Очкарик

(Из воспоминаний)

«Очкарик»

Вообще-то, дружить и общаться москвичам следует с москвичами. Если ты, допустим, не из Москвы, а из какого-нибудь Подмышенска — стой в сторонке, слушай и смотри, как изъясняются коренные жители столицы. И не вздумай открывать свой подмышенский рот, чтобы не омрачать прекраснодушный фон высоких отношений. Москвичам ведь много ли надо? Лишь время от времени снисходить, стараясь не зажимать нос от провинциального амбре, и одаривать всякое ничтожество с неправильной харей своим царственным вниманием.

Конечно, я шучу. Сам я крепко дружу и приятельствую со многими москвичами — это очень милые и добрые люди, без тени снобизма, высокомерия или идиотской значимости. Да и сам я — седьмая вода на киселе: мой родной дед по отцу был москвичом. Но это неважно. Я хочу рассказать о другом — от обратного.

Видно, Бог наделил меня качеством безразличия ко всякого рода делениям. Я никогда не признавал особых группировок, землячеств и разговоров о «коренности». И как мог, боролся с этим в лагере. Мой главный принцип: видеть в человеке человека, а уж потом разбираться. Благо, с годами и благодаря определённому статусу, я мог сказать веское слово. К нему прислушивались, пусть и не всегда разделяли в душе, а лишь со скрипом соглашались.

Вспомнился один эпизод.

Пришёл новый этап в карантин. Мы с товарищами пошли знакомиться с вновь прибывшими. Пока сидели, пили чай и общались, моё внимание сразу привлёк один молчаливый паренёк. Лет ему было столько же, сколько мне, когда я впервые попал в систему. Он выглядел чистеньким и непомятым — что казалось странным после столыпинского вагона, где человеческий вид сохранить почти невозможно. Говорил он мало, но по глазам было видно: есть что сказать. Чувствовал он себя явно неуютно в этом сборище разных людей, собранных в одном месте волей судеб и росчерком судейского пера. Дороги у всех были разные; маловероятно, что они когда-нибудь встретились бы на воле, даже живи в одном городе. Некоторые давно потеряли человеческий облик — не только внешне, но и внутренне, растоптав в себе всё живое и превратившись в нечто жалкое. Но в основном это были обычные мужики: потерянные, угрюмые и по-своему несчастные, особенно учитывая сроки. Я сознательно не говорю о рецидивистах и матёрых уголовниках, для которых тюрьма — дом родной. А этот парень был случайным пассажиром в вагоне курящих и чифирящих. Он то и дело поправлял очки с толстыми линзами, съезжавшие на переносицу, и доставал чистый носовой платок, чтобы их протереть.

Родом он, как выяснилось, был из Москвы, с Ленинского проспекта. И что удивительно — жил в соседнем с моим близким другом доме. Там когда-то жил Костя Седой (Горшунов), которого убили уже много лет назад.

Когда новичков раскидали по баракам, мы с пареньком стали часто видеться. Я жил в отделении больницы на территории лагеря и имел практически свободный доступ во все зоны, включая «здоровую», куда его поселили. Частенько заходил к нему поболтать: попить кофе, поговорить на разные темы — от Бунина до Параджанова, от Ходасевича до Мунка.

Ёршистый и острый на язык, он быстро нажил себе кучу врагов. Мне не раз приходилось за него вписываться, чтобы ему не сломали хребет — в прямом и переносном смысле. По жизни он не придерживался воровских понятий, хотя в общак скидывался по возможности. Не стремился завоевать симпатию или уважение, но я видел: мужики его уважали, в отличие от «блатных».

Приведу один разговор:

— Вась, ну зачем ты за этого очкарика постоянно вписываешься? От него же один головняк!

— Ну, я же тоже очкарик. И от меня в своё время у «блатных» голова не меньше болела.

— Ну ты сравнил!