Глава 42. Смерть сына

Узнав о беременности жены, Блок не отказался от чужого ребенка. Он выразил желание стать отцом и воспитывать будущего сына, заявив: «Я приму этого ребёнка как своего».

Но для Любови Блок ее беременность казалась катастрофой. Когда-то, еще до свадьбы, «предельным ужасом» казалось ей иметь ребенка. Блок тогда успокаивал ее, говорил, что «детей у него не будет». Возможно, потому, вернувшись с гастролей беременной, она бросилась к докторам: аборт казался спасением. Но время для операции было упущено. Она рассказала обо всем матери Блока и мужу. Блок на это сказал: "Пусть будет ребенок, раз у нас нет, он будет наш общий".
"И я, – пишет Любовь Дмитриевна, – спасовала, я смирилась… С отвращением смотрела я, как уродуется тело, как грубеют маленькие груди, как растягивается кожа живота… Саша очень пил в эту зиму и совершенно не считался с моим состоянием…»

Однако согласно воспоминаниям З. Гиппиус Блок с волнением ждал рождения сына и даже мечтал о том, как он будет его воспитывать. Однако это не мешало ему отлучаться из дома и даже встречаться с женщинами легкого поведения. Ведь, как известно, между супругами существовала договоренность о взаимной свободе в интимных отношениях. Вот запись Блока в дневнике от 25 января 1909 года, которая  сделана незадолго до рождения ребенка Любови Дмитриевны (уже 29 января Блок будет сопровождать жену в родильный приют).

«25 января. Третий час ночи. Второй раз.
Зовут ее Мартой. У нее две большие каштановые косы, зелено-черные глаза, лицо в оспе, остальное — уродливо, кроме божественного и страстного тела. Она — глупая немка... Кто я — она не знает. Когда я говорил ей о страсти и смерти, она сначала громко хохотала» а потом глубоко задумалась. Женским умом и чувством, в сущности, она уже поверила всему, поверит и остальному, если бы я захотел. Моя система – превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных – опять торжествует. Все это так таинственно. Ее совсем простая душа и мужицкая становится арфой, из которой можно извлекать все звуки. Сегодня она разнежилась так, что взяла в номере на разбитом рояле несколько очень глубоких нот...
Впрочем, увы, я второй из тех, кем она увлеклась».

А затем следует некоторое раскаяние: «Может быть, я лечу уже вниз. Моя жена не всегда уже имеет силу и волю сдержать меня или рассердиться на меня (жутко это записывать). Или это оттого, что на днях будет Ребенок и она ушла в думу о Нем?»

А далее следует лирический монолог, в котором раскрывается, так сказать, философия страсти.
«Как редко дается большая страсть. Но когда приходит она — ничего после нес не остается, кроме всеобщей песни. Ноги, руки и все члены ноют и поют хвалебную песню. Когда страсти долго нет (месяцами), ее место заступает поганая похоть, тяжелая мысль; потом “тоска на всю ночь” знаменует приближение. И совершенно неожиданно приходит ветер страсти. “Буря”. Не остается ничего — весь страсть, и “она” — вся страсть. Еще реже — страсть освободительная, ликование тела. Есть страсть — тоже буря, но в каком-то кольце тоски. Но есть страсть — освободительная буря, когда видишь весь мир с высокой горы. И мир тогда — мой. Радостно быть собственником в страсти — и невинно».
Таков один из парадоксов творческой натуры Блока — возможность духовного прыжка от страсти самой низкой к самой высокой, сугубо эстетической и в этом смысле «невинной».

Знакомство с Мартой, по-видимому, не ограничилось «тремя часами». Почти четыре года спустя, 15 декабря 1912 года, в дневнике появляется запись:
«Кое-что пьеса, вдохновение “вообще”. Цирк (звери Дурова)... У мамы. Вечером… Марта. Что сейчас милая?»
Здесь удивляет, поражает сближение «Марты» и «милой», то есть с женой.

Между тем наступило время родов у Любовь Дмитриевны. Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды, что бедный мальчик выживет. Мальчик родился 2 февраля 1909 года. Он был вылитым портретом отца. Роженица видела его несколько раз в тумане высокой температуры. Но молока не было, его перестали приносить.

«Почему-то помню ночные телефоны Блока из лечебницы, – писала Зинаида Гиппиус. – Наконец однажды, поздно, известие: родился мальчик. Почти все последующие дни Блок сидел у нас вот с этим светлым лицом, с улыбкой… Выбрал имя ему – Дмитрий, в честь Менделеева…» «О чем вы думаете?» – спрашивала его Гиппиус. «Да вот… Как его теперь… Митьку… воспитывать?..» Увы, мальчик умрет через восемь дней. Лицо Блока станет из светлого – «испуганно-изумленным».
А тетка поэта прямо скажет про умершего младенца: «Мне жаль его, потому что Любе его мало жаль. Неужели она встряхнется, как кошка, и пойдет дальше по-старому?..» Что ж, встряхнулась и пошла…

Блок сам похоронил младенца и часто потом навещал могилу.
Он написал стихи "На смерть младенца":

                Когда под заступом холодным
                Скрипел песок и яркий снег,
                Во мне, печальном и свободном,
                Еще смирялся человек.
 
                Пусть эта смерть была понятна —
                В душе, под песни панихид,
                Уж проступали злые пятна
                Незабываемых обид.
 
                Уже с угрозою сжималась
                Доселе добрая рука.
                Уж подымалась и металась
                В душе отравленной тоска…
 
                Я подавлю глухую злобу,
                Тоску забвению предам.
                Святому маленькому гробу
                Молиться буду по ночам.
 
                Но – быть коленопреклоненным,
                Тебя благодарить, скорбя? –
                Нет. Над младенцем, над блаженным,
                Скорбеть я буду без Тебя.
                Февраль 1909

Похоронив сына, супруги решили отправиться за границу, чтобы обрести душевный покой. На следующий день после похорон, поздним вечером, два опустошенных человека уехали в международном экспрессе по маршруту Петербург — Вена — Венеция.

Период накануне отъезда в Италию (начало 1909 г.) был очень трудным, мучительным для Блока. В письме к матери от 23 марта 1909 г. он признавался: «Я никогда еще не был, мама, в таком угнетенном состоянии, как эти дни... Все, что я вижу, одинаково постыло мне, и все люди тяжелы... Думаю, что до заграницы мое состояние не изменится. Впрочем, я на нее надеюсь тоже очень отвлеченно, и знаю только, что нужно уехать в Италию».

О том же Блок писал в апреле 1909 г. и Г.И. Чулкову:
«Никогда еще не переживал я такой темной полосы, как в последний месяц –   

Поездка по Италии помогла это отчаяние смягчить. Уже 19 июня он писал матери из Милана: «Чего мы только не видели: – чуть не все итальянские горы, два моря, десятки музеев, сотни церквей».

А 25 июня Блок пишет: «Это самая не лирическая страна – жизни нет, есть только искусство и древность. И потому, выйдя из церкви и музея, чувствуешь себя среди какого-то нелепого варварства, убийственного опустошения…»

Поездка в Италию А. Блока дала отечественной литературе целый цикл необычайно красивых стихов. В них поэт увековечил пейзажи Италии, произведения архитектуры и живописи, облик ее жителей.

Этим стихам он предпослал эпиграф: 

Sic finit occulte sic multos decipit aetas
Sic venit ad finem quidquid in orbe manet
Heu heu praeteritum non est revocabile tempus
Heu propius tacito mors venit ipsa pede. *
(Надпись под часами в церкви Santa Maria Novella (Флоренция))

Так незаметно многих уничтожают годы,
Так приходит к концу всё сущее в мире;
Увы, увы, невозвратимо минувшее время,
Увы, торопится смерть неслышным шагом. (лат.).

***
Девушка из Spoleto
Строен твой стан, как церковные свечи.
Взор твой - мечами пронзающий взор.
Дева, не жду ослепительной встречи -
Дай, как монаху, взойти на костёр!

Счастья не требую. Ласки не надо.
Лаской ли грубой тебя оскорблю?
Лишь, как художник, смотрю за ограду,
Где ты срываешь цветы, - и люблю!

Мимо, всё мимо - ты ветром гонима -
Солнцем палима - Мария! Позволь
Взору - прозреть над тобой херувима,
Сердцу - изведать сладчайшую боль!

Тихо я в тёмные кудри вплетаю
Тайных стихов драгоценный алмаз.
Жадно влюблённое сердце бросаю
В тёмный источник сияющих глаз.
3 июня 1909

После возвращения из Италии Любовь Дмитриевна какое-то время пыталась восстановить семейную жизнь. Но хватило ее не надолго. Она опять увлеклась сценой, и снова театр увел ее от Блока.