Корень нахч и древний образ красоты

В чеченском языке и в ряде языков Кавказа корень нахч / нахш / накш образует удивительно широкий круг значений, связанных с красотой, узором, орнаментом, росписью, искусным исполнением и даже самим этнонимом нохчи.

Как отмечает учёный-лингвист А. Д. Вагапов, происхождение чеченского этнонима нохчи объясняется несколькими гипотезами. Наряду с версиями, связывающими его с основой нах («люди») или с сочетанием нах-чу («внутренний житель»), исследователь рассматривает также интерпретацию, согласно которой этноним объясняется через основу нахч, сопоставляемую с широким кругом слов, распространённых в языках Кавказа и Ближнего Востока, где сходные формы обозначают узор, орнамент, рисунок, роспись, живописность, красоту, изящество и художественное исполнение.

Именно эта интерпретация представляет особый интерес для настоящего исследования. Мы не ставим перед собой задачу определить, какая из существующих версий является окончательно доказанной. Цель настоящей работы — рассмотреть, насколько продуктивной может оказаться предложенная А. Д. Вагаповым гипотеза при объяснении семантического круга, связанного с корнем нахч, и проследить, каким образом представления о красоте, узоре и гармонично организованном пространстве могли найти отражение в его историческом развитии.

К этому кругу, как отмечает А. Д. Вагапов, относятся чеченское нахча («чеканный», «узорчатый», «красивый»), армянское нахш («узор», «орнамент»), арабское naqsh («узор», «орнамент», «роспись», «гравировка»), персидское naqsh («рисунок», «изображение»), а также многочисленные кавказские соответствия, в которых значение постепенно переходит от «узора» к понятиям «красивый», «живописный» и «изящный».

Перед нами, по-видимому, не случайное совпадение отдельных слов, а целое семантическое поле, объединённое представлениями о красоте, узорчатости, искусном исполнении и совершенстве формы.

Возникает естественный вопрос: почему именно этот корень оказался столь тесно связан с красотой и орнаментом? Не скрывается ли за современными значениями более древний образ, общий для всех этих слов?

Именно этому вопросу посвящено настоящее исследование. Его цель — рассмотреть корень нахч не только как языковую форму, но и как возможное отражение древнего мировосприятия, в котором красота понималась через порядок, ритм, узор и освоенное человеком пространство.

Особое место в этом контексте занимает историческая область ЧIеберла. Сегодня её нередко называют Макажойской котловиной — по селению Макажой, расположенному в её пределах и считающемуся центром ЧIеберлоя. Однако испокон веков эта местность известна именно под названием ЧIеберла, а её жителей называют ЧIеберлой — одним из крупнейших нахчийских обществ. Это позволяет предположить, что именно название ЧIеберла является наиболее древним обозначением данной области.

В рамках предлагаемой гипотезы заслуживает внимания возможность того, что первоначальная форма этого названия могла звучать как ЧIабарла и быть связана с чеченским словом чIаба, обозначающим «косу» и «верёвку». Оба значения объединяет одна идея — соединение отдельных элементов в единое целое. Коса сплетается из прядей волос, верёвка — из множества волокон. Следовательно, исходным образом здесь выступает не сам предмет, а упорядоченное переплетение, создающее прочную и красивую структуру.

Такой образ, вероятно, имел гораздо более широкий смысл, чем обозначение бытового предмета. В древнем восприятии мира сплетение, повторяемость и правильное чередование элементов становились символами порядка, мастерства и красоты. Поэтому переход от значения «сплетённый» к понятиям «узорчатый», «расписной» и «красивый» представляется вполне естественным.

Если рассматривать ЧIеберлу в этом контексте, то её название могло отражать не столько внешний облик местности, сколько особый способ её организации. Искусственно созданные поколениями земледельцев террасы расчленяли горные склоны на правильные ступени. Издали они действительно напоминают огромный орнамент, нанесённый на поверхность гор. В этом смысле сама земля становилась произведением человеческого труда.

Эта мысль приобретает особую выразительность именно в пределах ЧIеберлы. Здесь расположены древние аулы Къоьзана, Хой, МакIажа, ХIинда, ДIай, Нохч-Кела (Нахч-Кела) и многие другие поселения. Здесь же находится озеро Казеной-Ам (чеч. Къоьзана Iам), а склоны всей котловины до сих пор сохраняют следы древнего террасного земледелия. Всё это позволяет рассматривать ЧIеберлу как один из древнейших культурных центров высокогорной Чечни, где язык, хозяйственная деятельность и особенности ландшафта, вероятно, формировались в тесной взаимосвязи.

Примечательно, что семантический круг, объединяющий представления о красоте и узоре, не ограничивается только корнем нахч. Как отмечает А. Д. Вагапов, в ряде кавказских языков формы, сопоставляемые со словами чечен и ЧIеберла, также имеют значения «красивый», «живописный», «образный», «узорчатый» и «изящный». Само по себе это, разумеется, не доказывает их общего происхождения, однако показывает, что подобная семантика прослеживается значительно шире и не ограничивается одним лишь корнем нахч.

В таком свете становится понятнее и круг значений, отмеченный А. Д. Вагаповым. Возможно, первоначально красота связывалась не столько с украшением как таковым, сколько с образом освоенной человеком земли. Узор был не отвлечённым орнаментом, а отражением порядка, созданного человеческим трудом.

Корень нахч не ограничивается пределами ЧIеберлы. Исторические источники фиксируют несколько топонимов с этой основой: Нахчевань в бассейне Аракса, Нахчаван в районе озера Урмия, Нахчаван Карсской области и средневековый Нахчаван Кахетии. Такое повторение трудно объяснить случайным совпадением. Скорее, оно свидетельствует о существовании более широкой топонимической традиции, связанной с одним и тем же корнем.

Примечательно и их географическое распределение. Все эти названия сосредоточены не случайно, а в пределах большого горного пояса Переднего Востока — от бассейна Аракса и района озера Урмия до Карсского нагорья и Восточной Грузии. Именно здесь на протяжении III–I тысячелетий до н. э. были распространены хурритские и позднее урартские общества.

Этот факт представляется особенно важным. Хурритский и урартский языки большинством исследователей рассматриваются как ближайшие родственники современных чеченского, ингушского и бацбийского языков. Поэтому повторяемость топонимов с основой нахч именно в пределах этого историко-географического пространства заслуживает особого внимания. Разумеется, сама по себе она ещё не доказывает их общего происхождения, однако делает подобное совпадение значительно менее случайным и требует объяснения.

Примечательно и то, что эти названия распределены не случайно. Они тяготеют к горным и предгорным районам, внутренним долинам, межгорным котловинам и территориям, богатым водными ресурсами. К этой же группе относится и высокогорная Чечня с исторической областью ЧIеберла, Нохч-Келой, Казеной-Ам и многочисленными следами древнего террасного земледелия.

Подобные ландшафты с глубокой древности создавали благоприятные условия для устойчивой оседлой жизни. Здесь были вода, плодородные участки, естественная защищённость и возможность устройства террасных полей. Осваивая горные склоны, человек не только приспосабливался к окружающей среде, но и постепенно преображал её.

Именно здесь, возможно, скрывается ключ к позднейшей семантике корня нахч. Террасы, повторяющие очертания склонов, образовывали своеобразный узор — одновременно результат человеческого труда и источник благополучия. Красота такого пространства заключалась не во внешнем украшении, а в его упорядоченности, гармонии и способности давать жизнь.

Если это предположение верно, то становится понятнее, почему формы, восходящие к корню нахч / нахш / накш / naqsh, в различных языках оказались связаны с понятиями узора, орнамента, красоты и искусного исполнения. Первоначально они могли обозначать не отвлечённую эстетическую категорию, а вполне конкретную реальность — освоенную человеком землю, где порядок, плодородие и красота составляли единое целое.

Такое понимание позволяет по-новому взглянуть и на историческую область ЧIеберла. Если её древнейшая форма действительно связана с образом чIабы — косы, сплетения, переплетения, — то возникает удивительно цельная картина. Террасы, подобно прядям косы, опоясывали горные склоны, образуя гигантский орнамент, созданный руками многих поколений. Возможно, именно этот живой узор и стал одним из древнейших символов освоенной земли, сохранившись в языке как образ красоты.

Как было показано в предыдущей работе «Нах — от местности к людям», основа нах первоначально могла обозначать не самих людей, а определённую местность, а лишь позднее стать обозначением её жителей. Если принять эту модель, то особый интерес приобретает происхождение формы нахчуо / нахче. По нашему предположению, она может отражать сочетание древней основы нах и элемента чуо, обозначавшего внутреннюю землю, защищённое пространство или местность. В таком случае первоначальное значение могло относиться не просто к людям вообще, а к людям внутренней, освоенной земли.

Со временем это сочетание могло утратить свою первоначальную расчленённость и превратиться в единый корень нахч, который уже воспринимался как самостоятельная языковая основа. Подобные процессы хорошо известны в истории языков: первоначально прозрачные сочетания постепенно срастаются, а их исходное строение перестаёт осознаваться носителями языка.

Такая реконструкция позволяет объяснить возможное происхождение самой формы нахче. Однако она сама по себе ещё не отвечает на другой важный вопрос: почему именно этот корень оказался столь тесно связан с представлениями о красоте, узоре и художественном исполнении? Именно здесь особое значение приобретает культурный ландшафт ЧIеберлы и те особенности освоенной горной среды, которые могли повлиять на формирование подобной семантики.

Такое понимание позволяет по-новому взглянуть и на древние топонимы с основой нахч. Если этот корень уже существовал как единая основа, то формы типа Нахчевань могли первоначально обозначать место, связанное с общностью нахче, подобно тому как многие древние названия происходили от этнонимов или названий племён. Разумеется, подобное толкование остаётся гипотетическим, однако оно хорошо согласуется с общими закономерностями древней топонимии.

Особый интерес представляет и география этих названий. Они тяготеют к внутренним долинам, межгорным котловинам, районам, богатым водой и пригодным для долговременного проживания. Именно в таких местах возникали устойчивые поселения, развивалось земледелие и постепенно складывались культурные традиции, сохранявшиеся на протяжении многих поколений.

В этом контексте становится понятнее, почему корень нахч мог со временем приобрести более широкий смысл. Он мог обозначать не только людей или место их проживания, но и саму освоенную землю — пространство, преобразованное человеческим трудом. В условиях горной среды таким пространством прежде всего были террасные склоны. Повторяя естественные очертания гор, они создавали строгий ритм линий, который воспринимался одновременно как хозяйственный порядок и как выражение красоты.

В этом отношении особый интерес представляет чеченское слово чIана, связанное со значениями склона, пищи, достатка и кормления. Если эта семантика действительно восходит к древнему языковому слою, то она позволяет увидеть ещё одну важную особенность архаического мировосприятия. Ценность внутреннего пространства определялась не только его защищённостью. Оно было прежде всего местом, где существовали вода, плодородная земля и возможность прокормить общину. Именно поэтому понятия внутренней земли, плодородия, достатка и жизни могли восприниматься как единое целое.

Возможно, этим объясняется и параллельное развитие двух групп слов. С одной стороны — нахчуо, нахче, нахч, связанных с образом народа внутренней земли. С другой — чуочIана, чечIана, чечан, чечен, отражающих представление о внутренней плодородной местности, связанной со склоном, пищей и достатком.

Если это предположение верно, то обе линии оказываются не случайными совпадениями, а двумя способами осмысления одного культурного пространства. В одном случае главным становится сам народ, в другом — земля, которая его кормит. Однако в основе обеих моделей лежит один и тот же образ — внутренний, защищённый и освоенный человеком мир.

Именно здесь, как представляется, получает своё объяснение и наблюдение А. Д. Вагапова. Если первоначально корень нахч был связан с освоенной землёй, то позднейшее развитие значений становится вполне закономерным. Красота понималась не как внешнее украшение, а как проявление порядка. Террасы образовывали естественный узор, плодородие приносило достаток, а человеческий труд превращал горный склон в гармонично организованное пространство. Поэтому понятия узора, красоты и искусного исполнения могли первоначально описывать одну и ту же реальность.

В таком случае становится понятнее и существование в различных языках слов, объединённых сходной семантикой: нахш, naqsh, «узор», «орнамент», «живописность», «красота». Само по себе это, разумеется, не доказывает их общего происхождения. Однако подобное совпадение позволяет предположить существование древнего культурно-семантического слоя, в котором красота воспринималась как выражение порядка, плодородия и гармонии освоенной земли.

Если принять эту возможность хотя бы как рабочую гипотезу, то корень нахч предстаёт не только как основа этнонима или топонимическая основа. Он может отражать гораздо более древнее представление о мире, где человек, земля и созданный им порядок составляли неразрывное целое.

Разумеется, все приведённые сопоставления носят гипотетический характер. Фонетическая близость сама по себе ещё не доказывает общего происхождения слов, а совпадение значений не всегда свидетельствует об их историческом родстве. Поэтому предложенная интерпретация должна рассматриваться лишь как одна из возможных моделей, требующих дальнейшего исследования.

Тем не менее совокупность рассмотренных фактов позволяет поставить важный вопрос. Почему в столь разных языках формы, близкие к корню нахч / нахш / накш / naqsh, снова и снова оказываются связаны с узором, орнаментом, красотой и искусным исполнением?

В рамках предложенной гипотезы ответ может заключаться в самом древнем опыте человека. Для первых земледельческих обществ красота едва ли была отвлечённым эстетическим понятием. Она рождалась из порядка, повторяемости и гармонии окружающего мира. Там, где возникали обработанные поля, террасы, ирригационные сооружения и устойчивые поселения, природа постепенно приобретала новый облик. Человеческий труд не разрушал ландшафт, а вписывался в него, создавая ритм, напоминающий огромный орнамент.

Особенно наглядно такой образ сохраняется в исторической области ЧIеберла. Террасы, повторяющие очертания горных склонов, образуют своеобразный узор, созданный не одним человеком, а многими поколениями. Здесь красота возникает не благодаря украшению, а благодаря порядку, труду и гармонии человека с окружающей природой.

Если это предположение хотя бы отчасти отражает историческую реальность, то становится понятнее и широкий круг значений, отмеченный А. Д. Вагаповым. Возможно, первоначально корень нахч был связан не столько с представлением о внешней красоте, сколько с образом освоенной земли — внутреннего пространства, где плодородие, достаток, порядок и человеческий труд составляли единое целое. Уже позднее этот древний образ мог найти отражение в словах, обозначающих узор, орнамент, художественное мастерство и красоту.

В предыдущей работе была рассмотрена возможность того, что древняя основа нах первоначально обозначала землю, а затем её жителей. Настоящее исследование позволяет сделать следующий шаг. Возможно, уже на этапе формирования основы нахч в языке закрепилась память не только о людях этой земли, но и о самом её облике — упорядоченном, плодородном и прекрасном. В таком случае представление о красоте восходит не к украшению как таковому, а к освоенному человеком пространству, где природа и человеческий труд образуют единый живой узор.

Разумеется, подобная интерпретация остаётся гипотетической и требует дальнейшего исследования. Однако она позволяет по-новому взглянуть как на происхождение самого корня нахч, так и на тот круг представлений, который объединяет землю, человека, порядок и красоту. Возможно, именно в этом и заключается одна из древнейших культурных идей, память о которой, быть может, до сих пор сохраняется в языке.

Bers Erk Neberu