической, разпущенной и развратной современной цивилизации, растлевающей молодежь, называя это всякими иностранными терминами, типа
«толерантность», «западные свободы» и прочие их ценности.
Но у нас есть свои иные ценности, которые должны быть у большой независимой державы, какой является Россия в мире, со своим русским менталитетом, национальным характером и восточно-христианскими ценностями. Разве не так?! А те, кому нравятся те ценности, которые «за бугром», — «попутного ветра и перо в зад».
Он ушёл… Он ушёл не потому, что был болен и стар. Он просто устал, устал жить в том окружении, где его не понимают, считают чудаком, каким-то инопланетянином, не из мира сего, короче. И никто даже не хотел подумать о том, а может быть, это мы не так живём, может быть, самим нужно изменить образ жизни, сделать переоценку ценностей, расставить приоритеты, определить перспективы и цели, к которым необходимо стремиться.
Посмотрите хотя бы на своих детей или лучше на внуков. У вас были трудовые будни в школе: вы вскапывали грядки, весной засаживали клумбы цветами, работали в теплице, убирали территорию школы, мели и красили. Вы всё умели и дома помогали родителям и бабушкам с дедушками — сажали картошку, пололи, убирали, делали уйму мелких дел, освобождая родителей от перегрузки после работы. Они отдохнули и смогли с вами прогуляться, побыть на природе, в парке. Вам нравится, что теперь ваши внуки могут только с планшетами и телефонами сидеть сутками, и на уроках, и в автобусе, и за завтраком? Родители до полночи пытаются их заставить выучить уроки. Разве мы хотим, чтобы наши внуки стали физическими хиляками и умственными дебилами? Но ведь к этому всё идёт. Вот результат реформы образования. Захотели ученики «убрать» требовательного педагога, который своей целью ставит повышение успеваемости и качества знаний — легко, спровоцировали, довели или вывели из себя, сняли ролик «срыва» педагога и всё, завтра он уже уволен. Его уволят без разбирательства, могут даже вчерашним числом. Кому нужно «пятно» на учебном заведении? А то, что дети воспитываются эгоистами и подобные «уроки» будут применять и дальше в жизни. Подлость становится нормой жизни, мораль получает приставку маленькую такую, всего одну буковку «а».
Он ушёл… Он не смог переделать этот мир, он порвал свои жилы, он не захотел жить в таком мире, он ушёл из него, так же, как и пришёл, без ничего. Он даже свою жизненную философию оставил в умах тех, кто её поддерживает, пусть даже не полностью — частично, разделяет её в чём-то, если не во всём.
И если человек не ушёл бесследно, значит прожил жизнь не зря.

Продолжение следует...