Расточительный неокортекс

         Я всего лишь записываю пережитое. А правду писать легко и приятно. Потому что у жизни едины и форма, и содержание, и замысел. Вот только реальные имена и фамилии в этом случае приходится прятать за "звездочками",ибо за правду от опрометчиво незазвезденных неизменно прилетает в глаз.


         Пролог

         После получения от С.В.С*******&Сo злоключения про мой расточительный неокортекс, который оказался 7-кратный «гений среди удобрений» и внезапно по энергорасходу аналогичен мозгу писателя Гончарова  я стала, хотя и не сразу, получать в мозг воспоминания давно минувших дней.
         И было среди них про «Серенького».
         Происходило в поселке геологов, где я родилась у Кайраккумского моря.
В поселке была музыкалка, а мне — четыре года. Знала буквы, да не имела ни малейшего желания складывать их в слова. Не говорила и в основном сигнализировала головой. Не кричала, даже если падала.  Не знаю почему. Сама дивлюсЯ.
         Однажды в дом привезли пианино — оно произвело ярчайший фурор. Бабушка перепугалась моему интересу и решила, что при таком рвении: музыкалка — cito.
         Там нас встретил парнишка. Как сейчас я прикидываю по сохранившейся мысленной картинке — лет двадцати. На рубашке серая клетка, серая острая бородка, серые дужки очков и усики. Трынькнул пальчиками по парте – я не повторила, палочкой по треугольничку какому-то звякнул — нихт. Чего хотел?  - Туман. Отвернулся и стал на ухо бабушке что–то вещать. Тихо.
           В углу мой радар запеленговал коричневый ящик, такой же привезли и домой. Подошла, присела на стул, сижу, наклонившись, и произвожу пальцами нажимания. Видимо, не слышу. Чтоб таки расслышать — стучу сильней.
           И тут меня рвет с места в рахманиновский карьер. Начинаю я руками по всей клаве метаться, но ручонки-то мелкие — эх, охвата нету мне, простору!
           Подбегает мальчишка этот. Оттаскивает от инструмента, усаживает на стул и говорит, мол, сам сейчас попробует сыграть, что я хотела: «Если оно — кивни».
Я кивнула, когда он проиграл центральную тему «Джентльменов удачи». И как только я кивнула, тут же он заулыбался во всю полтавскую ширь.
           Написала про ширь и сама задумалась — откуда это? А бабушка — Полтавщина, напевная прям, натуральная гоголевская, с хутора под Диканькой, в шести километрах от…. А кто такая бабушка? Бабушка — родной человек. Вот. Значит, парень улыбался мне как родной.
           В музыкалку сразу тогда меня не взяли по малости лет. Бабушке парень сказал, что пугаться моих расколбасов не надо, просто я не исполнитель, а композитор. Подрасту — добро пожаловать. Но расколбасов таких больше и не было. Изо меня, наконец, полилася речь.
           Самой первой фразой, ввинтившей бабушку и дедушку штопором, было: «;Будьте любезны, заклойте двель!»

          Особое предупреждение для адептов питерской школы, не растерявших свои калибровочные таблицы: хронотоп пролога идеален.
           На когнитивной карте — 1976 год. Археологи под Самаркандом раскопали золотой шлем Александра Македонского для «Джентльменов удачи», в соседнем Кайраккуме, в поселке геологов, мелкий четырехлетний немой «радар» пеленгует эту самую музыку Геннадия Гладкова и ввинчивает штопором собственную родню своей первой речевой вспышкой.
             В те же годы в этом среднеазиатском поселке бабушка покупает орловские часы «Янтарь» с боем.
Проходят десятилетия. Металл, шестеренки и пружина отсчитывают время, совершая гигантскую петлю через всю Азию длиною в целую жизнь, чтобы вернуться к точке своего исхода.
              Сейчас мне 54. Ежедневно прохожу мимо мемориальной таблички на месте рождения автора теории хронотопа — великого старика Михаила Бахтина. Конкретно в сей момент гляжу из окна на здание бывшего Орловского завода, где эти часы когда-то и были собраны. Часы нежно тикают на подоконнике, отмеряя, сколько времени займет написание рассказа о месте их рождения.
              Пространство, время, металл и геометрия заварились намертво промышленным методом. Пока вы учите Бахтина по методичкам, он лично крутит ручки моего филологического микшера. Совпадение? Не думаю. Имею в виду — стиль плавания по волнам житейского моря у меня такой. Junk art.)))

                Глава 1. Кража шлема

              Закрутилось все на открытой лекции в ***-й лаборатории.
Когда-то моя магистерская была связана с разработкой БОС-системы у сына ректорши. После защиты я поклялась себе, что больше  - никогда! Но  алогично, как и рекомендовало мне злоключение от профессора-нейробиолога С.В.С******* и его &Со,  шагнула по объявлению об открытой лекции снова в эту тьму электронных самописцев.
             Доцентка-лекторша свисала со стула, как свисали электроды с ее энцефалографа, и полусонно вещала о вызванных потенциалах. Лекция была скушная — спиралью уходила в область ментального небытия. Тетка очухалась только по звонку, раздала листки с гистограммами, нехило давя, чтоб участники расшифровали.
            Когда батхёрт подобрался ко мне, я как два пальца об асфальт — неминуемо четко объяснила экстремально низкий столбик альфа-ритма усиленной работой коры, издающей, зато массированный бета- и гамма-фон. Доцентка воспылала очами, как будто эта банальщина — разгадка тайны мироздания. И сказала: «А Вас, Штирлиц, я попрошу остаться!»
            Оказалось, ей нужен чел, дабы помочь скоммуниздить из закрывающейся навек лаборатории, которую она любила, «Мицар». В могучем мозгу Доцентки созрел адский план: я изготавливаю 3D-копию прибора в жанре «найди 7 отличий», подключаю, а реальный, пускай и покоцанный «Мицар» выносим в тургеневскую ночь. Дале упёртый агрегат подключаю к ее домашнему компу, перекидываю ее базу данных пациентов строк в 500, и она невозбранно получает шанец подработки от поликлиники на дому. Тем самым мстя зав кафедре, жестко отодвинувшей ее ровно в сторону той самой тургеневской ночи.
            В общем, предъявила она такое техзадание, что мне пришлось провести краткую диагностику завкафедры. То была могучая бабища, с диктующим действительность телом. Ее вряд ли волновали электронные платы в начинке «Мицара» или правдоподобие интерфейса последнего. Поэтому с доцентки я взяла 5 тыщ р. за труды мои тяжкие и изобразила конгруэнтный исходному корпус прибора, нагло забив на всю начинку.
            В означенные день и час я притаранила пустышку и почти уже установила, как в ***-ю ворвалась зав кафедры!
            С доценткой они схватились за физическое овладение территорией. Первая, подняв два перста, позировала Сурикову, другая же попинывала ее сани на выход.
«Здесь моя кафедра!!!» – кричала заведующая. Доцентка вторила ей эхом «Моя! МоЯ!! МОЯ!!!»
            В общем, гамийская квадра была охвачена по периметру своими витальными ценностями. Поэтому я спокойно продолжила святое воровское дело: положила реальный прибор в торбу, игнорировав шлем, как не имеющий на Ozon-просторах былой ценности,липовый аккуратно прихорошила, погладила и пошла. Не дожидаясь выезда саней.
           Через пару дней доцентка, радостная аки удав, одевала новый шлем на меня, заливала мне во все отведения мыльный раствор и чё та изучала. Первое, что она констатировала – постоянно низкий альфа-ритм. В течение недели от 5 до 45 мкВ. Согласно ее базе, я входила в группу четырех из пятиста. И за одно это считалась золотым кроликом зоопарка. Я терпела и все силилась понять, как я могла себя отдать на растерзание? Алогично до упора!
            Отдохновением служила нехилая дискография на книжных полках. Вся она была перепета в мои уши заради изучения влияния музыки на неокортекс. Немыслимо, однако, лишь Нана Мусхури выводила мои бета-ритмы в космос. Поэтому шарик в интерфейсе программы биологической обратной связи парил бесконечно. Доцентка хихикала и утверждала, что Мусхури – моя калибровочная частота.
Точкой невозврата представлений Доцентки о мире стала фотостимуляция моей коры. Она светила мне в глаз частотами 2, 4, 6, 8, 10, 12, 14, 16, 18, 20, 22, 24, 26, 28, 30, 32, 34, 36, 38, 40, 42, 44, 46...
        Дальше сказала: «Я боюсь. Как ты себя чувствуешь? Так не бывает, ващета». Вспышки абсолютно всех частот вызывали абсолютно во всех отведениях реакцию, не вяжущуюся с ее базовым образованием биофака МГУ. На одну вспышку неокортекс выдавал в разных зонах разные ритмы высших порядков, ни разу не кратных частоте стимуляции.
         Доцентку закольцевало, и она решила перепроверить показания на чьих-нибудь независимых приборах.
         А я опосля этих экзерсисов проверила свой радар. Мне в голосе Мусхури ощущалось чисто физическое страдание. Посмотрела о ней в сети – одна работающая связка.


                Глава 2. «Беги, Форрест, беги!»

           Вскоре выдался трехмесячный отпуск. Доцентка взяла меня с собой до Обнинска. Устраиваться на работу в частную психиатрическую клинику доктора М******: она — энцефалографистом, я — её помощником.
           Там мой неокортекс сошёлся в рукопашной с местными дипломированными спецами.
          Одна из них, кандидат биологических наук по гречихе, безапелляционно утверждала, что агрессия — первый признак шизофрении. Я осадила её, заявив, что первичны галлюцинации, а уж на их основе рождается агрессия.
          Лежала на обследовании маленькая девочка, которая плохо спала, выдавая невообразимые патологические пики на ЭЭГ. Я вслух спросила ещё одного специалиста: «Что же начнётся в пубертат, когда мозг вдобавок ко всему этому станет гормоны генерить?» Специалист высокомерно заявил, что я дура, а он умный — мединститут за плечами, — и его светила учили, где родятся гормоны. С ухмылкой предложил мне назвать хотя бы один, который из мозга. И я, ни разу не освящённая светилами медицинского образования, на чистых оборотах неокортекса вымела нападающего с ринга одним словом: «Окситоцин».
          После таких двух хуков левой доктор М****** стал воспринимать меня как человека уровнем выше, чем даже моя дипломированная доцентка. Он захотел оставить в клинике меня, а её уволить. К счастью, я не успела согласиться на это предательство. Мне случайно сделали ЭЭГ с фотостимуляцией в специальных очках.
          Ещё при наложении электродов, никак не усаживающихся на мои затылочные отведения, клиницист Пашка авторитетно и публично заявил: «Да у неё же os Incae;» Испанский знак мне в ЭЭГ! И потом шокировал аудиторию заметками: на каждой частоте мигания светодиода — от 2 до почти 70 Гц — мой мозг выдал ему внезапно тотальнейший генерализованнейший ответ во всех отведениях. Это снова были не пассивные гармоники, а совсем другой, мой собственный автономный ритм, прыгающий в разные стороны от высокочастотного бета до гаммы и тета.
          Перед глазами являлись такие яркие, калейдоскопичные картинки, что я стала безудержно хохотать на стульчике. Я ржала так, что сама себе ужасалась — пограничная красота, и так внезапно! Частоты росли, и калейдоскопы начали сменяться кругами, потом ртутными салютами, потом спиралями и вихрями. Пашка был дерзок в своих стремлениях, а Доцентка с комком в горле требовала: «Остановись, так нельзя, ты же ее убьешь!» Ну, как-никак я была материалом для ЕЁ возможной предсмертной докторской! Но Пашка - истинный ценитель науки — херАчил, а я ржала.
          Естественно доктор М****** сменил царскую милость на непреодолимое желание перенести меня в разряд больных силами вызванных по рации из другого здания кабанистых санитаров.
          И тут моя Доцентка шепнула спасительное: «Беги, Форрест, беги!».
          Шлемы были сорваны!
          Кстати, пока сидела на вокзале, вспомнила, когда и где впервые видела подобную картинку в глазах.
         Однажды лет в 5, жаркой согдийской ночью я оказалась во дворе практически голышом. Легла на топчан и уставилась в небо.Небо было сплошь в мелких огоньках, но я уже понимала, что это какие-то круглые шарики далеко от Земли.
         Мое внимание привлекла пара, меняющая цвет с красного на синий. Я здорово сосредоточилась, чтоб разглядеть, в чем причина. Звезды кружились, затмевая друг друга. И тут в глазах на все небо накинули салатовую сетку, как в тетрадке по математике.
         Я подумала, что теперь можно точно предсказать, как изменяется движение звезд. 
         Потом встала и, топая домой, буркнула: «Эх, тока учить меня некому!»
На следующий день вернулась к топчану и взялась читать книжку «Джура», которая на нем валялась. Читать было жутко тяжело. Зачем мне это было надо, не поняла и бросила. Зато взялась за «Шахномэ» и все таскала этот тяжеленный фолиант за собой. Периодически открывая и читая. Восторг особый вызывала нежно-бирюзовая вязь на такой же нежной розовой обложке и картинки-графика.
         Хм, Word стал исправлять на «Шахнаме», я глянула почему я то пишу не так. Оказывается, до сих пор воспроизвожу ближе к звучанию на таджикском.


             Глава 3. Мутные воды Баб-эль-Мандебского пролива

      Я вернулась из Обнинска до хаты, а за мной — и Доцентка. Спустя время она познакомила меня с дочерью, работавшей лаборанткой в Академии наук — как раз в том их отделе, где изучают загадочный вомероназальный орган. Мне удалось быстро разговорить девочку, а та без купюр обозвала козлами академиков, толкающих ей в мозг каждый свою «единственно верную» теорию всего.
       Дальше мы поехали в Москву, в район иранского посольства, домой к академической сотруднице, которая устроила эту девочку в АН и тоже занималась вомероназальным органом.
       В квартире учёной… дамы сожрали мои пирожки, хотя делиться я вообще-то не собиралась. Меня заставили вдыхать феромоны, каждые 15 минут плевать в пробирки и писать отчёт о самочувствии. Тест я прошла на удивление штильной, только в голове крутилась крамола: «Что чувствовали бы собаки, если бы со мной проходили этот тест на слюноотделение? Или я сама — павловская собака? Ну-ка, как там ничего на мне не выросло нового?»
       Буря грянула метрах в тридцати от территории иранского посольства, когда мы вышли, провожаясь, до транспортного узла.
       Я имела неосторожность показать святой троице на экране своего планшета заключение от С.В.С********&Co. Сказать честно, я надеялась, они подтвердят или опровергнут мою догадку о связи выводов лаборатории Профессора с показаниями их егэгэ. Но имя Профессора подействовало на них круче феромонов. Мне пришлось буквально присесть, чтобы жизнерадостные снаряды с*******ской славы, полетевшие из уст всех трёх «орудий», не пробили мне золотую головушку.
        И, о ужас, планшет остался в руках у академической сотрудницы, которая лихорадочно вслух перечитывала текст, косясь одним глазом в экран, а другим осуществляя наводку на меня. Видя, что поодаль стоит милиция, а бабы зажали меня в кольцо, я включила абсолютно алогичный манёвр и крикнула максимально низким басом во всю дурь, перекрывая их визг, первое пришедшее в голову нетематическое: «Покупаем, покупаем билеты на курорты Краснодарского края!»
        Бабы увидели, что менты уже идут на шум разборок, и от неожиданности ослабили хватку. Я выдернула свой планшет и, помня прежний завет теперь в конец обакадемившейся доцентки, припустила аллюром три креста, успешно покинув мутные воды этого Баб-эль-Мандебского пролива

                Глава 4. Иерусалимский храм науки

           Через какое-то время под музыку «Джентльменов удачи» я пришла на открытую экскурсию в научную лабораторию Д****** по медицинской фотонике в О******** университете.
          Д***** оказался из Кишинёва, где я провела юность, простецким и добродушным мужичком, но его лекция была почти токсичной. Мой мозг мгновенно понял почему: вознесённый Мисуркиным до космоса лазерный прибор «Л****», о котором докладчик вещал будто о своём детище, когда-то на коленке в университетской инженерке собирал мой бывший начальник, оформленный как ИП С*******.
           ПозжА лаборатория отхватила мегагрант в страшные миллионы рублей ещё и на исследования мозга. Лет 5-6  назад я заходила в Центральную Библиотеку и наткнулась на встречу тогда еще начинающих мегагрантчиков с предполагаемым ведущим спецом для их задумок - академиком У******ым Михаилом, не помню чьим сыном. Академик, сняв покров приличия, орал матом на эффективных менагеров науки, что они «окончательно уху ели - заявляться миру с темой о причинах формирования гематоэнцефалогического барьера у младенцев, не имея ни одного специалиста по вопросу и, утверждая при этом, что в месяц им понадобится 300 живых человеческих эмбрионов для исследования!».
          Менагеры из распахнутых дверей крутили пальцами у висков и встречно матюкали У******* за излишнюю принципиальность. «Ой, та нарисуем – будем жить!» И ведь нарисовали! Я прям дымом сигаретным заклубилась в том воспоминании…
          Завершив чтение с листа, Д***** предложил задавать вопросы. И тут мой неокортекс подметил плакат подмышкой завлаба. Там красовался нейрон. Синюшный, он вцепился прямо в кровеносный сосуд, да ещё не рафинированно, а эдак нарочито нагло, точно макака уцепилась за лиану. Почему на схеме допущено прямое нарушение гематоэнцефалического барьера, ведь между обязан быть астроцит?!
         Д***** стал испуганно открещиваться от рисунка и спрашивать у сотрудников, кто вообще принёс в дом эту гадость?
         Выяснилось, что плакат притащил сторонний спец, которого нанял завлаб, чтобы тот объяснил лабораторным сотрудникам — бакалаврам и магистрантам, — чего именно они изучают в свои окуляры за аховые суммы рублей.
         В следующий момент позор стал библейским по масштабу беды: обычный слушатель из зала — мальчик Глеб лет десяти-двенадцати — зачитал Д***** и иже с НИИм краткую лекцию о том, что такое астроцит, как эволюционно специализировались нейроны и как устроена глия.
        Зал просто замер, слушая ребёнка, наверное, подобно тому, как законники и книжники слушали двенадцатилетнего Иисуса в Иерусалимском храме.
        После лекции все побежали знакомиться с Глебом ближе. Его мама-учительница, довольно бедненько одетая даже для провинции, торопилась на подработку репетиторством и попросила меня приглядеть за сыном на предстоящей двухчасовой экскурсии по закуткам центра фотоники, ибо я была самой старой из присутствовавших дам.
       Радовало, что Д**** вроде бы заинтересовался мальком. Как казалось. Ходил за мальчонкой, выспрашивал, льстил за глубокие детские-недетские познания. Глеб поведал, что почти пять лет занимается с репетитором-биологом, читает ученые статьи, но припомнить, в ответ на вопросик завлаба, должность, место службы и звание своего репетитора так и не смог. Ай-яй....
       Следуя за Глебушкой  от конфокального лазерного микроскопа до криокамеры, я своими глазами видела: малец не только заучил биологические учебники, но и с ходу расшифровывал графики показаний и итоговые кривулины экспериментов. Иногда он даже успевал подмогнуть экскурсоводам с недостающей им теорией, но в то же время по-детски радовался «непослушным» в его ручонках электронным пипеткам, колбам, лазертагу и лазерным шахматам.
        Мамка глебова вернулась запыхавшаяся, поблагодарила, а я, прощаясь, заметила, какой ей бриллиантовый мальчик достался. Мамка заулыбалась не без печали: «Мне бы бриллиант этот никто не расколол».
        Я пошутила в сторону сияющего от увиденного Глеба: «Ничего, ничего. Будет кто колоть — беги, Форест, беги!»

                Глава 5. «Чё за Глеб?»

          Прошел год. Я алогично закончила курсы хинди, и пришла на новую экскурсию к Д****** — проверить, как поживает центр медицинской биофотоники.
          Экскурсии по центру теперь водил мужичок, с которым я тоже имела знакомство пока он учил дитёв в «Кванториуме». Его секция биологии там  была самой успешной и сияла восходящей звездой на просторах не только областного СМИ.
         Объяснения его, как по мне, не лоснились насыщенностью, но пока я балансирую в районе абсолютного нуля нейробиологических познаний – вполне годно.
         Подошла поговорить, обменялись телефонами.  Андрей Ю****** В********. Лысый, лет сорока пяти, хиленький еврейчонок. Довольно прямолинейный. Не особо удивился нестыковке моей бальзаковской поры и алогичной жажды знаний.
         Дал понять, что для мегагрантчиков нужны сотрудники уже с готовыми наработками, чтоб возиться с ними поменьше, а выхлоп был куда-нибудь не проще, чем в Nuture ;-)).
         Я сразу поняла, что в открытом коде НЦ это значило: «Не смей стучать по нашей миске, если у тебя нет золотого ключика в виде готовой статьи, которую мы можем быстро присвоить для отчета». И это сакральное знание объясняет, о чем я грезила, конструировавши неологизм «мегагрантчик»
        Грассируя на всю ивановскую, Андрюха подбодрил меня несказанно: «Не переживайте про свое непрофильное образование – я реально по образованию товаровед! Разобрался же в нейробиологии!»
       Потом он доходчиво расписал красоты самообразования, и мы стали уже расшаркиваться. Как вдруг меня торкнуло: «А, как там мальчик Глеб?»
       В******** удивленно вылупился на меня «Че за Глеб?» И, действительно, в рабочих списках занимающихся на оборудовании школьников ни одного Глеба не значилось. «Ага, лесом ушел» подумала я. Ну, мне то тогда точно заходить на лазерный комфокальный следует березняком.
       Добыть обычный оптический микроскоп и как в старые добрые времена в
ИП С*******  прибегнуть к коленке. Я ж даже среза делать для микроскопирования не умею. Какой мне ZEISS LSM 900!?
       Не помню, когда именно позвонил дружбан - сельский интеллигент.
Вначале для затравки он поделился своей давней мыслью. Его волновало, почему, когда он впервые лет 20 назад увидел меня, стоявшую на остановке вдали, в его мозгу прозвучала не венская полька, не вальс и не тарантелла, а именно что центральная тема «Джентльменов удачи». Я ржанула.
       А он уникальным иглесиасом стал петь за новины своей деревенской жизни. Нечаянно его элегия коснулась горя тамошнего рисовальщика-фальшивомонетчика по поводу некачественной бумаги для творчества. Мужик жалился, что на такой только яти гусиным пером выводить. Деть куда?
       Я провела тонкую параллель. Да, товароведу проще диссоциироваться до нейробиолога, но ведь в товар можно превратить и мой продукт. По имейлу сбросила дружбану текст двух своих поэтических подделок Пушкина и предложила депрессирующему рисовальщику совместить их с теми двумя листами позорной архаичной целлюлозы. Дружбан сходил к рисовальщику, и в качестве благодарности за идею продвинутый селянин передал мне встречно 2 аутентичных 1820–1830 годам листа с квази-пушкинскими рукописями.


             Глава 6. Зона дьяволиады и метод «Летять панамские утки»
 
       Собравшись с силами для очередного эпизода, я взяла с полки книгу 1829 года по высшей математике, купленную когда-то на развале. Листки положила туда — по цвету срослись! И обратилась к знакомому поэту. Тот, помимо основной работы, имел удовольствие секретарствовать в местном литкафе. Поэт заглянул в списки, выдал адрес филологички. Я и почапала.
       Филологичка удивила эксцентрикой: на дворе поколенный снег, а она полураздетая в красных дедморозовых тапках. Веселая какая! Глянула Пушкина, повертела бумажки и выдала без пауз, даже не поворачивая головы от моего товара: — Что скажу? — похоже. Ять на месте. Ритм идеальный. Я сказала, рот закрой — это не вам!
        Последнее предназначалось мужу или почти мужу, который в этот момент обретался на балконе. Там шло какое-то чертовски магнетическое действо. Оно влекло филологичку так же сильно, как меня отталкивало.
       «Н-ня, не делается дело», — подумала я. И вышла со своим антиквариатом дурацким на улицу. Балкон у веселой в тапках выходил ровно на меня.
       Задрала голову — харащо! Люблю такой мордобой!
       С балкона доносилось бодрое:
       — Та подавись ты своими подарками! Да будь ты проклят, скота кусок!
      И из зоны дьяволиады стали вылетать шмотки. Крайними пошли тапки. Легли под ноги мне. Ну, с драной козы хоть это. Я халяву ни за что не покину и, конечно, наклонилась подобрать почти новьё. В ямке, которую организовал тапок при падении, на самом дне померещилось что-то черное. Я собачкой-собачкой разрыла двумя лапками, а там — кошелек.
      Вскрываю, считаю — бешеные деньги, 169 тыщ! Это было победно! С дуридвадцать я не оглянула округу даже — вдруг кто увидит пересчет таких бабок! Бдительность — в клоки! Сама Вселенная хотела выкупить у меня шедевр. Это ж гммм... И я стала вселенной покупку вголос отдавать:
О боже, как же мы разнимся:
Как я наивен, как Вы лживы,
И, между тем, как Вы мне милы,
И как, надеюсь, я Вам мил...
Какую вызывают зависть
Средь Ваших злых знакомых и
Как Вы руку мне пожали,
Как локон Ваш поправил я,
Как ожидать готов весь вечер,
И как, уверен, ждёте Вы
Бесед сердечных на двоих...
Клеветникам открыто, смело
Сказали Вы, что влюблены.
А я смолчал, боясь молвы...
Такой наивной Вы предстали,
И так я оказался лжив...
!!!!
       «О!!!! Я предмет поизучаю, поставлю-ка эксперимент. Все опишу и выдвигаю гипотезу. Публикнусь в простом околонаучном журнале — так, чтобы академики из ВАКа меня не завернули. И ничего страшного, если первая статья окажется научно неточна. На следующем этапе сама выступлю оппонентом. Ведь если я — поэт-хамелеон, то, значит, возможно, и человек-хамелеон.
       Стишок-то получился как будто Пушкина в наши дни лет на 10 в ссылку шлагбаумом задвинули. Вот и продолжу нагружать академического знания, чтоб по итогу изобразить статью-опровержение на саму себя, ну, скажем, от имени Сергея Пасторгуева, а текст опровержения конструирую точно под ментальность С.В.
Благо книги его в природе существуют, ролики в нете позволят даже копировать манеру речи и кинесику. Кинесику Пушкина мне было копировать куда сложнее.  Орест Кипренский, Василий Тропинин, Ксавье де Местр, Егор Гейтман и Томас Райт. Шесть кадров. Смешная телепередача. Кто не понял почему кадров шесть – шестой мой собственный автопортрет. Я же - Пушкин. Зря ли на полях рисовал?
      И так — по ступенькам вверх, пока не освою предмет. И, возможно, скопирую  оригинальную ментальность.
      Если же в процессе этого движения выскочит, действительно, научная гипотеза или теория, у меня на руках уже будет официальная, железобетонная ксива о собственности. Ну, правда, или справка о шизофрении. Тоже интересно»
      И чета мне озарило! Методом самообучения «Летять панамские утки» назвать ето новорожденное после всех алогизмов, реализованных по просьбе трудящихся Лаборатории развития нервной системы.
      Такая вот сразу от стишка идея у меня воссияла.
      Внезапно другой нейрон еще пророс, наверное, но в обратную сторону временной шкалы. И проявилось.
      Шла я той же местностью за месяц примерно до тапок. Из дворов вынырнул мент. Снег был высоченный, еле продиралась, а он — с папочкой под мышкой, сопливый, замерзший, уставший.
      Вдруг спрашивает прям без здрасти, не видела ли я кошелек и золотые часы? Когда он описал и то, и другое, как-то я поняла, что это ментовские вещи. Очевидно по причине, что мой первый муж был местный мент. И его любимые взятки были четко под описание - кошель и часы. Это просто маркеры местного этнографического эпоса.
       Я мгновенно увидела за спиной сопливого воронок с пьяным майором, который снял бушлат и сидел внутри при погонах и распухшем виде. Сразу ясно: сопливый - ищет взятку этномаркерами, пьяный - начок, внезапно этномаркеры потерявший. Будь это вещи потерпевших — едва ли пьяный с сопливым расстарались вести поиски в снегу по грудь.
       Ну, как-то так. Помчала прикупить микроскоп.


   
                ГЛАВА 7 Выхимиченное

     До похода на рынок за биологическим субстратом будущих побед над ленивым неокортексом решила я читануть Гончарова. На предмет сходства энергетического, о котором как бэ намекнули в злоключении.
     Смысл гончаровский залетел как там и было. Только, ребята, в моем ментОсе Гончаров спал прерафаэлитским младенцем Дрейпера! - плюсом в каждую гончарную строку я бы имплантировала еще трёшку смыслов, которые мне известны, а Ванечка, лапушка, и не догадывался.
     А вот поплавать на кораблике в 40 лет – слаба жесточайшим кинетозом: до тридцати меня из транспорта бывало выносили. Теперь приспособилась - закрываю глаза, двигаюсь внутри салона, ложусь вниз башкой. И то, не дай боже, к качанию добавится ароматизатор - неминуемо – держись обивка и обломовские халатики в соседних креслах.
     Между прочим, даже хронотопы рождения кричат о нашей разнонаправленности. Я родилась аккурат 8 мая 1972, а он 6 июня 1812. Я на 27 годовщину окончания Отечественной, а он – за 6 дней как Наполеон перешел Неман. Мы почти зеркально отражаемся с классиком.
     Однако вернусь к микроскопии. Там  развернулось анекдотично!!
     На воскресном рынке купила я свинячьих мозгов по утру. Примчалась до дому, кинула покупку на тарелку и ай-да гуглить протокол метода Гольджи. Затонула на день в море разливанном изложений - от разных авторов, от разных сайтов, от разных лет, на разных языках.  Дальше не помню спала ли я, ела ли, ходила ли на работу. Это все происходило где-то на заднем фоне того гистологического «Шахномэ», которое я таскала везде за собой. В голове прочитанное извивалось как тропический торнадо. Наконец, я сообразила – пора остановить безумие. Тупо нашла самый короткий и понятный мне протокол, записала его в свою записную книжку и внутренний дурдом прекратился. Начался внешний – поиск реактивов для проведения процедуры, которая согласно моему конспекту называлась
«Модифицированный метод Гольджи по Бубинайте
1.Фиксировать в растворе 10-20% формалина кусочек около кубического сантиметра, положить на вату и залить 2,5% раствором бихромата калия под 37 градусов Цельсия на 2 дня
2. Вынуть, обсушить фильтровальной бумагой
3. Сполоснуть 2% раствором нитрата серебра
4. Поместить в нитрат серебра под 37 градусов Цельсия на 2-4 дня
5.В парафин и под микротом»
Ну, красота же, правда!? ))
Прежде всего срочно посетила радиорынок – там хозяин-ювелир отпустил мне дихромат калия оптом по мизерной цене. Знакомый сторож с фабрики зеркал бесплатно вынес ляпис. И отчего же формалину было у него не заказать? Или в соседней «Медтехнике» не испросить? Кто меня за пятку дернул пойти за формалином в аптеку – не пойму. «Формидрон подойдет!  Тот же самый формалин 20 процентный».
        Сочная, формистая Аптекарша была писанная красавица, а красота - страшная сила! Прав был Федор Михайлович – я это лицо словно видела уже когда-то! Купила, конечно.
       Деваха бесстрашно грузила мне пузыри несоответствия ящиками, понимая, что кто ж с нее спросит – она ж памятник! А я, разинув варежку, принимала! Все равно как Косой в «Джентельменах» шампунь вместо горячительного.
       Может быть, отойдя от аптеки я бы опомнилась и, хотя бы посоветовалась с поисковиком про этот формидрон, но на пути ликвидировали магазинчик автозапчастей и на пороге забыли трехлитровую баклажку дистиллированной воды. Критическое восприятие мира у меня мгновенно отключилось, я взяла заветный сосуд и ускорилась без оглядки, вроде это моё.
      ТНедели через две нашла выброшенный инкубатор «Идеальная несушка». Выписала с «Озона» на замену терморегулятор – аналог родного, на дно положила инфракрасную пленку от теплых полов, припаяла ее к проводу с вилкой. Вентиляторы? Те и так дули как надо. То есть еле-еле.
       Покуда руки чесались выполнить химоз немедленно я в какой-то из выходных дней встала в 5 утра, выставила на кухонном столе десяток темных пузырей из-под лекарств вместо пробирок, ножи поострее, линейку и ящик формидрону.  С мясных рядов на рынке принесла мозг поросячий. Распластывая несчастного по разделочной доске силой левой руки, правой я попыталась нарезать его так же как режу картошку в суп – мелкими кубиками.  Не то ножи были тупые, не то я – резалось ужасно. Давилось. Строго следуя личной тупости и протоколу я все до одного кусочка оформила по кубическому сантиметру и распределила по пузырям. А потом залила их формидроном! С дюжину кусков в каждый небольшой флакон!
        Когда я открыла пузыри через 48 часов из них почти высыпались усохшие, как старые таджики, черные шкварки.
        До хромпика и помещения в термостат дело не доходило примерно месяц, пока я не то чтобы задумалась является ли средство от пота формалином, нет, а до тех пор, пока я не решила формидрон разбавлять дистиллированной водой! А вот и зря смеетесь!    
        Немыслимым образом куски свинячьего субстрату, погруженные в литровую банку на 72 часа таки задубели, правда, подванивали и немного крошились, зато вполне подходили для обработки хромпиком и даже пережили двое суток в «Идеальной наседке». Второй и третий пункт протокола Бубинайте отпали за ненадобностью. Куски сразу были залиты ляписом, полежали недолго в инкубаторе и вполне себе лезвием от дедовского бритвенного станка нарезались на толстые фига там прозрачные слои. С нижней подсветкой видимость была отвратная с любым из четырех объективов в револьвере микроскопа. С иммерсионным маслом – глухой тупик.
       Плюнула на излишние потуги, дала на срез только верхнее освещение и сфотографировала смартфоном через окуляр что видно при 64х кратном увеличении.
       На этот снимок я глядела как Махно на знамя мировой революции!
       Развешивала его на всех флагштоках соцсетей и тыкала в нос друзьям, знакомым и к Новому Году задолбала народ так, что только Аптекарша-красава поздоровалась со мной на центральной городской площади, когда я заявилась туда гульнуть перед Обращением Президента.
        Аптекарша блистала цацками и очами как городская ёлка. К тому же росту, оказывается, была под два метра. «Ой, с наступающим! И получилась у вас микроскопия?» Уж не знаю, чего она ожидала, но я на голубом глазу и без тени сомнений в том, что её формидрон это и есть формалин, жизнеутверждающе двинула фоточку.
       У аптекарши коротнули гирлянды и она почему-то спросила: «Девушка, а как вас зовут?» Я без задней мысли ляпнула «Лидия». «А меня Илия»
       Я вздрогнула. Ничего не смогла найти ей или ему в ответ кроме «Ну, и дура!». Примчала домой, виляя закоулками от удивления, но даже тогда не задумалась - вдруг формидрон это все-таки бяка.
       После праздников до меня дошло, что вполне возможно Илия — это сокращение от Илияна и Аптекарша - армянка.  Что ничего я при моей зашкварной гистологии не увижу даже с иммерсионным маслом. Что «Микромед» это ни о чем…но ни разу про формидрон!!
И тогда мой неокортЁкс провернул ситуацию в сторону физического моделирования процесса импрегнации. Мне показалось это легче!
     Работая в ОТК на оборонном заводе силовой электроники, я экспроприировала медь, плакированную серебром. Дома через азотку того же завода получила чист ляпис. Ну, просто резво окунала кусманы плакированные и тягнула вверх, чтоб до меди химпроцесс не коснулся. Подсобрала у станочников хитрый медный отход цилиндрической формы, проспиртовала и опытно попыталась поиметь такую концентрацию раствора ляписа, когда реакция замещения медью серебра шла со скоростью — ровно для отправки триумфальных фотофиксаций на какой-нибудь конкурс.
      С предметного стекла в меня прямо брызгало торжество фотографии! С научной точки зрения -  лютый рахманиновский карьер. Вылезла, кое-как и подумалось: м-ня, абсолют чистоты оборонных реактивов в микроскопии не сработал, а не замахнуться ли мне на пригрязненный покупной нитрат то серебра?
       Но. где деньги, Зин?
       И вот в один из прекрасных солнечных дней кто-то потерял зарплатную карту Сбера. Подобрала, заскочила с ней в «Пятёрку», пока хозяин не дошел до цивилизации, где домашний интернет, не обнаружил пропажу и не заблокировал. Прикупила на тыщу еды, а высвободившиеся свои кровные тут же перевела на сайт производителя — за баночку адского камня. Встало в 800 рублей.
      Аллилуйя Вселенной, ну, и безымянному пожертвователю, конечно!
      Из главной банки я отсыпала малёха в пузырь поменьше и совершенно случайно заткнула резинкой.
       И тут в памяти всплыли слова главной заводской химички: «Кто закроет банку ентим —весь обсерит реактив! Оно ж вулканизировано!»
       А мне то только лучше стало: «серный щит» из описания процесса окрашивания по Гольджи — на месте. Какой-то пак или индус до меня уже практиковал с ним. В принципе, и резиной можно было не закрывать, на воздухе засерилось бы само, но в методе Гольджи все происходит на темную.
       Реакция замещения стала выглядеть в мой окуляр прямо как проза Гончарова — уныло топталась на месте, давая ощутить серный передоз. Эстетическое удовольствие губил к тому же запах из-под «лисьего хвоста». И я додумалась, что на даче-заброшке почившего профессора-археолога, где я химичила на глухой мансарде для конспирации, мне позарез нужен вентилятор. Пару дней убилось на поиски по помойкам. Подфартило найти подыхающий аккум от электропилы и старый вентилятор ноута. Скрестила — охладилась.
       Далее я отделила новую порцию ляписа, «отвулканизирвала» и с вящей радостью малолетних дебилов при помощи пальцев рук, плоского надфиля в мелу и шкурки зернистостью P 1000 сточила медный цилиндрик диаметром два миллиметра до высоты 0.2, так, чтобы заводская технологическая вмятина глубиной 0.1 осталась нетронутой. Для этого пришлось оформить маленький толкатель из огрызка карандаша с резинкой, ставить его во вмятинку на верхнем основании цилиндрика и точить покручивая, чтоб обеспечить равномерность.
        На предметное стекло прикупленного «Микромеда» капнула раствора ляписа и прямо поверх запустила «модель погибшего нейрона». Погибший, заскворчавши и заскакавши, як хохлацкий вареник на раскалённой сковородке, растворился серо-голубой махрой.
       — Сцука, — мрачно заключила я и пошла точить новую модель.
Елозя опять туда-сюда по надфелю, а потом по шкурке я задумалась о фотофиксации.  Контролировать реакцию до доли секунды и при этом растянуться, дабы щелкнуть по тачскрину планшета, колхозно привязанному к штативу - это второй рахманиновский карьер моей химико-гистологической эпопеи! Его не поздно обойти адаптером
       Пазл сложился сам собой. После надфиля приходилось периодически открывать крем для рук – восстанавливать жировой слой.
       Взгляд случайно метнулся с крышки-матрешки на окуляр. Потянуло прикрыть окуляр от пыли, приложила крышку…А, на каком расстоянии от окуляра моего микроскопища глазная точка то? Лучи нижней подсветки скрестились в выходном зрачке на расстоянии примерно 10мм. Отдельным извратом было замерить это. Я взяла листок, поймала на нем глазную точку, потом проткнула иголкой. Иголка соскальзывала со стекла – нема перпендикуляра, потом линейка не ложилась вдоль торчащего из бумаги. Еще бы! Тремор постиг меня после надфиля жестокий.
       «Ой, пошто такая точность, Лида?! Не х*и ж тебе голубиные рисовать!» Это накануне глянула, наконец, Набокова. Силясь уловить его уникальное звучание. Уловила.
        Высота стенки внутреннего цилиндра крышки оказалась чуть меньше, но с учетом толщины чехла мобильника – сойдет. Чтобы собрать адаптер, я вырезала дно у внутренней части двухстенной крышки-матрешки, превратив её в сквозной тубус, сняла фаску с кромки конусом из наждачной бумаги и закрасила стенки изнутри черным маркером от бликов. Жестко усадила бабину от узенького скотча на окуляр. Вставила в неё эту крышку и отцентрировала её положение по экрану включенной камеры смартфона. Намертво приклеила к силиконовому чехлу суперклеем. Получилось дерзко без люфта.
        Стертые фаланги вдохновили на новый подход. Я пододвинула медную модельку на предметном стекле поближе к капле разбавленного водой и слегонца засеренного ляписа.
Села ждать, когда на экране работающего смарта развернется процесс – капля сама растечется и накроет с головой – в смысле с бортиком. Счаз! Капля застыла как Латок!  Превратила ее в лоток одним дуновением из пустого шприца строго сверху вниз. Ну, и дура! Рассчитывать же надо было струю. А так опять - вареник!  Почувствовала - наелась! И оставила на время брошку – вернулась к рабочим будням.


                Глава 8 Зачем?

          На работе народ массово зазывали на бесплатные курсы по Python, и я алогично повелась. Оно, конечно, не ассемблер. А надо ли? Ассемблер – гистология от программирования. Овладею гистологией – тогда. А пока Python – литература. Чтоб разукрасить статью-затравку из метода «летящих панамских уточек». Самое оно! Да и название курса во всю намекало. «Автоматизация рутинных процессов методами литературных языков программирования».
         Лучшие слушатели курса ознакомили меня с сутью Jupyter Notebook. Юпитеру они поклонялись масштабно и мне опять представился повод. На этот раз повод поразиться бытовым примером.
         Один филолог-аспирантус завел в Юпитер-блокнот текст испанской песни «Las сinco farolas» и затем беспечно кинул результат в статью для отчета. Подсел ко мне показать, как он обалденно научился ничего не делать и спихивать все на компьютер.         
         Чтобы восхититься прочла по диагонали. Вспомнила как работала в Валенсии с толпой знойных испанок на конвейере «Форда» и они у таблао вечерами пели эту песню. Вложила мысленно в их уста тот смысл, что выдал Юпитер  - гоготнула!
         У филолога в отчете лежал труп влюбленного в героиню санчоса, которого пятью фонарями убил насильник ЕЯ. Но! Она не выдала полиции убийцу и пять фонарей погасли, чтоб скрыть в вечности ее тайну. Шедевр!
         Хотела сказать филологу - ошибочка вышла и че та прикинула: скажу – обделю завкафедрой. Пусть скрасит серые будни новой коплой. Это ж праздник какой-то!
         Через полгода после защиты выпускных работ на курсах засела снова за микроскоп. Мозговой механизм не заводился. Не было ответа на вопрос «Зачем?» На кой ляд мне метод Гольджи? Ну, красит он клетки и дальше, пущай, красит. 
         Решила поискать не ключики к механизЬму, а места силы. Что там у Ванечки? Пригляделась – «Обломова» последние главы за 7 недель добил в Чехии. Мариенбад. Нынче Марианске-Лазне. Цепануло! На стене у меня в кухне тарелочка из Карловых Вар. На ее фоне я фоторыльце запечатлена для тестирования у С.В. в потоке 2022 года. Карловы Вары в 30 км от места силы Гончарова.
         Дальше цепануло сильнее, потому что и то и другое - не просто Чехия. Это соседний с Устицким край. Там точно место силы для меня. Бабушку перевели из Биркенау на Zeiss Ikon в Дрезден и она рванула под бомбежку союзничков 60км до Усти в освенцимской робе и покрывале с толпами на юг. Прошла дистанцию, по- немецки у бюргеров попросила воды и тогда только окончила маневры. Местный врач зафиксировал рост 170 вес 35. Не будь Усти не было меня.
          И теперь снова вопрос -на кой ляд мне именно метод Гольджи? Полезла в литературу. Пуркене. Клетки Пуркене, диски Пуркене, ножки Гисса-Пуркене. Сличила показания с наличностью - у меня кинетоз, астигматизм и плюс в 10м классе задохнулась насмерть от пробежки - в кардиограмме чета про ножки Гиса потом было. Если от мозговых потуг колит сердце я теперь ложусь по-обломовски на диван и проходит.
Так, так, а вот и завершающий аккорд – родина Пункере - Либоховице - те же 30 км но уже от Усти. О, как! Jupyter Notebook - в помощь. Соединяю все точки.
       Временная шкала прогнулась под тяжестью моего неокортекса, выдав обратную причинно-следственную связь, прочерченную по Чехии знаком интеграла.
        Тут из-за забора вылез Мефистофель и щелкнул хвостишкой: «Не ты глянь, вся Вселенная ей диктует, а она сидит. Иди!   интегрируй!»
        И, надо же,- я пошла! 
        Несколько недель на даче археолога посвятила подготовке десяти медных моделек. Сточила, полирнула раствором перекиси с лимонкой. Перемерила микрометром. Ополоснула спиртом. Сложила, не поскупясь, в тритановый вакуумный контейнер, который со встроенным насосиком.  Хай лежат, не пылятся, пока полиматЬ думу думать будет. И стала думать. Ну, как думать – траву выкашивать, в перерывах спать на диване по-Обломовски.
         И вот снится мне сон. Будто раскинулась моя медная крепость, как вулкан с кратером по стеклянным просторам.  Тут подумалось «Кстати, надо парафином крепость к стеклу то приковать, приковать!»
         Откуда ни возьмись, с фантастических небес ляпнулась рядом с крепостью моей прозрачная космическая капсула. Какие-то суровые стражники в ней левитируют, какие-то кислые рожи с пузырями вместо ушей. И было бы это увлекательно, если бы из самых глубин не вырвался мой учитель физики по фамилии Гофман с блюдечком. Капает моющим средством в центр блюдечка и болтавшиеся в блюдце черные перчинки шарахаются к краям. «Надеюсь кто-то из вас, дети мои, не будет всю жизнь крутить хвосты собакам и почитает про этот эффект Марангони. В коллоидной химии. Всем вам кол за домашнее задание было сегодня. Чтобы вы запомнили - КОЛлоидная химия».
         Моисеич расплывается как улыбка чеширского кота, а из разрыва в капсуле несется на меня ее содержимое. Разбивается волной о подножие вулкана и начинает бурлить. Появляются какие-то лестницы, по ним в кратер лезут стражники. Просыпаюсь…
         Семен Семеныч»! Коллоидную химию надо. Учебник. Случайно нахожу книгу Дерягина и вычитываю, что эффект Марангони обеспечивает диффузию в мениске - аналог диффузно- осматического градиента переноса масс через мембрану реального нейрона. И так далее. Собирается пять- шесть пунктов соответствия моей модели и нейронной. Усваиваю из Дерягина не больше половины, но рада как будто повысили зарплату.
      
               
                Вымученное   

        Выдался зимний, но очень тёплый день 2026-го. На мансарде брошенной соседской дачи, где я крутила роман с гистологическим началом, и, где прежде жил дедок-археолог, пылало ярким солнечным светом широкое глухое окно.
        Окстившись и занавесившись суконным одеялом от мира, я приступила к увертюре заключительного эксперимента.
        В дальнем углу сиял стоваттный прожектор и под его далёкими лучами я сложила пистолетиком две иглы, скрутила их вместе проволокой от трансформатора и той же проволокой прикрутила к деревянному огрызку карандаша. Нехитрый манипулятор готов.       
        Сделала я его для того, чтоб из вакуумной упаковки вытащить по пятерке на каждое предметное стекло медные модельки, ну и расставить их равномерно. Следующее предназначение инструмента было в том, чтоб окунуться в расплавленный парафин огарка свечи и доставить его в виде мелкой капли к подножью медяка, и тут же этот медяк на каплю пододвинуть и прижать. Третья миссия — касаясь иглой модельки сбоку, проверить надёжность фиксации.
        Когда два предметных стекла таким образом были заготовлены, я стала разводить в пустых пузырях от спирта растворы ляписа. От производителя пред очи мои была табличка, по ней и нагнала десять пузырей, в каждом своё процентное содержание нитрата с шагом в 5%. Всё равно заранее и точно я поймать процентовку не смогу — нитрата мало, весы не айс.
        Маркером начиркала на пузырях, сколько внутри чего, и расставила по ранжиру, экипировав каждый инсулиновым шприцем.
        Когда я практически выписала партитуру, а именно: открываю раствор, резиновую пробку ввинчиваю, пауза, набираю полкубика в шприц, вынимаю резину, закрываю раствор, капаю у подножия медяка из шприца, включаю видео на смартфоне и… когда я выписала партитуру, тут я внезапно понимаю, что палочки дирижёрской не предусмотрела! Чем осуществить соитие капли и модельки?
        Всё нажитое непосильным трудом — модели медные десять штук, раствор ляписа десять пузырей, время — коту под хвост!
        Сбегаю на первый этаж — ни пакета, ни сквизера, ни контейнера для еды, ни ведра со штампом РР. Вообще ничего! Потому что сеструха прибралась!
        Бегу на участок. Ах ты, Господи боже ж мой — так зима же! Весь мусор под метровым снегом.
        Судорожно перебираю в голове, что бы подошло на роль дирижёрской палочки. Деревянное, металлическое — нет, изменит химоз, пластика — не найти. Стекло. Стекло было идеально. Есть строительный фен в моём чемодане, в котором я ношу микроскоп и приблуды к нему. Выбить, что ли, окно?
         В заваленную калитку явилась сеструха: «Археологи! Как вы там?!».
         Я отматерила её за наведённую чистоту, она — меня, дескать, валить надо с брошки, потому как слышала она, идучи мимо правления, что после обеда с проверкой придёт Председатель. Якобы резко выросло потребление электричества на бывшей профессорской даче — как бы не бомжи или воры.
        «Дохимичилась, Вагнер? Кстати, вот тебе мой благоверный передал. Сказал, это „для СВО из уборной на Силикатном“
        Через два дня я, конечно, догадаюсь – ни СВО, ни Силикатный завод, ни уборная были не при делах. А в тот момент стеклянная трубка в руках сеструхи затмила для меня все мысли и все сокровища мира.
        До обеда председателя оставалось полчаса.
        За это время мне удалось помириться с дачником Васей по прозвищу Али-Баба, в его гараже с помощью газовой горелки расплавить боросиликатную трубку для Системы Водного Охлаждения игрового компа зятя, растянуть ее и получить таким макаром три тонкие стеклянные нити, прибежать назад к микроскопу, запороть три модельки кривыми руками, в которых стеклянная нить тряслась и левачила, на четвертой получить идеальный результат, сделать видео и фото результата, собрать в кейс микроскоп, реактивы и экипировку и через дыру в заборе уйти с сеструхой огородами, прихватив стоваттный прожектор.
         Говорят, свет на даче археолога после посещения председателем отрезали, но мне уже было всё равно. Поставленные задачи я выполнила. Или вымучила.
         Статью-затравочку для метода «ЛетятЬ панамские утки» в печать отправила: https://moluch.ru/archive/628/138349
         Ну, а самое интересное впереди – сдать в печать критическую статью от Сергея Пасторгуева на свою затравочку.  Эх, а и еще одну — как С. В. Савельев! Ибо что говорилось в финале «Джентльменов удачи»?
                «Чем больше сдам, тем лучче?!»


P.S. При желании отследить в дальнейшем качество вышеозначенных статей можно на моей странице на «Прозе.ру».