Шарлатаны

Маша была родом из Северной Дакоты... Но вы бы в этот факт ни за какие коврижки не поверили. Особенно если бы, как я, хоть раз застали её в нежно-голубом фланелевом халатике в талию и с цветками на нём, выстеганными простой ниткой. В рослой блондинке с прозрачной кожей играло столько вологодских оттенков (вместе с протяжными гласными), что с ней хотелось говорить исключительно о местных новостях. Про новый речной трамвайчик, про чудо-рыбину с перстнем во рту и немного позлословить за размеры моднейших парасолей - дамских зонтиков от зноя, закрывающих набережную в гуляния от солнца напрочь.

Однако Маша действительно родилась и выросла на пустошах строгого американского штата. Её отец, православный зодчий, поселил там семью, а сам двадцать лет строил храмы от миссии по всему континенту. После его внезапной кончины семья с огромными тяготами сопроводила покойного на родную землю и осталась здесь насовсем.

В их срочно и дорого купленном доме прожил одно лето и я. Поводом к такому приглашению послужила Маша. Днями девушка была весела, приятна в разговорах, участлива и крайне опрятна. Не то ночами. Она сбегала на чердак, в подвал, на улицу - всё равно, лишь ища уголок потемнее. Там она могла часами изображать птицу. Растрепавшись, скрючив пальцы, то прыгая, то замирая на одной ноге, Маша переменяла и позы, и эмоции. Перемены выражала звуком. Курлыкала, свистела, щёлкала, переходя вдруг к тоскливому клёкоту. Или к непрестанному тревожному зову, квохча наседкой, собирающей птенцов. После, столь же нежданно, умела защебетать, пугающе заухать или мелодично закуковать...

Я определил у неё для себя "синдром сороки" - птицы-воровки, якобы стащившей у других сородичей их повадки и звучание. Лечится ли такое и как именно, не имел представления, но имел сильнейшую нужду в средствах. А деньги у этого святого семейства были. Исстрадавшейся матери сказал, что у её дочери сонные припадки - бывает! - и за сложный случай я берусь. По двойной цене... Немногое мучит мой ум, но и по сей час не могу забыть, как униженно она благодарила. Так, что я поверил.

Однако наблюдать за Машей ночами стало пыткой и для меня. Я её боялся. Когда она начинала вертеть головой, клонясь на бок и уставясь куда-то, а потом цеплялась за что-нибудь согнутыми руками и клокотала, по целой минуте булькая горлом, я холодел, теряя нить своего пульса. Опасаясь рехнуться тоже и желая прямо сейчас запереть эту нервнобольную в самой надёжной клетке - не для канарейки. Но передать её на откуп настоящим докторам мать бы всё равно не дала. Запирать же девушку на ночь пробовали, да она кинулась в закрытую дверь и сильно ушиблась.

Странно: взлететь моя подопечная "сорока" не старалась! Видно, состояние её не требовало полного подчинения образу и сохраняло какие-то мерки чисто человеческого рассудка. Иначе Маша бы уже просто погибла, думалось мне. За время лечения я начитался умных книг, которые не только помогали беседовать с матерью пациентки, но и размышлять о случае причинно.

Даже если мать таится и приступы у девушки совсем давние, откуда они взялись? Я застал их проявления уже отлаженными, однообразными, при всей диковинке поведения больной. Она оценивает и сопоставляет свои возможности: не лезет на деревья, не вьёт гнёзд, не машет руками как крыльями, не прыгает с высоты. В дневное время, в роще, в городе и где угодно, воспринимает птиц спокойно. Также и собак, домашний скот и прочую живность вроде мышей или ежей, водившуюся в этой весьма развитой местности, где общению состоятельных соседей препятствовали лишь размеры их угодий.. Собственно, днями, имея время выспаться, Маша нисколько не обнаруживала признаков душевного расстройства. И выглядела, и чувствовала себя отдохнувшей, отзываясь о том, как почивала, вполне благодарно и никогда не жалуясь на дурные сны.

Но существовал один момент, который привлекал моё внимание. То помрачение, что часто находило на неё душными летними ночами, демонстрировало полное пренебрежение к грязи. Пациентка не разбирала пыли и паутины, навоза и соломы, не беспокоилась о виде платья и причёски. В обычные же часы Маша одержимо следила за чистотой и порядком в себе и вовне, была патологически аккуратна.

Я пытался, якобы шутя, играть с ней в "горячее", бросив ей гадость с чердака и не крикнув: "Ой, горячо!". Она принуждённо держала сор в сомкнутых ладонях, не понимая, куда это деть.. Завидя у ней слёзы почти отчаяния, я сжалился и напомнил, что можно перекинуть обратно. Маша не сделала того, однако и не выронила предмета, а отнесла выбросить и тщательно вымыла руки. Осерчала после на меня страшно, простив "родню" (я был представлен ей как дальний родственник, ведь она никого здесь не знала) лишь по лёгкости характера. Незлопамятности, свойственной ей всегда, когда она была свободна от болезни.

Настораживало, однако, что перемен в её самочувствии не замечалось. Сколько ещё она сможет опираться на молодые силы и по-прежнему разделять день и ночь? Ответ пришёл скоро.

Где-то в июле, в саду, расцелованном полуденной жарой, я заслышал громкое шипение. Оно становилось всё насыщеннее, пропитывая стоячий воздух. Словно существо, его издававшее, билось в ужасе и ярости сразу!
Напротив больших плетёных качелей, подвешенных на террасе, подковой встал здоровый рыжий котяра. Он шипел отходящим паровозом, в секунде от рывка гудка машинистом. На качелях сидела Маша, но как сидела! Глаза её закатились, плечи заострились вперёд, руки свелись и скрючились - она цыкала на кота, будто клёст, чей мощный клюв орехи долбит.. Потом закудахтала поразительно похоже на свойский птичник, вослед гулко ухнув филином. Кот порскнул на тонкую рябину прямо над моей головой, чуть не обломив веток. Да я и сам был недалёк от того же! При свете её припадок выглядел очень плохо: натуральным сумасшествием, прямой дорогой в бедлам.

Бессловесно, позорно ретировавшись к себе, я хотел сбежать тотчас, но от дрожи не совладал с собственным саквояжем. Уже смеркалось, когда я сумел посмотреть на себя в зеркало раскрытого стенного шкафа с вываленными вещами... И не удержался от ядовитой улыбки. Хорош доктор - ничего не попишешь! Сам, как усталый заяц, петлявший следами от гончей, прибился к спинке софы и трясся, доставая душу из пяток.

Внезапно, без стука, вошла Маша, в халатике и со свечой.
- Вы умалишённый?! - напористо воскликнула девушка, приглушая голос и гневливо сверкая глазами. - До каких пор я буду полагаться на вас, стараться для вас? Я устала! - Она с нескрываемым раздражением грохнула подсвечник об опаловый столик, аж подскочив от того, как громко получилось. - Вы не видите, что меня надо отправить в Петербург? Или вы добиваетесь, избегая ответственности, чтобы меня туда этапировали?

Я не знал, что и сказать. Меня не так, старинно выражаясь, фраппировали её реплики, как впечатлил весь облик - обманутой в ожиданиях хитрости.
- Маша, в чём заключался ваш план? - тихо, но прямо спросил я, не желая отчего-то глядеть на неё. Мне стало неприятно и брезгливо теперь куда больше, нежели в моменты её "великого стояния" - цаплей по коленки в навозе.
- Меня ждут в Петербурге, неужели не ясно вам? А выбраться от матери без её сопровождения невозможно, наследница ведь я! - Я издал восклицания. Вся кутерьма - пустое?! Маша же фыркала своё. - Не могу же я бежать, в самом деле, чтобы меня воротили обратно!

И вот сейчас я вспомнил смутное, будто это воспоминание лежало под сукном до истребования полномочным владельцем... Её мать я встретил в Орле, у Аполлонова. Женщина глазела на экзотику знаменитой лавки, будто уездная разиня, а не вчерашняя американка с сумкой, полной обменными деньгами. Но намётки не подводили. Траур без нашей вычурной дороговизны, бремя поклажи при себе, громоздкие наручные часы на кожаном ремешке, а не дамские часики на мельхиоровой браслетке, - русская вдова из дальней заграницы!

Вышли вместе, уже познакомившись. Нагруженный её свёртками, я положил на них голову и увидел на поворотном краю улицы рослую блондинку, в коричневом платье и без шляпки, целовавшую в губы двухметрового усача в парадной форме морского офицера. Тут женщина увлекла меня к экипажу, где, в ожидании дочери, она и доверилась мне, рассказав про семейную беду. И порадовавшись, кстати, что в этой поездке к первому духовнику покойного мужа, на которой настояла Маша, девушке стало намного легче.
Явилась, наконец, Маша. В большой полудетской шляпке, с подколотыми волосами и в белой мантилье - с белым же фартучком, на этих улицах удивительным...

- Где же вы, Марья Петровна, выучились птичьим манерам?
- Так в той глуши, где жила! Чем ещё там прикажете заниматься? На акры вокруг ни досуга, ни разговора, ни огонька невзначай не пыхнет! Одни чёртовы фермы на каменной земле.. Да испитые язычники в резервации. - Она держалась всё более развязно и вела себя крайне нетерпеливо. - Мы можем договориться о вашем участии за долю в моём наследстве? Или лучше просто деньгами?! Ась, господин лекарь, который живёт с бумагами на имя скандально проворовавшегося стряпчего? Про план он у меня спрашивает...
Маша захихикала с той ересью и спесью в голосе, которые уже хочется обнаружить, когда не надо дальше тесниться и прикидываться бедной овечкой. - А твой-то план, Сергей Филиппыч, сперва какой был? Чтоб вдовица через тебя имущество оформляла?

Я привскочил даже, да тут и присел.. План и вправду был приблизительно такой.

- Ну вот что, - приступила Маша, отсмеявшись, - я предлагаю вам на руки ассигнациями и золотом тысяч пять. В том же Орле купите домик подальше от любопытных...

Она вдруг смолкла и округлила глаза. Прямо на нас нетвёрдой походкой шёл мешок, брошенный у шкафа. Оттуда, вообразите только, раздалось свирепое мяуканье - и холстину с воплем продрал тот самый рыжий кот, сиганувший мне на плечи при неловком развороте на зыбком дереве.

Маша бросилась на мешок камнем, по-ястребиному. При этом она втягивала сжатыми губами воздух с резким скрипом. Вроде ветер посвистывал сквозняками, гуляя в старых дверях.

Я бросился вон, к дьяволу этот безумный дом, устроенный им же либо его подручными. Побегу хоть к становому, хоть к уряднику - куда ноги вынесут! Уже христосовался с обоими, так пусть по знакомству арестуют и в камеру посадят, к нормальным преступникам.

На полу под лестницей лежала Машина мать. Она вытянулась струной и скрестила руки на груди, бледнея тканой рубашкой.
- Что с вами? - в ужасе закричал я, впервые почуяв, сколь крепко от неё тянет вином.
Она широко раскрыла веки, глядя в потолок. И заговорила беспрерывно, как в трансе.
- Женись на мне, Серёжа! Я была так несчастна всю жизнь с дубиной-мужем. А ты такой милый, славный, озорной.. Хоть и вор, Маша говорила. - Я встал, как столб вкопанный. - Но кто без греха? Я вон мужа отравила, а куда было деваться? Иначе он Машу собирался в тамошнем монастыре запереть, чтобы её бесы покинули. А какие у ней бесы, ведь от скуки всё. Мы и колдовали от скуки по тамошней забаве, нас индейцы за бражку выучили природу призывать. - И опять бегло заболтала. - Да в тот монастырь и войти страшно - мы с ней и не зашли, ворота перед нами сами закрылись. Не судьба же значит, правда?.. Ну так женишься на мне?! Нам же с Машей одним оставаться нельзя: койот с козодоем дружбы не водят!

Я аккуратно переступил через неё... Женщина, кажется, перестала моргать, застыв взором кверху. А потом дробно застучала зубами, отвратно заклацала ими, сиюсекундно перекатившись, схватила меня за ногу и вцепилась в неё. Нет, не один хмель руководил ею! Рука её поднялась и свернулась в звериную лапу, ногти драли ткань. Она взвыла по-собачьи от моего пинка. И сразу закричала, отвлекшись, кровяным ртом:
- Марья, лети сюда! Рвать его будем!!!

Задравши голову, я увидел. Над лестницей показалась серая распростёртая тень. Она противно чирикала в насмешку, кубарем, с припрыгом, катясь телом по ступенькам и постепенно затихая.

Я с последней силой, уже ломясь в дверь, отшвырнул от себя хрупнувшую костями женщину - и будто ядром из раскалённого пушечного жерла выпалился в ночной благоухающий сад. Взъерошенный кот победно умывался под рябиной. Во флигеле прислуги и окрест всё дышало небесной тишиной и земной истомой под накрапом дождя.

Умывшись, как кот, я сказал ему "м-р-р, дружище" и полез по вековому каштану в дом за явно проклятыми деньгами. Перенести заход в дверь было отчего-то невыносимо стыдно. Прикинуться настолько равнодушным, даже к себе самому, в мой план всё-таки не входило.

Много лет спустя, в горячке НЭПа, в моём "Бронзовом" ресторанчике-поплавке (я держал ещё "Серебряный" и "Золотой" для компании) развлекались перекупщики провизии, богатеи на минутку. Вульгарная публика: только и слышалось от них, что брань, звон посуды да треск скатертей. Всё стихло, когда начался концерт и явились, наконец, "дамы" в шелках-неглиже, обслуживающие этот участок Волги. Какие-то две гостьи остановились позади меня. Я встретил их отражения в воде - в топлёной ряби фонариков скалилась остроухая морда не волка и не собаки да сверкала чёрным лаковым глазком прыткая птичка, напомнившая сороку.

Я развернулся и зашипел, выставив лапы наизготовку. Мельком взглянул на почти старуху, сильно сгорбленную, и на седую уже высокую женщину, бывшую в молодости блондинкой.
- Вот же кретин! - разбрехалась старуха. - Так ничего и не понял. Это мы охотились за твоими деньгами! Мы тебя выследили и взяли в оборот.
- Думали, у тебя припрятаны капиталы после всех происшествий, - просвистала вторая.

Но мой кот в мешке, однажды проученный и давно вооружённый, не поверил им. Хоть никаких денег тогда в доме я так и не нашёл.