Мертвый

С наступлением весны доктор Радов наконец ощутил, что теперь можно с полным основанием позволить себе свободно, раскованно  двигаться, дышать и любить, словом, трепетно и относительно легко жить в мире, где до сих пор не было и намека на долгожданное освобождение. Он с трудом пережил последнюю, до неприличия суровую и, все же, такую беззащитную перед рукой человека и техники, прославившуюся сильными ветрами и непреходящими метелями, зиму. У доктора Радова была практика в местной психиатрической больнице, и еще, когда-то у него были жена, молодая и здоровая, красавица жена, и крошечный ребенок, мальчик, страдающий синдромом Дауна. Бес ли попутал или просто опостылело и то, и другое, но в один пасмурный осенний день, он развелся с женой, оставив ее одну с маленьким мальчиком, которому при рождении поставили неутешительный, можно сказать, роковой, диагноз. Слезно обещал, что будет всячески помогать им, но в семью не вернется никогда. Радов был молодым симпатичным тридцатилетним мужчиной, прекрасно сознающим, что заставить себя жить с больным ребенком под одной крышей он не сможет, точно так же, как никогда не простит себе того, что бросил жену одну с сыном. Теперь в жизни доктора было все, о чем только можно мечтать, - были долгие интеллектуальные вечеринки по пятницам, когда в квартиру его настоящей подруги Саши набивалось немыслимое количество самой разношерстной публики, от школьных учителей до университетских профессоров, писателей и художников, и таких же врачей – скромных интеллигентов, существующих, любящих мир, жизнь, каждую секунду теплой весны.

Саша обожала вечеринки, и Радов, недолго размышляя, согласился, что это единственный способ выжить в серости буден, среди грязных и невзрачных больничных стен, постоянных консилиумов и врачебных пятиминуток, обходов пациентов, когда болит голова, и таблетка уже не помогает, и в течение всего рабочего дня хочется только одного, - как можно скорее вернуться домой, под теплое крылышко к любимой. Вот девушка лежит к нему боком, и она ласкает его измученные скулы, целует в губы, в надежде расшевелить, сбросить печать необыкновенно трудного рабочего дня. Он раздевался и, как если бы готовил ужин на скорую руку, решительно входил в ее лоно, не испытывая, по большому счету, ничего нового, но чувствуя себя бесконечно любящим и преданным девушке, которая в свое время разрушила его прежнюю семью. Доктор плакал оттого, что где-то далеко позади остались его бывшая жена и сын, требующий ухода, но здесь, в спальне, существует нынешняя возлюбленная Саша, - ее хрупкие руки, и сочные груди, и пухлые губы, и родинки, рассыпанные по ключицам. Он шептал ей на ухо слова о том, что хочет ребенка, еще дочку или сына, и девушка лениво отстранялась от его страстно шепчущих губ, обезображенных половой истомой. Они уже тысячу раз обсуждали этот вопрос, и тысячу раз Саша объясняла, что пока не готова, ведь ей сейчас только девятнадцать лет. Вся жизнь, считай, впереди.

Он так необычно познакомился с Сашей - в его педантичную, всегда четко распланированную жизнь врача вдруг ворвался этот огонек, вихрь, рыжеволосая девушка с голубыми глазами ребенка. Она улыбалась и хлопала ресницами, миловидная фарфоровая кукла с розоватой, обгоревшей на солнце кожей. Это случилось в Сочи, на море. Ему показалось, что девушка тонет, но она и вправду заплыла далеко, много дальше допустимой нормы. Никто этого не заметил, а если и заметили, то сделали вид, что все в порядке. Радов поплыл вслед за ней, и здесь их обоих накрыла волна, и вскоре они уже вместе плыли в направлении к берегу. Все было хорошо - девушка вовсе не собиралась тонуть. Ей просто было любопытно поплавать там, где больше нет людей, - она всю жизнь мечтала о свободе, свободе от всего: матери и отца, мнения подруг, политических новостей, постоянных войн и катастроф, недочитанных книг, телепередач на социальную тематику, глупых сериалов и закусочных, в которых она временно прощалась со своей прекрасной фигурой, ближе к вечеру набирая несколько килограммов. Саша сказала молодому мужчине, отправившемуся ее спасать, сказала с добровольной, искренней улыбкой, что главное для нее - быть свободной. Только на море она чувствовала себя по-настоящему живой.

Это был совершенно преступный, лихорадочный курортный роман, в развитие которого их тела узнавали друг друга, полностью или частично раскрывая заложенный в них сексуальный потенциал, и он выучил наизусть, что после воды и песка Саше нужно только три минуты, проведенных в душевой кабинке, однако он уже не выдерживал, и открывалась дверь, и он клал свои крепкие руки на ее хрупкие плечи, и губы ласкались. Познакомившись, они почти не гуляли по городу, большую часть времени проводя либо на пляже, загорая и купаясь, либо в номере, в надежде отыскать новую позу, и новую технику, и самый интимный поцелуй. Сегодня она шептала ему в губы, ошибочно полагая, что там уши, слова о влечении и продолжении чувств, завтра он помогал ей раздеться, снять с усталой, напрочь больной, как это обычно происходит с рыжими девушками на солнце, кожи, пляжное платье.

 Девушка постоянно читала книги, и на пляже, и в гостинице, в свободное от любовных утех время. Он с роду не читал книг. Когда он молчал, она кидала свои книги в пол. Она не выносила, когда рядом с ней в комнате кто-либо молчал. Радов не знал, что будет дальше, он и вправду не знал. В родном городе его ожидали супруга с сыном, его ждала работа, его ждали друзья, бары и пиво. Постоянная работа, высасывающая из него соки, пьющая последнюю кровь. Все это он готов был променять на любовь к Саше. Он скучал по барам, скучал по дружеским посиделкам со своим другом Николаем, который знал кучу всяких шуток, интеллектуальных премудростей и просто полезных вещей. Николай обучал его медитации. Учил, как нужно пить водку, не испытывая алкогольного опьянения. Говорил, что отказ ничего не значит в этой жизни, и вскоре доктор Радов сам поверил в то, что отказ не имеет ровным счетом никакого значения. По возвращении в Москву, он честно признался жене, что встретил на отдыхе другую девушку и более не сможет делить кров с ней и ребенком. Он как будто нашел, наконец, повод уйти из семьи. Она ничего тогда не понимала, но у нее сильно тряслись руки и дрожали губы. Осенью их брак распался, и доктор Радов переехал в небольшой  подмосковный город, где с рождения жила Саша, и устроился на работу в местную клинику. Мужчина чувствовал, что и сам сходит с ума, невольно входя в состояние своих пациентов.

Утром он в лихорадочной спешке одевался, собирался на работу в свою больницу, в то время как девушка сладко посапывала, и даже во сне преступные губы ее улыбались. Она нисколько не жалела о том, что убила в зародыше семью Радова. Когда он трясся в автобусе к своим любимым пациентам, доктор Радов читал газеты, ведь он с самого детства был приучен своим суровым отцом к чтению газет. Порой он даже забывал мобильный телефон, и все, что ему оставалось, это бессмысленное перелистывание газеты в давке, толчее, где нет и намека на светлое, доброе отношение. Он навсегда запомнит майское утро и взгляд молодого человека с рыжевато-каштановыми, давно не мытыми волосами, и серьезными, глубокими серо-голубыми глазами. Взгляд юноши, одетого кое-как, сидящего в равнодушно-небрежной позе в хвосте автобуса со сложенными на груди руками. Это было измученное, истомленное болезнью лицо, и доктор Радов прочитал в глазах его то, что не видели другие пассажиры. Это была болезнь, терзающая его душу. У Радова был больной сын, и вот теперь он встретил в общественном транспорте человека, у которого также были родители, давно не заботящиеся о нем, давно позабывшие его. Может, и вовсе не было никаких родителей. Доктор присмотрелся к юноше внимательнее, но тот уже смотрел в окно. Пациент, скрывающийся от закона, - что может быть печальнее и, в то же время, что может быть банальнее?

Радов сложил газету и вышел на остановке, где нужно было пройти наискосок к психиатрической лечебнице. Больные глаза парня заставили его задуматься о Саше, всегда веселой и здоровой, бывшей жене Ольге, печальной и меланхоличной, и трехлетнем сыне, которого мало что ждет в этой жизни. Во всяком случае, почти ничего хорошего его не ждет. Недалеко от больницы Радов увидел девушку в короткой юбке, длинноногую, как жеребенок и стройную, как тигрица. Девица могла быть ровесницей его Саши, но он, насвистывая какой-то попсовый мотив, скоро влетел в двери дома скорби, больше не думая ни о смазливой девушке, ни о молодом запущенной юноше, наверняка страдающим психическим расстройством.

На этаже, где помещались палаты с больными, все еще сохранялся аромат завтрака, ибо хотя трапеза и подошла к концу, местные запахи, а именно – запахи еды и грязного тела, бежевого хозяйственного мыла и морфия, спирта в процедурном кабинете, не выветривались никогда. Доктор Радов привычен ко всему этому, чего нельзя, к сожалению, сказать о родственниках, навещающих своих близких. Все здесь пронизано болью, прогрессирующим диагнозом и глазами, в которых заметна безудержная тоска. Радов поздоровался за руку с коллегой, решительно идущим по коридору в свой кабинет. Симпатичный мужик, хороший, свойский, и до сих пор не женат, хотя ему уже давно перевалило за сорок. Доктор Радов с коллегой Сергеем были приятели, и последний нередко приходил на домашние вечеринки, устраиваемые Сашей. Он рассказал, как увидел в автобусе парня, по глазам которого почти угадал его психиатрический диагноз. Сергей не поверил ему и только глухо засмеялся, затем произнес своим раскатистым, не красящим его в глазах женщин, баритоном, что в этом городке «каждый второй» психически не здоров и нуждается в лечении. Далеко не каждый потенциальный пациент позволяет врачам заглянуть в свое личное дело. Многие так или иначе живут, чувствуя себя больными, но официальный диагноз им никто не ставит.

Подавляющую часть дня доктор Радов думал о парне, которого пожалел утром. Сегодня он был необыкновенно рассеян и невнимателен. Он решил, что вечером непременно расскажет Саше о том, что с ним приключилось утром, а именно о несостоявшемся диалоге между доктором и пациентом. В этом городе он еще не встречал на улице или же в транспорте лиц с психическими расстройствами, в то время как в Москве отгадывал каждого второго с диагнозом. Но может, он еще молод и необъективно мало знает о жизни? Молодой человек не шел из головы Радова, как если бы он интуитивно, на подсознательном уровне хотел помочь юноше.

Доктор Радов вновь ехал в автобусе, он сидел, погруженный в чтение любимой газеты, когда ему стало очевидно, во многом благодаря прозорливому боковому зрению, что рядом с ним, у окна, сидит тот самый запущенный, больной парень, и при этом безумно улыбается, глядя куда-то в пустоту. Радов сильно вздрогнул, ведь ему стало страшно. Доктор подумал о последнем витке болезни, и еще о том, что так улыбаются его пациенты, над которыми он ежедневно берет шефство в больнице. У молодого человека явно была тяжелая форма, вот только чего? Шизофрении? Видимо, да. Почему он едет в автобусе один? Где его родственники, которые, вообщем, должны ухаживать за ним? Радов очень тяжело вздохнул и вновь посмотрел на улыбающегося юношу.

-Послушайте... я могу вам помочь? Я врач. Психиатр.

Юноша никак не отреагировал, и Радов вдруг осознал, что говорит ужасную чушь. Он вскочил со своего места, к счастью, автобус подъезжал к нужной ему остановке, и вышел. Его слегка трясло от стыда и от слов, сказанных больному.

-Что с тобой сегодня творится, Антон Алексеевич? - удивленно сказал его коллега по работе Сергей. - Ты какой-то рассеянный второй день. На пациентов глядишь стеклянными глазами. Дома что-то не так? Ты скажи, может, совет дам. Мы друзья, как никак.

Радов отрицательно качнул головой.

-Нет, Сереж, дома все в порядке. Просто... пожалел одного человечка. Диагноз у него, чувствует мое сердце, и также чует, что не лечит его никто. И дома у него, я думаю, бардак. Трудно мне очень, и Саша не понимает, как можно сострадать совершенно постороннему.

-Я тоже тебя не понимаю, Антон Алексеевич, - признался Сергей. - Песню Наутилуса "Доктор твоего тела" помнишь? Так вот, там есть и такие слова: "ты не вылечишь мир, и в этом все дело"... забудь ты про это все. Он тебе не брат, не сват, и вообще никто. Присмотрят за ним, есть, кому присмотреть. Давай лучше делом заниматься.

Вздохнув, доктор Радов продолжил чтение истории болезни недавно поступившей пациентки. Несостоявшийся больной, однако, не выходил у него из головы. Он всю жизнь мечтал помогать людям и знал, что парнем никто не занимается. Его сын также болен, с одним исключением, - у них разные диагнозы. Радов решил, что завтра отправится на работу пешком.

Однако следующим утром он вновь сел в автобус и, как бы это не показалось странным, увидел больного. Доктор Радов знал, что ему теперь необходимо делать, - он проедет до остановки, на которой парню нужно выходить, и еще, сегодня в больнице как-нибудь обойдутся без него. План доктора заключался в том, чтобы узнать, где живет этот несчастный юноша, и по возможности завязать с ним знакомство, помочь словом.

Это был старый-престарый, девятнадцатиэтажный дом, и доктор Радов застенчиво покачал головой, ведь они с Сашей жили в доме на порядок лучше. Он увидел, как больной заходит в нужный подъезд, запомнил номер и пошел назад к автобусной остановке. Он вернется сюда вечером, когда все в мире и маленьком городке будет готово ко сну.

Доктор Радов сидел на лавочке у подъезда, где проживал юноша с возможной, не зарегистрированной протоколом шизофренией, и терпеливо ждал, когда уйдут домой дети, и невзрачные старушки в платках, и матери с колясками. Он заметил парня, узнал его по не свойственной человеку здоровому мимике, то слишком активной, то пассивной, и высунутому без всякого повода языку, безудержному слюноотделению... он решительно встал с лавочки и нетвердым шагом приблизился к больному.

-Добрый вечер, - негромко, успокаивающе произнес он. - Моя фамилия Радов. Я врач в местной психиатрической больнице. Скажите, вы живете один? За вами есть, кому присмотреть?

Юноша не смотрел в глаза доктору. Он нерешительно отводил взгляд в сторону и молчал. Радов вдруг пришел к выводу, что тот довольно плохо воспринимает окружающую действительность. Прежде чем отправляться домой, доктор выразил надежду, что, если больной нуждается в медицинской помощи, он всегда будет рад видеть его в больнице или стационаре. Он ушел, сильно ссутулившись, втягивая голову в плечи. 

И только ночью, часа в два, Радов вдруг вскочил с постели и спрятал лицо в потных ладонях, потому что ему показалось, что в этот раз у молодого человека были абсолютно здоровые глаза.

Каждое утро доктор и пациент ехали в одном автобусе, и первый наконец-то обнаружил возможность выговориться, раскрыть душу, в то время как второй, казалось, вообще не воспринимал ни людей, ни жизнь, ни слова или сильные эмоции. Они просто спешили - каждый по своим делам.

Радов никогда не рассказывал любимой о своих проблемах, неприятностях и просто банальных повседневных неурядицах, которыми все последнее время была насыщена его жизнь. Саша давно заметила, что в ее возлюбленном странным, загадочным образом сочетаются совершенно противоположные эмоции и чувства, которые он испытывал, переживал в течение дня, а именно – горе и радость, любовь и ненависть, скука и веселье. Она отмечала перемены в его настроении согласно погодным изменениям: яркое солнце, тридцатиградусная жара, и на следующий день облачно с прояснениями, и еще через день – страшная, волнующая сердце гроза, оканчивающаяся легкой прохладой. Точно так же, как и погода, менялось состояние ее возлюбленного.

Жизнь продолжалась, и были вечеринки, и были ночные разговоры, и кривящиеся в конвульсии губы, и еще - тайна Радова, о которой он никому не желал рассказывать. Юноша-шизофреник сильно напомнил ему его родного младшего брата, три года назад без вести пропавшего, покинувшего ранним утром отчий дом, и так никогда и не вернувшегося, с наступлением сумерек, обратно. Брат не страдал шизофренией, но чисто внешнее сходство было поразительным.

С приходом лета жизнь доктора Радова резко оборвалась, потому что случилась еще одна, самая пышная вечеринка из всех, когда-либо устраиваемых Сашей. Он пришел домой, когда все только начиналось, но для него, в данном случае, скорее заканчивалось. Девушка целовалась с больным юношей, они сидели на диванчике в гостиной, в то время, как их ненасытные губы встречались, тискались, играли, и никто, пожалуй, не обращал внимания на этот излишне пошлый поцелуй. Радов не мог понять, что происходит, когда парочка встала и вышла из комнаты, даже не заметив хозяина квартиры.

Доктор догадался, куда они идут, - в спальню, где они делили постель вместе с Сашей. Он, не чувствуя внутри себя никаких шекспировских страстей, а чувствуя одну лишь горечь во рту, не слишком решительно последовал за ними. Они стонали, кричали, и девушка визжала от счастья. Она была сверху, он - снизу. Радов какое-то время постоял в проеме двери, затем сел на стул недалеко от роскошной белоснежной кровати и просто наблюдал за представлением. Саша внезапно заметила его, улыбнулась, захихикала и показала язык, как маленькая девочка, которой она, впрочем, сейчас и являлась. У молодого человека были совершенно здоровые глаза. Все было ложь, все, и что теперь делать? Убить их?

Юноша оделся и выбежал из спальни, словно счастливый кролик, получивший наконец долгожданную морковку. Доктор исключил его из поля своего зрения, и смотрел он только на Сашу, в ожидании объяснений. Девушка подошла к нему и, небрежно сложив руки за спиной, также посмотрела мужчине прямо в глаза. В ее взгляде не было и намека на раскаяние.

-Это все розыгрыш. Он учится в Москве в театральном, учится на артиста. Теперь он в академическом отпуске, поэтому на время вернулся домой. Мы начали встречаться задолго до того, как я познакомилась с тобой в Сочи. Это все розыгрыш. Я не хотела этого... и я нисколько не люблю тебя. Мне с тобой пресно и временами откровенно скучно. Я пожалела тебя. Хочешь меня ударить?

Радов ударил ее по лицу наотмашь - он впервые в жизни поднял руку на женщину. Из-за нее он развелся с женой и оставил беспомощного ребенка, и думал, что она искренне любит его.

Саша стояла перед на коленях и смеялась, в глазах у нее плясали чертенята, носом текла кровь.

-Ну, ударь меня, ударь еще, мой хороший! Это ведь так заводит мужчин, правильно?
-Неправильно.

Радов вышел на балкон и запоздало подумал о том, что, какой же он психиатр, если не смог отличить правду от фальши. Теперь это уже не имело никакого значения - он должен покинуть этот мертвый город, девушку и молодого человека, который на поверку был абсолютно здоров. Уволиться из больницы и вернуться домой, в Москву, к жене и сыночку. Примут ли они его назад - большой вопрос.

Вечеринка продолжалась, и Саша с окровавленными губами была в центре внимания публики, - она танцевала брейк-данс.

По прошествии еще нескольких дней, Радов собрал все свои немногочисленные вещи и, прежде чем выйти из квартиры, долго смотрел на спящую девушку, которая даже не сочла нужным проснуться и попрощаться с ним. Она выглядела такой слабой и беззащитной во сне, что он почти пожалел ее. Сейчас он уйдет, и еще через день она навсегда забудет его. Она завтра же выкинет его из памяти.

Вернувшись в Москву, доктор Радов вдруг осознал, что его здесь тоже никто не ждет. Ольга даже на порог его не пустила, и они поговорили сквозь цепочку на двери, как если бы он был вором, опасным преступником. Женщина не позволила бывшему мужу увидеться с больным сыном. Она сказала, что более в нем не нуждается, равно как и в алиментах, тоже. Очень мило.

Радов гулял где-то в центре. Ему было только тридцать, и вся его жизнь была окончательно загублена, - нечего терять. Он ступал по раскаленному асфальту, почти не ведая, куда несут его ноги, и ему, по большому счету, это было безразлично. Он никогда не покончит с собой - он для этого слишком малодушен.

Доктор совсем не чувствовал боли.