Глава 41. Смерть сына

До августа 1908 года Блок живет один, в квартире, которая кажется ему огромной, пустой и холодной; накладывает на себя суровую дисциплину: работа, статьи, литературные обзоры, пьеса, переводы, лекции, доклады. Пишет матери в Ревель 12 марта: "Я как-то радуюсь своему одиночеству и свободному житью. Много гуляю, вижусь с людьми; весну очень чувствую". И так до конца года он посылает матери бодрые письма:
10 апреля, сообщая матери о приезде Любови Дмитриевны, он прибавляет: "Оба мы - бодры и веселы. Работы мои подвигаются, ясность чувств и мыслей и готовность к работе - также. Давно я не жил так ясно и просто, как этот месяц".
3 мая: "А я здесь один - кую свою судьбу и в прежней атмосфере влюбленности укрепляю мускулы духовные и телесные".
7 августа: "Наступила бодрая и свежая осень, мама".
16 ноября: "Я опять деятельно настроен". И, наконец, 24 ноября: "А я продолжаю жить очень деятельно и, большею частью, доволен этим".

А на самом деле Блока одолевает тяжкая тоска, которую он старается скрыть от матери, хотя редкие признания прорываются:
"Жить мне нестерпимо трудно... Такое холодное одиночество - шляешься по кабакам и пьешь" (8 января);
"Ты права, мама: не пить, конечно, лучше. Но иногда находит такая тоска, что от нее пьешь" (30 января).
"Под мутно-голубыми и дождевыми рассветами пили мы шампанское, я почему-то наелся устриц... Но - "все невинно". Главное, что это не надрывает меня. Моя жизнь катится своим чередом, мимо порочных и забавных сновидений, грузными волнами. Я работаю, брожу, думаю. Надоело жить одному..." (28 апреля).
"Мама, последние дни я ложусь спать через ночь и трачу много энергии на вино, катанья по морю, блужданья по полям и лесам, на женщин" (18 мая).

В начале июня он на месяц уезжает в Шахматове к матери и докладывает оттуда Г. И. Чулкову: "Здесь очень пышно, сыро, жарко, мой дом утонул в цветущей сирени... Относительно спиртных напитков чувствую, будто я "записавшись"; но только выдерживаю положенный срок, чтобы не нарушить обета" (14 июня).Т. е., чтобы не сорваться!

Вернувшись из Шахматова, поэт перестраивает свою квартиру: ломает перегородку между двух маленьких комнат, устраивает большую, светлую столовую.

18 июня отмечает в записной книжке: "Пью в Озерках. Сегодня написал Любе письмо. День был мучительный и жаркий - напиваюсь. "Хозяйкой дома моего". А дом перестроен. Вытравлено ужасное нынешней зимы. Не знаю, не знаю. Сегодня тихо". В тот же день он признается матери: "Все опостылело, смертная тоска... Ужасное одиночество и безнадежность: вероятно, и эта полоса пройдет, как все".

В эту минуту смертной тоски, вытравив из дома все, что напоминало о тоскливой зиме, - он пишет Любови Дмитриевне... Снова тоска и снова бродяжничество и пьянство.
24 июля - матери: "Вчера и сегодня не выхожу из дому, у меня маленькая лихорадка, по-видимому, с перепою. Пил один, а также с Чулковым и с Зайцевыми - много пил". Б.К. Зайцев вспоминал об этих встречах в 1908 году: "Блок выглядел уже иначе. Резче обозначились черты, вес в них прибавился, огрубел цвет лица. Уходил юноша, являлся "совсем взрослый". В этом взрослом что-то колобродило. Каким-то ветром всего его шатало, он даже ходил как бы покачиваясь. И на сердце невесело - такое впечатление производил. Мы ездили в ландо на острова, в ночные рестораны, по ночным местам с голубевшими шарами электрическими, с мягким сырым ветром. Много и довольно бестолково пили, рассуждали, разумеется, превыспренне... Блок был довольно хмур, что-то утомленное, несвежее в нем ощущалось... От вина лицо его приняло медный оттенок, шея хорошо белела в отложных воротничках, глаза покраснели, потускнели. Но стеклянность взгляда их даже и возросла. Странные вообще были у него глаза".

Так проходит лето. Поэт пишет Пясту, что много раз хотел к нему приехать, но не собрался, "потому что продолжал вести свою идиотскую бродяжническую жизнь"; и - в скобках - ("почему-то милую мне"). Наконец приходит телеграмма от Любови Дмитриевны: она скоро приедет. 4 августа Блок пишет матери; кажется, это единственное за весь год радостное письмо: "Мама, сейчас получил твое письмо и телеграмму от Любы. Она приедет, вероятно, девятого, уже выехала и радуется этому. Теперь - баста! Я больше не пьяная забулдыга, какою был еще вчера и третьего дня!..

В августе Люба приехала и тут Блок узнал о ее беременности. Они вместе едут в Щахматово и живут там до глубокой осени. Для Любови Блок ее беременность казалась катастрофой. Когда-то, еще до свадьбы, «предельным ужасом» казалось ей иметь ребенка. Блок тогда успокаивал ее, говорил, что «детей у него не будет». Возможно, потому, вернувшись с гастролей беременной, она бросилась к докторам: аборт казался спасением. Но время для операции было упущено. Она рассказала обо всем матери Блока и мужу. Блок на это сказал: "Пусть будет ребенок, раз у нас нет, он будет наш общий".

"И я, – пишет Любовь Дмитриевна, – спасовала, я смирилась… С отвращением смотрела я, как уродуется тело, как грубеют маленькие груди, как растягивается кожа живота… Саша очень пил в эту зиму и совершенно не считался с моим состоянием…»

Согласно воспоминаниям З. Гиппиус Блок с волнением ждал рождения сына и даже мечтал о том, как он будет его воспитывать. "В ребенке Блок почуял возможность прикоснуться к жизни с тихой лаской; возможность, что жизнь не ответит ему гримасой, как всегда. Не в отцовстве тут было дело: именно в новом чувстве ответственности, которое одно могло довершить его как человека".

Однако беременность жены не мешала ему отлучаться из дома и даже встречаться с женщинами легкого поведения. Ведь, как известно, между супругами существовала договоренность о взаимной свободе в интимных отношениях. Вот запись Блока в дневнике от 25 января 1909 года, которая  сделана незадолго до рождения ребенка Любови Дмитриевны (уже 29 января Блок будет сопровождать жену в родильный приют).

«25 января. Третий час ночи. Второй раз.
Зовут ее Мартой. У нее две большие каштановые косы, зелено-черные глаза, лицо в оспе, остальное — уродливо, кроме божественного и страстного тела. Она — глупая немка... Кто я — она не знает. Когда я говорил ей о страсти и смерти, она сначала громко хохотала» а потом глубоко задумалась. Женским умом и чувством, в сущности, она уже поверила всему, поверит и остальному, если бы я захотел. Моя система – превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных – опять торжествует. Все это так таинственно. Ее совсем простая душа и мужицкая становится арфой, из которой можно извлекать все звуки. Сегодня она разнежилась так, что взяла в номере на разбитом рояле несколько очень глубоких нот...
Впрочем, увы, я второй из тех, кем она увлеклась».

А затем следует некоторое раскаяние: «Может быть, я лечу уже вниз. Моя жена не всегда уже имеет силу и волю сдержать меня или рассердиться на меня (жутко это записывать). Или это оттого, что на днях будет Ребенок и она ушла в думу о Нем?»

А далее следует лирический монолог, в котором раскрывается, так сказать, философия страсти.
«Как редко дается большая страсть. Но когда приходит она — ничего после нес не остается, кроме всеобщей песни. Ноги, руки и все члены ноют и поют хвалебную песню. Когда страсти долго нет (месяцами), ее место заступает поганая похоть, тяжелая мысль; потом “тоска на всю ночь” знаменует приближение. И совершенно неожиданно приходит ветер страсти. “Буря”. Не остается ничего — весь страсть, и “она” — вся страсть. Еще реже — страсть освободительная, ликование тела. Есть страсть — тоже буря, но в каком-то кольце тоски. Но есть страсть — освободительная буря, когда видишь весь мир с высокой горы. И мир тогда — мой. Радостно быть собственником в страсти — и невинно».
Таков один из парадоксов творческой натуры Блока — возможность духовного прыжка от страсти самой низкой к самой высокой, сугубо эстетической и в этом смысле «невинной».

Знакомство с Мартой, по-видимому, не ограничилось «тремя часами». Почти четыре года спустя, 15 декабря 1912 года, в дневнике появляется запись:
«Кое-что пьеса, вдохновение “вообще”. Цирк (звери Дурова)... У мамы. Вечером… Марта. Что сейчас милая?» Здесь удивляет, поражает сближение «Марты» и «милой», то есть с женой.

Между тем наступило время родов у Любовь Дмитриевны. Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды, что бедный мальчик выживет. Мальчик родился 2 февраля 1909 года. Он был вылитым портретом отца. Роженица видела его несколько раз в тумане высокой температуры. Но молока не было, его перестали приносить.

«Почему-то помню ночные телефоны Блока из лечебницы, – писала Зинаида Гиппиус. – Наконец однажды, поздно, известие: родился мальчик. Почти все последующие дни Блок сидел у нас вот с этим светлым лицом, с улыбкой… Выбрал имя ему – Дмитрий, в честь Менделеева…» «О чем вы думаете?» – спрашивала его Гиппиус. «Да вот… Как его теперь… Митьку… воспитывать?..» Увы, мальчик умрет через восемь дней. Лицо Блока станет из светлого – «испуганно-изумленным».
А тетка поэта прямо скажет про умершего младенца: «Мне жаль его, потому что Любе его мало жаль. Неужели она встряхнется, как кошка, и пойдет дальше по-старому?..» Что ж, встряхнулась и пошла…

Блок сам похоронил младенца и часто потом навещал могилу.
Он написал стихи "На смерть младенца":

                Когда под заступом холодным
                Скрипел песок и яркий снег,
                Во мне, печальном и свободном,
                Еще смирялся человек.
 
                Пусть эта смерть была понятна —
                В душе, под песни панихид,
                Уж проступали злые пятна
                Незабываемых обид.
 
                Уже с угрозою сжималась
                Доселе добрая рука.
                Уж подымалась и металась
                В душе отравленной тоска…
 
                Я подавлю глухую злобу,
                Тоску забвению предам.
                Святому маленькому гробу
                Молиться буду по ночам.
 
                Но – быть коленопреклоненным,
                Тебя благодарить, скорбя? –
                Нет. Над младенцем, над блаженным,
                Скорбеть я буду без Тебя.
                Февраль 1909

                ***
Похоронив сына, супруги решили отправиться за границу, чтобы обрести душевный покой. На следующий день после похорон, поздним вечером, два опустошенных человека уехали в международном экспрессе по маршруту Петербург — Вена — Венеция.

Период накануне отъезда в Италию (начало 1909 г.) был очень трудным, мучительным для Блока. В письме к матери от 23 марта 1909 г. он признавался: «Я никогда еще не был, мама, в таком угнетенном состоянии, как эти дни... Все, что я вижу, одинаково постыло мне, и все люди тяжелы... Думаю, что до заграницы мое состояние не изменится. Впрочем, я на нее надеюсь тоже очень отвлеченно, и знаю только, что нужно уехать в Италию».

О том же Блок писал в апреле 1909 г. и Г.И. Чулкову:
«Никогда еще не переживал я такой темной полосы, как в последний месяц –   

Поездка по Италии помогла это отчаяние смягчить. Уже 19 июня он писал матери из Милана: «Чего мы только не видели: – чуть не все итальянские горы, два моря, десятки музеев, сотни церквей».

А 25 июня Блок пишет: «Это самая не лирическая страна – жизни нет, есть только искусство и древность. И потому, выйдя из церкви и музея, чувствуешь себя среди какого-то нелепого варварства, убийственного опустошения…»

Поездка в Италию А. Блока дала отечественной литературе целый цикл красивых стихов. В них поэт увековечил пейзажи Италии, произведения архитектуры и живописи, облик ее жителей.

Этим стихам он предпослал эпиграф: 
Так незаметно многих уничтожают годы,
Так приходит к концу всё сущее в мире;
Увы, увы, невозвратимо минувшее время,
Увы, торопится смерть неслышным шагом. (лат.).
(Надпись под часами в церкви Santa Maria Novella (Флоренция))

Девушка из Spoleto

Строен твой стан, как церковные свечи.
Взор твой - мечами пронзающий взор.
Дева, не жду ослепительной встречи -
Дай, как монаху, взойти на костёр!

Счастья не требую. Ласки не надо.
Лаской ли грубой тебя оскорблю?
Лишь, как художник, смотрю за ограду,
Где ты срываешь цветы, - и люблю!

Мимо, всё мимо - ты ветром гонима -
Солнцем палима - Мария! Позволь
Взору - прозреть над тобой херувима,
Сердцу - изведать сладчайшую боль!

Тихо я в тёмные кудри вплетаю
Тайных стихов драгоценный алмаз.
Жадно влюблённое сердце бросаю
В тёмный источник сияющих глаз.
3 июня 1909

После возвращения из Италии Любовь Дмитриевна какое-то время пыталась восстановить семейную жизнь. Но хватило ее не надолго. Она опять увлеклась сценой, и снова театр увел ее от Блока.