Поезд отправлялся утром

     Началось лето, и мама собиралась отправить меня к бабушке в Подмосковье. А мою сестру к другой бабушке - в Украину. Сами мы жили в Ярославле. Вот мама и обдумывала, как всё лучше устроить. Получалась задачка про волка, козла и капусту – одновременно нас двоих в оба места мама доставить никак не могла. В конце концов мама решила, что я – взрослый мальчик и вполне могу путешествовать один. Мне семь лет, а сестре три года, без мамы - никуда. Мама начала действовать: купила билет, дала телеграмму бабушке, что из Подмосковья, чтобы встречала меня на вокзале, и, для спокойствия души, собиралась договориться с кем-нибудь из пассажиров в вагоне, чтобы присмотрели за мной в дороге и, как приедем, сдали бы на руки бабушке.

     Поезд отправлялся утром. Добрались до вокзала, вошли в вагон – улучшенный вариант электрички – длинный проход и по сторонам мягкие кресла парами в затылок друг другу. Рядом с моим местом уже сидела молодая тётя в синей кофте. Мама, улыбаясь и тревожась одновременно, стала просить тётю за мной присмотреть.
- Конечно-конечно, не волнуйтесь, присмотрю, - сказала тётя и бросила на меня короткий испуганный взгляд.

     А мама пристроила чемодан на полку, усадила меня у окна и вышла на перрон. И стояла на перроне: улыбалась, волновалась и, когда поезд тронулся, шла за вагоном какое-то время, касаясь борта ладонью, как будто хотела остановить поезд. Я стоял у окна и смотрел на маму, как она шла за вагоном, махала рукой, улыбалась, пока не отстала и не скрылась из виду. Промелькнул перрон, проплыли улицы со своей   отдельной, отстранившейся уже от нас, уезжающих, уличной жизнью, возникли и исчезли корпуса завода с дымящей в небо трубой, и город кончился.

     Тётя не донимала излишней заботой – читала и время от времени поглядывала   строго, как воспитательница в детском саду. Тётя, кстати сказать, мне вовсе не понравилась. Не знаю уж, чем – может, равнодушным холодком, спрятанным в глубине глаз, а может, завитыми нелепыми локонами до плеч, как у Мальвины. Но я, тем не менее, старался поддерживать хорошие отношения и вежливо улыбался тёте в ответ на её взгляды.

     От Ярославля до Москвы три часа езды. Для семилетнего мальчика это мука –   извертелся весь от безделья и неподвижности. В те времена не существовало телефонов с играми и мультиками, заняться было нечем. И вдруг я заметил хромированный рычажок с пластмассовым круглым набалдашником на конце, торчащий из подлокотника кресла. Набалдашник, гладкий и глянцевый, как костяной бильярдный шарик, так и просился в ладонь. Оказалось, рычажок управляет спинкой: опустишь – спинка откинется, поднимешь - выпрямится. Вместе со спинкой откидывался и выпрямлялся я сам, - здорово! – и раз, и два, и три… Тётя нахмурила брови, пришлось переключиться на окно.

     Нижняя половина его занавешивалась белыми сатиновыми занавесками -   проверил, хорошо ли они раздвигаются. За занавесками расстилалось поле, вспаханное длинными, уходящими вдаль бороздами. Потом за окном промелькнула вереница   грустных бревенчатых домиков - они сливались, если прищуриться, в одну сплошную серую полосу. Домики казались пустыми, безжизненными. Жизнь теплилась на переездах: за перегородившей дорогу полосатой палкой я рассмотрел рыжую с мочальной челкой лошадь с телегой, грузовик с молочными бидонами, в последний момент взгляд успел зацепить мотоциклиста в чёрной кожаной куртке и белом шлеме. И опять тянулись поля.

     В кресле через проход спал наголо бритый дядя, запрокинув голову и раскрыв рот. Лысая голова, обтянутая тонкой прозрачной кожей, свесилась в проход и напоминала исполинскую, подёрнутую пятнами, виноградину. Других пассажиров скрывали спинки кресел, безликие и похожие на привидения из мультика про Карлсона. Скользкое, отполированное сиденье моего кресла было отделано искусственной кожей, прошитой выпуклыми на ощупь швами. Прогулялся по швам пальцами - по пути подвернулись мои собственные голые ноги в сандалиях. Изучил и их - шрам полумесяцем на правой коленке, родинка над левой - ничего особенного, ноги как ноги, такие же, как   всегда. А вот устройство вагонного туалета меня потрясло. Конусообразный унитаз при нажатии на педаль, торчащую из пола, распахивал днище, выбрасывая потоки воды прямо на улицу, стук колёс, оглушая, врывался в помещение, а в открывшейся дыре начинала бешено мельтешить щебёнка между шпал.

     Наконец, прибыли. Тётя ухватила в одну руку чемодан, в другую меня и торопливо выскочила на перрон. Перрон накрывал длинный козырёк, под ним было сумрачно, гулко, шумно, толпились встречающие и приехавшие, бойкие носильщики в фуражках, с бляхами на груди, расчищая дорогу окриками, проталкивались с тележками сквозь толпу. В ноздри ударил похожий на головную боль железнодорожный запах.

     Тётю встречал молодой человек с густыми бакенбардами, похожий на грузина. Они расцеловались. Только вот бабушки что-то во всей этой суматохе и толкотне не было видно.  Постояли. Тётя говорит:

     - Где же, мальчик, твоя бабушка?

     Я лишь беспомощно огляделся по сторонам. Тётя поглядывала на часы под козырьком, грузин молчал, я напряженно всматривался в лица проходящих, надеясь разглядеть бабушку. Надо сказать, моя бабушка была не абы кто, а самая настоящая, всамделишняя бабушка: добрая, кругленькая, умеющая печь вкуснейшие пироги, варить клубничное варенье и души не чающая в любимом внуке, - забыть про меня она не могла ни при каких обстоятельствах. Но время шло, бабушка не появлялась, перрон пустел и вскоре мы остались на перроне одни.

     - Безобразие, - раздражалась тётя.

     - Сползаем в цейтнот, - сокрушался грузин.

     Ещё постояли. Грузин, задумчиво пощипывая бакенбарду, предложил:

     - Давай сдадим его в комнату матери и ребёнка, такая, я уверен, есть на любом вокзале, это аксиома.
 
     На выходе с перрона столкнулись с проводницей в ярко-красном берете. Тётя о чём-то спросила, они перекинулась парой слов, мы пошли дальше, и проводница прокричала вдогонку:

     - После буфета - зал ожидания номер три, потом коридор, а там дверь с красной табличкой!
 
     Плутали по коридорам. Шли через комнаты со склизкими мраморными полами и круглыми столиками, уставленными грязной посудой, через залы, заполненные людьми, которых свалила с ног усталость, - они спали мёртвым сном на скамейках и прямо на полу на чемоданах и узлах с запрокинутыми головами и открытыми ртами. Стены цвета кофе с молоком отбрасывали серо-коричневые тени на лица, чемоданы, даже вокзальный воздух казался серо-коричневым.

     Наконец, в одном из тёмных коридорных тупиков нашли дверь с нужной табличкой. Но строгая женщина за столом в фуражке и форменном кителе не хотела меня принимать. Тётя путалась в показаниях, не могла толком объяснить, что я за ребёнок, откуда взялся, и кем ей, собственно говоря, прихожусь. Единственное, чего ей искренне хотелось – побыстрее сбагрить меня с рук. Но вот так запросто избавиться от меня как раз и не получалось, - она нервничала, повышала голос, грузин её успокаивал. Женщина в фуражке тоже за словом в карман не лезла и громогласно возвещала, что ребёнок – не игрушка и про какие-то документы, без которых она не имеет права. Я потерял нить разговора и пытался проложить взглядом путь по лабиринту трещин на стене из одного угла комнаты в другой.
Вдруг женщина в фуражке высказала здравую мысль: дать объявление по громкоговорящей связи.

     - Как зовут твою бабушку, мальчик? – приторным голосом спросила она.

     - Клавдия Васильевна Хохлова.

     Женщина записала и взялась за телефон. В этот момент рывком распахнулась дверь и в комнату ворвалась сама Клавдия Васильевна Хохлова. Она была растрёпана, дышала, как загнанная лошадь и находилась в панике, - шутка ли? – потерять внука.

     - Бабушка! – пискнул я, и бабушка, отпихнув тётю и грузина, прижала вновь обретённого внука к себе. Все с облегчением выдохнули.

     - Что же вы, бабушка, так непунктуальны? – поинтересовался молодой человек с бакенбардами.

     - Вот именно, - подлила масла в огонь тётя в локонах.

     На следующий день накал вокзальных страстей остыл. Бабушка успокоилась, перестала корить то себя, то тётю в локонах, то опоздавшую так некстати электричку, в которой, собственно, и было всё дело. Она уже не принималась, как вчера, в пятый раз описывать охвативший её ужас, когда, понимая, что безбожно опоздала, она вбежала на вокзал, пробежала его насквозь, выскочила к платформам и увидела пустой обезлюдевший перрон номер семь. Сердце в груди у бабушки жалобно трепыхнулось и сорвалось в пропасть. Но оставалась слабая надежда – у перрона ещё стоял наш состав. И только после того, как бабушка пробежала вдоль окон вагонов из конца в конец и никого не нашла, её охватила паника. Бабушка заметалась. И если бы не случайно   подвернувшаяся проводница в ярко-красном берете, которая сообщила, что какого-то белобрысого мальчонку в шортах только-что повели сдавать в комнату матери и ребёнка, ещё неизвестно, чем бы эта история кончилась.

     Мы сидели с бабушкой на веранде за накрытым к вечернему чаю столом. Солнце пробивалось в окна сквозь яблоневую листву и ставило желтые пятна на скатерть. Передо мной высилась   тарелка только что испечённых, сочных ватрушек, вазочка с клубничным вареньем распустилась над столом, как аленький цветочек. Бабушка сидела, уютно устроившись в любимом кресле, прихлёбывала чай из любимой, расписанной тропическими орхидеями чашки   и вспоминала вчерашние события:

     - А брюнет-то, брюнет с этими, как их? - бабушка забыла слово «бакенбарды», пошуршала пальцами возле щёк, пытаясь вспомнить слово, и придумала замену, - с наростами и говорит…

     Тут бабушке становилось смешно. Она обрывала фразу и заливалась смехом таким заразительным, что я и сам не мог удержаться от смеха.  Смеялись долго, громко, без удержу, от души, а бабушка - даже до слёз…