Севильский цирюльник в Эрмитаже

          Не успела я отстрадать по мадам Баттерфляй, насладиться послевкусием встречи с детьми и ответить на все поздравления с днём рождения, как 19 июня Павлик опять обратился ко мне с предложением пойти с ним и с Юрой на оперу, на сей раз в Новую оперу.

           Конечно же, я согласилась с радостью, ведь, помимо радости встречи с сыном и внуком, предлагалось блюдо высокой оперной кухни – opera buffa «Севильский цирюльник» Джоаккино Россини.

          В сентябре 1974 года на сельхозработах в совхозе им. Пушкина (улыбка умиления по поводу названия совхоза в казахстанской степи) в библиотеке, которая, наконец-то дождалась своего читателя, мне попалась книжка с тремя пьесами Бомарше о судьбе цирюльника Фигаро. Проглотила залпом и с восторгом.

           Потом был (по телевизору, разумеется) спектакль театра Сатиры, в нём мне больше всего понравился граф Альмавива-Ширвиндт, ну и легкая издёвка надо всем на свете. Оперу «Севильский цирюльник» целиком я смотрела в Стасике (ещё одна ниточка связи с мадам Баттерфляй) году так в 2015.

            В июньских делах и заботах, чуть разбавленных уик-эндом в Нижнем Новгороде, мгновенно пролетело почти две недели, и вот я у ворот сада Эрмитаж жарким ранним летним вечером 1 июля.

           Сад полон гуляющих людей, цветущих и одуренно пахнущих живых роз, арок, увитых искусственными букетами, что, на мой взгляд, перебор. Немного поплутав среди аллей и театров (а там ещё два театра плюс открытая эстрада, да ещё и Щукинская сцена), я вижу идущего мне навстречу Юру, и мы с ним вместе идём к «Новой опере», в которой я была не то в 11, не то в 12 году. Помню только, что это тоже было летом, и после спектакля мы попали под дождь.

           Здание этого театра имеет интересную историю. Изначально здесь стоял летний «Зеркальный театр». Его построили в 1910 году по проекту архитектора Александра Николаевича Новикова, который использовал плавные, «природные» линии, арочные обрамления окон, изящные кованые решётки. Одна из самых главных «фишек» заключалась в том, что в стенах были открытые проёмы. Во время спектакля их закрывали шторами, а в антракте зрители могли выйти прямо в сад — театральный зал как будто «растворялся» в природе (и тут связь с концертным залом в пакгаузе Стрелки).

        Здание сильно пострадало ещё в Гражданскую войну, его слегка отремонтировали, одно время здесь даже «квартировал» Московский театр оперетты, но после Великой Отечественной войны оно долго стояло полуразрушенным, обсуждался даже его снос.

           В 1990-х годах провели реконструкцию. Главный архитектор проекта В. А. Котельников сумел сохранить дух модерна и использовал отдельные элементы прежнего убранства в оформлении нового фасада. При этом здание адаптировали под современные нужды: добавили зал на 654 места с мощной механикой сцены и световым оборудованием, фойе, репетиционные помещения, студию звукозаписи и другие пространства.

            Интерьер театра изыскан и воздушен. Воздуха добавляют зеркальные стёкла с фацетами, дающими дополнительное преломление света из окон, выходящих в сад. На втором этаже есть выход на балкон с изящной кованной решёткой, охватывающий весь фасад.

           На нижнем этаже в фойе есть фонтан зелёного мрамора и чудесный мозаичный пол, а у рояля подвешены настоящие колокола, используемые в одной из опер и имеющие собственные имена – «Мамонтов», «Зимин» и «Новая опера», они символизируют преемственность трупп театра. Стеклянные колокольчики люстр и бра в других помещениях поддерживают эту идею декорации интерьера.

           Наверх ведёт воздушная элегантная лестница с чёрно-золочеными перилами, выстроенная вокруг мощной центральной колонны.

          Я попросила Юру запечатлеть меня во всех локациях, и мы зашли в зал после первого звонка, Павлик после работы приехал к самому началу.   

    


   
           У нас опять были очень хорошие места в четвёртом ряду, а Павлик сидел сразу за нами в пятом. Зал очень компактный, поэтому было ощущение, что мы рядом если не со сценой, то уж с оркестровой ямой – точно. В яме уже сидели музыканты, настраивая свои инструменты, закрытый занавес, раскрашенный в стиле ар-деко, намекал, что средневековья нам не видать.

       И действительно, приглашенные из Англии мастера – режиссер Элайджа Мошински и художница Энн Тилби перенесли действие в 20-е годы XX века и поставили спектакль под девизом «чаплинский гротеск и итальянская комедия». Спектакль, который я смотрела в Стасике, тоже был осовременен сценографами.

         И вот звучит традиционное объявление с просьбой выключить телефоны, в яме появляется дирижер, звучат аплодисменты, и начинается волшебство, благодаря которому эта опера входит в десятку самых исполняемых в мире.

          Первые же звуки увертюры вызывают неудержимую улыбку и желание покружиться под эту музыку. Хотелось бы в напудренном парике, пышном платье, туфлях с бантиками. Из всего перечисленного в наличии только туфли. С бантиками – доказательство на фото.

        А улыбаться хотелось не только мне. Улыбка во весь рот озарила лицо ударника в оркестре, который был мне хорошо виден. Потом он сосредоточился на нотах. И раз уж пошёл такой легкомысленный рассказ, то перескажу известную байку, что самую большую зарплату в оркестре платят именно барабанщикам – за внимание, чтобы не ударили не вовремя.

          Эта опера Россини, наверное, самая быстро написанная опера в мире, он потратил на это всего 13 дней. Может, оттого, что увертюру он взял уже готовую из другой своей оперы (куда она попала из предыдущей), и потом, молодой Джоаккино, а на момент написания этой оперы ему было всего 23 года, уже тогда был гением самоцитирования. Он изобрёл то, что теперь называют «мелодический синдром Россини» — когда он берет один шаблон (восходящий мажорный секст, за которым следует нисходящая гамма) и просто перекрашивает его в разные инструментальные «соусы», но об этом речь пойдёт чуть позже.

           Поднимается занавес, на сцене – уличные музыканты, собранные слугой графа Альмавивы – Фиорелло, чтобы спеть серенаду под балконом Розины, воспитаннице доктора Бартоло. Я восхитилась работой художника, костюмы артистов хора были выше всяких похвал. Стильные, разнообразные (ведь толпа музыкантов разношёрстна), не только костюмы, рубашки, пуловеры, даже головные уборы – всё было выдержано согласно европейской моде чаплинских времён, браво!

           Выходит граф Альмавива, скрывающийся в Севилье под именем Линдоро, чтобы утаить от Розины, в которую он влюбился, свою знатность и обеспеченность. Под аккомпанемент музыкантов он поёт каватину «Скоро восток золотою ярко заблещет зарёю» («Ессо ridente in cielo»): «Что же, друг нежный, с тобою, всё ты окована сном? Прочь отгони сна мечтанья, выйди ко мне на свиданье». Тут можно бы заметить в скобках, что мелодия этой серенады написана Винченцо Беллини, как уж там были урегулированы авторские права, история умалчивает.

        Графу, несмотря на все его и музыкантов старания, не удаётся вызвать Розину, её не пускает опекун. И его (графа под псевдонимом) костюм меня не впечатлил. Он расплачивается с музыкантами, они выражают недовольство, хором, громко, но Линдоро демонстрирует свой пустой кошелёк, волей неволей оркестрантам приходится разойтись.

          И тут появляется главный герой, ради которого всё затевалось, он вездесущ, он всесилен, он всем необходим – знакомый графа и севильский цирюльник – фактотум Фигаро!

            Эта знаменитейшая самопрезентация известна даже тем, кто никогда не был в опере, кто не знает ничего про Россини, и ни разу не итальянец, кто не знает ни одного слова по-итальянски, но наверняка хоть раз в жизни слышал и даже сможет напеть (иногда не имея ни слуха, ни голоса):

          Figaro qua, Figaro la, Figaro qua, Figaro la,
          Figaro si, Figaro gi;, Figaro si, Figaro gi;.

        Хотите по-русски? Их есть у меня:

         Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро здесь, Фигаро там,
        Фигаро вверх, Фигаро вниз, Фигаро вверх, Фигаро вниз,

      Эта мелодия без слов использована стопятьсот раз в разных фильмах и мультиках, а для страстных болельщиков прозвучала на церемонии открытия зимних Олимпийских игр 2026 года в Кортина-д’Ампеццо.

             Сложнейшая ария для баритона. Россини щедро использует форшлаги, трели и пассажи, чтобы подчеркнуть виртуозность номера и характер персонажа: ловкого, везде успевающего, хвастливого. И конечно же, многократное повторение ключевых слов и фраз (например, «Bravo, bravissimo!») работает как театральный жест: Фигаро буквально «провозглашает» свои достоинства, повторяет один и тот же мотив 46 раз в течение трёх минут, это надо суметь!

            Выглядит Фигаро также хвастливо: ярко-розовый смокинг с оранжевыми лацканами, красные жилет и бабочка – сразу говорят всем – вот я каков!

            Альмавива вновь поёт, Розина, которая тоже неравнодушна к бедному Линдоро, ему отвечает, но её прерывают. Из дома выходит Бартоло, и мы узнаём, что он собирается жениться на своей подопечной, уж больно привлекательно у неё приданое. Он торопится к нотариусу, чтобы тот засвидетельствовал брачный договор.

           Поскольку Фигаро – фактотум – тот, кто нужен всем, он вхож в любой дом, в том числе, и в дом Бартоло, знаком со всеми, и вряд ли ещё найдётся счастливец такой, то для графа не воспользоваться услугами цирюльника для связи с возлюбленной было бы непростительной ошибкой.

             Фигаро тут же придумывает для графа способ проникнуть в дом под видом солдата, да ещё и притвориться пьяным, Альмавива соглашается на эту авантюру, и они поют дуэтом.

            В следующей картине – комната Розины, оформленная с китайскими или японскими мотивами. Да, эпохе ар-деко любовь к дорогим материалам и экзотическим культурам была свойственна. Мне на ум пришло сравнение с китайской комнатой Флёр Форсайт у Голсуорси. Благодаря этому сравнению я относительно легко перенесла дурацкий наряд Розины – фиолетово-розовую шёлковую пижаму и кимоно, а тем более, когда она стала писать записку Линдоро и запела «Una voce poco fa» (В полуночной тишине), где она сперва клянётся, что они будут вместе, несмотря на сопротивление опекуна: «Да, Линдор будет моим, я в этом поклялась, и одержу победу.»

     И в этой же арии дальше идёт сумасшедшая виртуозная часть «Io sono docile», русский текст которой – это гимн женской независимости всех времён и народов. Что толку, что мужчинам известны все эти женские уловки, если противопоставить им нечего.

Я так безропотна, так простодушна,
Вежлива очень, очень послушна,
И уступаю я, и уступаю я
Всем и во всем, всем и во всем.
Но задевать себя я не позволю
И настою я на своем!
Сто разных хитростей
И непременно
Все настою я на своем!
Ни перед кем я не оробею,
И будет так, как я хочу,
Сто разных хитростей
И непременно
Все будет так, как я хочу!
И всё поставлю я на своем
Да, поставлю я все на своем!

            Павлик по поводу этой каватины в антракте вспомнил её исполнение Фросей Бурлаковой в фильме «Приходите завтра». А я ему рассказала, что порой, если я вовремя успевала продекламировать мужу «я так безропотна, так простодушна…», то назревающая вот-вот ссора тут же сходила на нет, поскольку Валера всегда с улыбкой подхватывал: «Ну да, ну да, поставлю всё я на своём.»

          Девушки, любите оперу, она помогает в личной жизни! Вот вам ещё совет из другой оперы – «То ласками, то сказками умейте заманить, упреками, намёками старайтесь удержать.» Но это я отвлеклась.

            В это время к Бартоло приходит его приятель и одновременно учитель пения Розины – дон Базилио. Он рассказывает доктору, что, по слухам, в городе появился граф Альмавива, неравнодушный к Розине. Они договариваются с доктором использовать против графа беспощадное и сокрушительное оружие – клевету. Эта ария «La calunnia» - великолепна!

           Базилио с иронией и даже хвастовством описывает, как работает клевета. Он сравнивает её с лёгким, почти незаметным ветерком, который тихо шепчет, проникает в уши людей, оглушает и сбивает с толку. Но постепенно слух разрастается, набирает силу и превращается в настоящую бурю, и вот уже оклеветанный человек оказывается униженным и погубленным общественным осуждением. Музыка Россини отлично передаёт этот контраст: сначала — лёгкие, почти воздушные пассажи, а затем — более мощные, грохочущие эпизоды, имитирующие раскаты грома или взрыв.

                Следующая картина изображает кабинет доктора, та же графичная раскраска декораций только в желтом цвете. Опять прекрасные костюмы миманса, изображающего больных, как замечательна и их безымянная игра. Один из больных даже в гипсе. Очень оживляют зал короткие реплики на русском языке: «кто там?», «ой, споткнулась!», «шнурок развязался».

            Розина  одета в стильное, но некрасивое платье, прячет в руках записку для Линдоро, а когда доктор замечает это, выдаёт ее за счёт от прачки. Она поёт что-то о ребёнке Марцелины, и это, похоже, такой намёк, ведь в  третьей пьесе Бомарше «Преступная мать» Марселина оказывается матерью Фигаро.

              Вдруг Бартоло видит, как Розина передаёт Фигаро записку для Линдоро, он взбешён и велит Розине теперь всегда оставаться в комнате. В его арии «Я недаром доктор зоркий» (A un dottor della mia sorte) много энергичных ритмов, скачков, быстрых пассажей. Музыка передаёт его бурную реакцию — он то негодует, то хвастается своей осмотрительностью.

             Появляется граф Альмавива под видом солдата, определённого в этот дом на постой. Он притворяется пьяным и долго спорит с доктором, который предъявляет документ, освобождающий его от такой повинности. Поднимается шумиха, в которой участвуют и Фигаро, и Базилио, и служанка доктора Берта, и граф даёт тайком понять Розине, что он и есть Линдоро. Шум привлекает стражу, офицер намерен арестовать пьяного дебошира, но взглянув на его документы, ретируется сам.

          Все разом поют, у каждого персонажа свой мотив, ритм и даже темп, которые затем складываются в общую картину. Это типичный приём Россини для комических финалов: музыка буквально изображает, как все говорят одновременно, и никто никого не слушает. Быстрые пассажи, чёткие акценты и внезапные остановки усиливают комедийный эффект. Оркестр не просто аккомпанирует, а активно участвует в «шуме», подчёркивает резкие смены настроений и добавляет сценической выразительности.

Занавес. Антракт.
 
           В антракте можно выйти в сад («все в сад»! ;), на выходе получаешь жёлтый билетик, а когда возвращаешься к концу антракта, отдаёшь его билетёру.

            Мы пошли прогуляться, в саду народу ещё прибавилось, гуляют, едят, фотографируются. Сфотографировались и мы, я обняла своих мальчиков, и мои руки, оказавшись ближе к камере, чем лицо, выглядят на фотографии непропорционально длинными. Юра сказал, что пойдёт погуляет, и чуть позже бдительный родитель углядел, что это был лишь предлог. Отойдя от нас на некоторое расстояние, Юра достал телефон, дальше можно не рассказывать, что он с ним делал.

            Мы поговорили с Павликом о Бомарше, о Фигаро, о Фросе Бурлаковой, о разных текущих делах. Возле арки с искусственными букетами фотографировали друг друга две девушки, мы потом двинулись к театру следом за ними, и я увидела татуировку у одной из них. Я стесняюсь петь при детях (моих очень музыкально образованных детях), поэтому я продекламировала: «… у ней следы проказы на руках, у ней татуированные знаки…» Сын удивлённо взглянул на меня: «Это ты о чём?» Ну я и объяснила, что так вот случайно получилась связь с нашим предыдущим визитом в театр и с «Мадам Баттерфляй», которая именно что девушка из Нагасаки.

           Юра догнал нас, мы сдали жёлтые билетики и вернулись в зал.

           На сцене – музыкальная гостиная в доме Бартоло, ярко раскрашенные стены, рояль, граммофон на этажерке. В этот раз граф Альмавива является сюда как дон Алонсо, якобы ученик заболевшего дона Базилио, чтобы провести урок пения с Розиной. Розина без труда узнаёт в госте своего возлюбленного, а Бартоло, хотя и смотрит подозрительно, всё же удовлетворяется объяснениями дона Алонсо.

           Лжеучитель садится за рояль, и Розина поёт «L’Inutile precauzione» («Тщетная предосторожность»). Формально эта ария выглядит как учебное упражнение, но по сути она поет про её чувства и отношение к опеке Бартоло: она иронизирует над всеми мерами предосторожности, которыми тот пытается оградить её от внешнего мира и от любви. Это изящная, виртуозная пьеса в духе «урока пения» — Россини специально стилизует её под учебное упражнение, чтобы сцена выглядела правдоподобно. При этом в ней много колоратур, быстрых пассажей и украшений, типичных для россиниевских партий меццо-сопрано.

            Хотя в разных театрах долгие годы бытовала традиция исполнения вставной арии в этом месте. Так, например, Полина Виардо исполняла «Соловья» Алябьева. Это лишало смысла ответ доктора, который как бы «вставлен» в эту арию. Бартоло поёт более старомодную ариетту «Когда сидишь со мною», где комментирует и поучает молодёжь, и эта «параллельная линия» реплик делает сцену ансамблевой по сути, хотя формально поёт одна Розина. Теперь звучит оригинальная музыка Россини, создавая  типичный для него приём: сольный номер одновременно встроен в сценический диалог.

      Приходит Фигаро с бритвенными принадлежностями чтобы побрить доктора, Бартоло недоволен, спрашивает, нельзя ли побрить его в другое время, но Фигаро – самый востребованный в городе специалист, у него всё время расписано. Пока доктор сидит весь в мыльной пене, влюблённые занимаются не только лишь пением, они целуются, а Фигаро прикрывает эту шалость. Граф и Розина договариваются вечером бежать вдвоём.

         Тут появляется ничего не подозревающий о своём недомогании дон Базилио. Чтобы выпроводить его и не раскрыть план побега, остальные герои разыгрывают перед ним целый спектакль: делают вид, что Базилио очень болен, заботливо укладывают его и хором поют «Buona notte» («Доброй ночи»), всячески убеждая, что ему нужно отдыхать. В финале Альмавива тайком вручает Базилио кошелёк, чтобы тот поскорее ушёл, а Бартоло в раздражении прогоняет всех.

           У каждого персонажа своя интонация и даже своя «роль» в ансамбле: кто-то настойчиво уговаривает, кто-то делает вид, что заботится, кто-то торопится. Россини не даёт голосам слиться в безликий хор, а сохраняет их индивидуальность — это и создаёт эффект оживлённого, почти суетливого диалога.

          Наступает короткая пауза: все разошлись, дом затих, и остаётся только Берта — экономка Бартоло. Она подводит итог суматошному дню и размышляет вслух о происходящем, прежде всего о намерениях своего хозяина жениться на Розине, она поёт «Il vecchiotto cerca moglie» («Старичок решил жениться»). Но одновременно в интонациях арии слышится и её собственное чувство: Берта признаётся, что неравнодушна к Бартоло.

               Бартоло решает ни на минуту не откладывать женитьбу на Розине. Он посылает «выздоровевшего» дона Базилио за нотариусом, а сам тем временем убеждает девушку, что Линдор не тот, за кого себя выдает. По словам Бартоло, это лишь подставное лицо, действующее в интересах графа Альмавивы. В отчаянии Розина готова выйти замуж за своего опекуна.

            Разражается гроза.  В этой сцене Россини опять цитирует самого себя, взяв оркестровый номер из своей оперы «Пробный камень» («La pietra del paragone»). Розина пытается что-то написать, но вновь и вновь рвёт и бросает листы бумаги. Наконец-то её наряд – золотое платье – мне нравится. Она мечется в отчаянии по сцене, но тут по лестнице в её комнату поднимаются Фигаро и Альмавива. Они объясняют расстроенной девушке, что Линдоро и граф – одно и то же лицо.

           Ну а Розина – она же вежлива очень и очень послушна, к тому же хозяйка своему слову. Решила выйти замуж за доктора и тут же перерешила, и теперь она готовится к побегу и к тому, чтобы выйти замуж за графа. Звучит фантастический, полифонический, ритмически острый терцет Фигаро, Альмавивы и Розины «Тише, тише» («Zitti, zitti»).

        В этот раз я просто влюбилась в «Клевету» и в «Тише, тише», как-то так сошлись звёзды.

         Так вот – терцет. Герои пытаются бесшумно осуществить побег, но внезапно обнаруживают, что лестницы нет — её убрал Бартоло. Фигаро, как главный организатор, торопит и успокаивает: нужно действовать тихо, чтобы не разбудить дом. Первые такты буквально построены на призыве к тишине, но сама музыка при этом полна напряжения. Комизм возникает из контраста: герои шепчут «тише», а оркестр и вокальные партии звучат достаточно ярко, чтобы донести это «шёпотом» до зала. Хор подхватывает эту мелодию, и «тишина» становится сценически выразительной.

      Костюмы хора опять великолепны. Сцена театра небольшая по размеру, и часть артистов хора располагается на «крыльях» авансцены, охватывающих оркестровую яму, потому справа от нас на очень близком расстоянии находилось несколько человек. Одна из артисток была одета а-ля Эллочка-людоедка – в меховой горжетке из шанхайского барса и элегантной шляпке, вау!

            Появляются Базилио и нотариус, призванный зарегистрировать брак. Граф Альмавива, чтобы закрепить свой союз с Розиной, прибегает к подкупу и угрозам: он заставляет нотариуса и дона Базилио оформить брак с Розиной. Доктор Бартоло, который весь спектакль пытался жениться на Розине и завладеть её приданым, появляется с отрядом солдат — но уже слишком поздно, но он всё равно получает приданое воспитанницы без обременения женитьбой.

           Все персонажи примиряются, и опера заканчивается на весёлой, почти фарсовой ноте: «тщетная предосторожность» Бартоло действительно оказалась тщетной.

           У Россини финалы — это высший пилотаж ансамблевой техники: нужно одновременно показать и хаос, и форму, и он справляется с этим блестяще. В звучании финального номера переплетаются линии Альмавивы, Розины, Фигаро, Бартоло, Базилио, нотариуса, Берты и хора; при этом у каждого персонажа сохраняется своя интонация и «позиция»: кто-то торжествует, кто-то смиряется, кто-то просто рад, что всё закончилось. Россини удерживает вертикаль и не даёт ансамблю рассыпаться в нестройный шум.

          В Новой опере финальный ансамбль-развязка сопровождается бесконечным повторением «Amore, amore», сверху спускаются светящиеся буквы с этим вечным словом – всё побеждает любовь!

            И опять, как в самом начале, захотелось потанцевать вместе с артистами, но не просто покружиться, а поподпрыгивать. Это было очень смешно, представить себя, со своей больной коленкой, подпрыгивающей рядом с Фигаро, но на то она и комическая опера, чтобы было смешно.

            Я очень благодарна своим мальчикам, что они меня взяли с собой, и я получила такой букет положительных эмоций. Это для равновесия после «Мадамы Баттерфляй».

      Но вот на прощанье я скажу.

             Всем известно, что Джоаккино Россини действительно был не только великим композитором, но и увлечённым кулинаром. Он считал, что высокая кулинария и прекрасная музыка — это «два дерева одного корня».

            Россини не просто любил вкусно поесть, но и сам придумывал рецепты, создавая настоящие гастрономические шедевры. Он устраивал роскошные приёмы, которые называл «музыкальными обедами»: после блюд следовал концерт, и хозяин нередко сам пел или аккомпанировал певцам. На эти ужины стремились попасть министры, послы и аристократы.

          Но и в музыкальном творчестве он проявил кулинарный талант. Ведь известно, что из одного и того же набора продуктов можно приготовить разные блюда. Вот и в «Севильском цирюльнике» у Россини ровно так же: один мотив становится уместным в разных сценах, потому что композитор меняет «гарнир» или «соус» — оркестровку, темп, динамику, фактуру.

            И как в хорошем рецепте важно не переборщить с повторами, чтобы блюдо не стало однообразным, так и Россини дозирует узнаваемые интонации: они появляются ровно тогда, когда нужно напомнить о связи сцен и удержать форму, не теряя энергии и юмора.

Впрочем, лучше, чем сам композитор об опере, кулинарии и жизни, не скажешь: «Еда, любовь, пение и пищеварение – вот поистине четыре акта оперы, которая называется жизнь и которая исчезает как пена от шампанского. Тот, у кого она протекает без наслаждения, – полнейший глупец».

Что я могу ещё сказать? Я не глупа.

      Для тех, кому может быть это интересно, да и мне самой, лет так через десять, когда я ещё раз соберусь послушать «Севильского цирюльника», привожу состав исполнителей 1.07.26.

Дирижер – Андрей Лебедев
Фигаро – Александр Мартынов
Розина – Гаяне Бабаджанян
Альмавива – Ярослав Абаимов
Дон Базилио – Алексей Антонов
Бартоло – Борис Жуков
Берта – Светлана Скрипкина
Фиорелло, Офицер – Дмитрий Орлов

             А для кулинаров – любителей и профессионалов – один из самых известных рецептов, придуманных Россини.

Турнедо Россини

Филе миньон — 600 г, паштет из гусиной печени — 300 г, белый хлеб — 200 г, трюфельное масло — несколько капель, мадера — 8 ст. л., говяжий бульон — 200 мл, душистый перец — 5 горошин, сливочное масло — 50 г + немного для жарки, грибы — 200 г, растительное масло для жарки, соль и черный молотый перец по вкусу, тимьян по желанию.
Филе говядины нарезать поперек волокон на стейки толщиной 2–3 см. Посыпать перцем с обеих сторон, не солить.
Грибы измельчить в блендере, приправив солью и перцем. В сковороде растопить небольшое количество сливочного масла и обжарить в нем грибную смесь. Можно добавить тимьян. Выложить грибную пасту на тарелку и дать остыть.
Налить в сковороду немного растительного масла и обжарить ломтики белого хлеба с двух сторон, переложить на бумажную салфетку, чтобы убрать лишний жир. Вырезать серединку в форме круга того же размера, что и стейки.
В этой же сковороде обжарить стейки по 2,5 минуты с каждой стороны, переворачивая четыре раза, в процессе подсолить.
В эту же сковороду налить мадеру и выпарить до половины исходного объёма на среднем огне, добавить говяжий бульон и горошины перца. Варить 2–3 минуты, процедить через сито, добавить грибную смесь и сливочное масло кусочками, перемешать.
Обжаренные стейки выложить на золотистые крутоны, сверху накрыть ломтиком гусиной печени и полить соусом.

Вуаля!