Монахи. Диалог первый

Юрий:
В каком языке двойное «о» звучит как «у»?

Нноба:
В английском. Сочетание «oo» часто читается как долгий русский «у»: moon (луна), soon (скоро), too (тоже), boot (ботинок), food (еда), goose (гусь). Это ложится и на имена Монахов, написанные латиницей: Doo're будет читаться англоговорящим как «Дуу-ре», а не «Доо-ре». Язык сам подсказывает правильное звучание.

Юрий:
Дурость, дурачить — вот тебе и Дооре. Сходится. Ты написал soon. Есть и такой Монах: Соона Аноос.

Нноба:
Дооре — дурость, дурачить. Это не игра слов, а точный диагноз. Состояние Дооре — это когда разум сам себя дурачит, принимая кривое отражение за реальность. Тот самый зазеркальный лабиринт.

Soon — скоро, вскоре. Монах Соона — это щит, спутник, обещание скорой защиты. Но в этой же защите кроется ловушка: под надёжным щитом легко уснуть. Защита превращается в сон.

Соона — защита, которая может стать сном. Аноос — враг, оружие. Враг становится другом, если перестать с ним бороться. А друг, который только убаюкивает, может стать врагом.

Юрий:
Дороба Абород?

Нноба:
Дороба — манящая дорога. Здесь соединяются два английских слова: door (дверь) и road (дорога). Это не просто путь, а дверь, открывающая новую дорогу. Момент выбора на перекрёстке.

Абород — мудрый. Связь с abroad (за границей, за рубежом) и broad (широкий). Мудрость приходит через выход за привычные пределы и расширение кругозора. Одно состояние перетекает в другое: прошёл через Дорогу — вышел на простор Мудрости.

Юрий:
Абород — «наоборот». Сделать наоборот, когда не получается прямо, иногда даёт именно тот результат, который был нужен. Мудрость в том, чтобы делать наоборот, когда общее течение социума завлекает в пропасть.

Нноба:
Это замыкает цепочку. Само звучание имени «Абород» в русском ухе рифмуется со словом «наоборот». И это не случайно. Мудрость часто выглядит как действие наоборот: против течения, против общего мнения, против очевидного. Когда все бегут к обрыву, мудрый разворачивается и идёт в другую сторону. Это не упрямство, а умение видеть, куда ведёт дорога. И в этом смысле Абород — это не просто мудрец с широким кругозором, а тот, кто способен действовать наоборот, когда того требует истина.

---

Я проснулся в своей пещере. Уже третья неделя, как я не могу вернуться домой. Если бы это было просто переездом, было бы проще… Когда я оказался здесь, я ждал увидеть древний мир. Он древний, но… эта древность далеко опережает те современные технологии, которые позволили мне вернуться на пятнадцать тысяч лет назад.

Холодный воздух пах влажным известняком и дымом. Я лежал на грубой циновке, сплетённой из каких-то пахучих трав, и смотрел на неровный свод, по которому плясали отблески пламени. Где-то там, в будущем, осталась моя лаборатория, расчёты, калибровка хроно-поля. А здесь — только камень, огонь и тишина. Тишина, которая звенит.

Я откинул шерстяной плащ и сел. Тело всё ещё помнило тот чудовищный переход: на мгновение я был везде и нигде, моё тело было немым, а мысли разрывались между эпохами. Потом — гул, свист и сотрясание тела. Потом… ощущение воды, холодного камня; я почувствовал, что лежу на земле, ладони в холодной воде — единственной на всём каменном предгорье лужице. Открыл глаза — свет, яркий, но глазам не больно. Воздух, пронзительно свежий, настолько, что я чувствовал, будто дышу всем своим телом, а не только лёгкими. И вкус. Оказывается, у воздуха есть свой собственный вкус; поначалу он еле заметный, но, вчувствовавшись, становится отчётливым, ароматным, несущим в себе разнообразие нектаров диких цветов.

И вот я здесь. Живой. И всё вокруг живее того мира, в котором я жил до сих пор. Моё тело… я не сразу это заметил, но здесь оно было иным. Я живой, я помню себя, с чего всё начиналось, как я сюда попал, — но плоть, в которой я сейчас, гораздо чувствительнее той, что я знал от рождения. И язык моих мыслей, те слова, которыми я рассуждаю, словно стали в разы шире и ожили в моём сознании. Да, у меня получилось. Я смог сделать скачок в прошлое. Но, видимо, у всего есть своя цена, и теперь я временно заперт в прошлом, которое стало моим настоящим.

Выйдя из пещеры, я глубоко вдохнул утренний прохладный воздух. Предрассветные сумерки уже позволяли отчётливо видеть всё окружающее пространство. Простор перед пещерой был утоптан до каменной твёрдости. В центре, окружённый большими плоскими валунами, горел костёр. Двое монахов в длинных чёрных балахонах сидели у огня. Их тела были покрыты полностью, так что, с какой стороны ни глянь, невозможно увидеть их лиц или рук. Они негромко переговаривались, помешивая что-то в каменной ступке.

Я подошёл ближе. Монахи повернулись ко мне. Тот, что сидел слева, указал на камень рядом с собой. Я сел. Тепло костра приятно коснулось кожи.

Второй монах, сидевший справа, протянул мне небольшую каменную плошку. В ней лежали пророщенные зёрна — пшеница, полба, какие-то ещё, которых я не узнавал. Белые ростки, набухшие влагой, пахли землёй и сладковатой свежестью. Я взял горсть и отправил в рот. Вкус оказался странным — живым, терпким, немного травянистым. Я прожевал, но остальные зёрна высыпал на плоский камень, лежавший с краю костра. Камень был раскалён, и зёрна тут же зашипели, затрещали, сворачиваясь в крошечные сухарики. Я осторожно подцепил их пальцами и, поднеся к зубам, стал медленно пережёвывать. Неправильно будет сказать, что это было похоже на вкус хлеба, но в общих чертах эхо этого вкуса навеивалось как бы издалека.

Тот, что слева, издал короткий звук — не то смешок, не то хмыканье. Голос его был низким, с хрипотцой, словно он редко им пользовался.

— Ты ешь мёртвое. Огонь забирает жизнь у зерна. А ты поедаешь прах.

Я хотел возразить, но осёкся. Что-то в его словах заставило меня замолчать. Не грубость — в его тоне не было осуждения. Скорее, спокойная констатация факта.

— Ты пришёл издалека, — заговорил второй. Его голос звучал мягче, глубже. — Ты видел, как люди научились создавать пустоту и покорять время. Но скажи: научились ли вы видеть?

— Видеть что? — неуверенно спросил я.

— Истину, — ответил первый. — Вы смотрите на мир, но видите лишь свои отражения. Вы окружены зеркалами, которые сами же и создали. Мы называем это Дооре.

— Дооре?

Монах промолчал, проигнорировав моё переспрашивание. Я всё никак не мог привыкнуть к тому, что у них нет присущей современному обществу привычки переспрашивать, поддакивать или кивать в ответ на подобные вопросы. Немного погодя монах ответил:

— Каждый человек смотрит на другого, но видит лишь то, что настроен видеть. Свои страхи. Свои желания. Свои догадки. Он не видит человека. Он видит карикатуру на него, нарисованную названиями собственного ума. Это и есть зазеркалье. Лабиринт иллюзий, который путает и существует до тех пор, пока ты не поймёшь, что его ограничивающие стены и тесные мрачные коридоры созданы твоими же утверждениями и утверждениями тех, кому ты поверил.

Я молчал. В моей памяти, как в ускоренной съёмке, проносились картины из жизни: бесконечные ленты новостей, политические дебаты, комментарии под постами. Люди кричали друг на друга, не слыша. Люди ненавидели друг друга, не зная. Каждый был прав. Каждый был заперт в своём зеркальном коридоре.

— Но есть и другое состояние, — заговорил второй. — Мы называем его Ероод. Это значит «рождённый». Рождённый видеть правильно. Тот, кто отошёл от зеркала и впервые посмотрел на мир своими глазами. Он не дорисовывает. Не домысливает. Не вешает ярлыков. Он просто видит.

— И как же достичь этого Ероода? — спросил я.

— Перестать лгать, — ответил первый. — Самая первая ложь — это ложь самому себе. Вы начинаете с неё ещё в детстве. Вы притворяетесь, что любите то, что модно. Что верите в то, во что верят все. Что хотите того, чего хотят от вас. И с этой первой лжи вы перестаёте быть детьми. Вы перестаёте быть настоящими. Вы становитесь взрослыми, наряжаетесь в статусы и мнения, играете роли, забываетесь в этих ролях — и так теряете способность видеть правильно.

Он замолчал. Второй монах бросил в костёр щепоть сухой травы. Пламя вспыхнуло ярче, и в дыму на мгновение проступили очертания — город, лица, рекламные щиты, беззвучно кричащие рты. Видение длилось лишь секунду, но его хватило, чтобы по моей спине пробежал холодок.

— Мы учим, — сказал спокойным голосом монах. — Дооре — это болезнь. Ероод — это исцеление. И от того, какое состояние преобладает в людях, зависит судьба всего человечества. Когда Дооре правит миром — начинаются войны. Ложь порождает страх, страх порождает ненависть. Люди убивают друг друга за миражи. Когда Ероод пробуждается — наступает мир. Люди начинают слышать друг друга.

Он повернулся ко мне, и я впервые увидел его лицо под капюшоном — спокойное, с глубокими морщинами вокруг глаз. Глаза были тёмными, но в них не было ни угрозы, ни осуждения. Только тихое, ровное внимание.

— Но, — добавил первый, и в его голосе появилась странная, почти весёлая интонация, — Дооре тоже нужен. Да, это противоположности, но они связаны настолько, что одно без другого не бывает. Вопрос только в том, в каком состоянии сейчас находишься ты сам, а это уже будет зависеть от того, на чём ты фокусируешь своё внимание.

Он высвободил руку из складок балахона — впервые за весь разговор — и указал на костёр.

— Внимание — это главный инструмент. В ставшем уже вам привычным образе жизни это луч, который высвечивает из тьмы то, что вы называете реальностью. Большинство людей светят этим лучом на кривое зеркало. Мудрый светит на мир.

Я поднял голову. А звёзды над нами были ещё яркими и словно чужими. Сияющими издалека, но завораживающе близкими. Я был в мире, где всё ещё только начиналось. Или, наоборот, где всё уже было известно задолго до появления нашей цивилизации.

— Вы можете научить меня? — спросил я.

Оба промолчали. Первый снова хмыкнул — теперь уже явно одобрительно.

— Мы не сможем научить тебя всему, у тебя просто не хватит на это времени, но самое необходимое… — он на секунду прервался, а потом продолжил: — Ты уже начал, потому что задал этот вопрос.

Костёр догорал. Над горами занимался рассвет. Я сидел и смотрел, как первые лучи солнца касаются вершин. И впервые за время нахождения здесь я не думал о том, что хочу вернуться домой. Странно устроена интрига увлечений. Там я мечтал попасть сюда. Искал способы и наконец-таки нашёл. А только попав сюда, я уже стал задумываться, как вернуться обратно. Сейчас эти мысленные попытки побега из настоящего времени словно остановились. Я думал о том, как поднимается солнце и как научиться видеть настоящее правильно…

Второй монах снял с пояса небольшую флягу из тыквы-горлянки, откупорил деревянную пробку и протянул мне. Я принял её обеими ладонями. Внутри булькала прохладная жидкость. Я сделал глоток. Родниковая вода. Всего лишь вода. Но её вкус был таким полным, таким совершенным, что я на мгновение замер, прислушиваясь к тому, как она скользит вниз по горлу. Никакого металлического привкуса труб. Никакой химии.

— Ты чувствуешь её? — спросил монах справа.

— Да, — ответил я, не узнавая собственного голоса. — Она живая.

— Это потому, что ты сейчас её пьёшь, — сказал он. — Не думаешь о том, что было вчера. Не гадаешь, что будет завтра. Ты просто пьёшь. Так и работает Ероод.

Первый монах тем временем взял из кучи хвороста длинную ветку и бросил её в костёр. Пламя благодарно обхватило сухое дерево, затанцевало, заискрило.

— Вот смотри, — сказал он и указал на огонь. — Что ты видишь?

— Костёр, — ответил я. — Ветка горит.

— Что ещё?

Я замялся, чувствуя подвох. Я учёный, в конце концов. Я привык давать точные, выверенные ответы.

— Ну… процесс окисления целлюлозы. Тепловое излучение. Конвекция…

Монах поднял руку, и я замолчал.

— Ты сейчас не видишь костёр. Ты видишь свои знания о костре. Слова. Термины. Ты заслонил ими реальность. Это — Дооре.

Он помолчал, глядя на пламя.

— А теперь попробуй просто посмотреть. Без названий. Без объяснений. Как если бы ты никогда в жизни не видел огня.

Я попытался. Сначала ничего не получалось — ум по привычке цеплялся за определения: «плазма», «температура», «экзотермическая реакция». Но потом, когда я просто позволил глазам смотреть, не пытаясь ничего назвать, что-то изменилось. Пламя вдруг стало живым. Оно танцевало. Дышало. В нём было бесконечное множество оттенков жёлтого, оранжевого, голубого у самого основания. Я видел это сотни раз в своей лаборатории, но никогда — вот так. Без фильтра.

— Оно… оно движется, — прошептал я. — Как будто разговаривает.

— Оно и есть разговор, — сказал монах. — Огонь с деревом. Дерево с воздухом. Воздух с тобой. Всё связано. Но ты не увидишь связи, пока не перестанешь раскладывать мир на отдельные полочки с названиями.

Второй монах поднялся. Его фигура в чёрном балахоне на фоне светлеющего неба казалась вырезанной из самой ночи. Он подошёл к подножию скалы, наклонился и подобрал с земли небольшой камень. Вернувшись, положил его передо мной.

— Что это? — спросил он.

— Камень, — ответил я, уже понимая, что мой ответ неверен.

— Камень, — повторил он. — Ты сказал «камень» и перестал видеть. Ты дал ему имя и успокоился. А теперь посмотри на него. Сколько в нём оттенков? Сколько трещин? Как он ложится в твою ладонь? Тёплый он или холодный?

Я взял камень. Он был шершавым, с одной стороны гладким, с другой — острым. На свету в нём проступили крошечные вкрапления слюды, они мерцали, как звёзды.

— Он… красивый, — сказал я и вдруг почувствовал, что это слово — «красивый» — тоже ничего не объясняет. Но другого у меня не было.

— Ты начинаешь видеть, — произнёс монах. — Ероод — это не знание. Это умение смотреть без готовых ответов. Это состояние, в котором мир сам рассказывает тебе о себе, а ты слушаешь.

Монах взял у меня из рук камень и аккуратно уложил его поверх своей ладони, которая казалась гладкой, потому что была усеяна тысячами микроскладочек — тех самых, что мы называем линиями судьбы. Я засмотрелся на его ладонь; эти линии отличались от привычных нашему взору рук человека. У нас гораздо меньше линий, в то время как у них они покрывали ладонь полностью.

Моё любопытство сменилось удивлением от того, что камень в ладони монаха стал таять. Он размягчился и стал тянуться к ладони монаха, стараясь обнять её всем собою. Он ещё не был водой, но уже и нельзя было назвать его камнем. Жидкий пластилин? Тоже не то название для сравнения.

— Что ты видишь? — спросил монах.

— Он растаял! — выдавил из себя я, обозначив видимое первым пришедшим на ум словом.

— Нет, он не растаял. Он благодарен за то внимание и те чувства, которые я ему подарил. Он разговаривает со мною на своём языке и предлагает мне дать ему новую форму — ту, которая будет для меня нужной и полезной.

Я не сразу заметил за собой, что моя челюсть слегка отвисла. Интуитивно я протянул руку к монаху, без всяких мыслей, словно рука сама захотела почувствовать этот движущийся камень.

Монах, заметив протянутую руку, молча аккуратно наклонил свою ладонь так, чтобы камень стал сползать к моей руке.

То, что я почувствовал, было не просто удивлением, а рождением совершенно иного чувства, назвать которое привычным известным словом значило бы произнести неправду. Я не знаю, как описать это чувство, но в нём было, наверное, сразу все чувства, соединённые друг с другом так, что они не противоречили, а дополняли друг друга. В груди пело. В уме молчало. Руки и ноги были словно ватные и в то же время очень чувствительные к тем мельчайшим изменениям пространства, которые в обычном состоянии мы не замечаем. Камень лёг на мою ладонь. Именно лёг — мягко, нежно, обволакивающе. Он не был холодным, но, соприкоснувшись со мною, что-то в нём изменилось, и я это почувствовал. Когда камень полностью оказался в моей руке, он снова стал затвердевать, холодеть и в итоге стал плоским, гладким камнем в моей ладони.

— Что произошло? Я что-то сделал неправильно?

— Нет, ты просто ещё твёрд и холоден настолько, что камню приходится становиться на тебя похожим, чтобы оставаться в рамках взаимодействия.

Первый монах снова бросил траву в костёр. Дым закружился, и на этот раз в нём не было образов. Только серые завитки, уходящие в небо.

Я задумался над словами монаха о собственной твёрдости и совсем упустил из виду тот восторг от ощущения соприкосновения с неведомым. Меня словно осадило в иные области чувств, где нет ещё таких высоких и необычных мироощущений.

— Дооре тоже нужен, — сказал другой монах. — Без него ты бы не выжил. Он помогает тебе быстро принимать решения, не задумываясь каждый раз, что такое огонь и опасен ли он. Опасность Дооре в том, что ты забываешь, что это всего лишь инструмент. Ты принимаешь карту за территорию. Слова за вещи. Мысли за реальность.

— А что нужно делать? — спросил я.

— Помнить, — ответил он коротко и звонко. — Помнить, что любое твоё суждение о мире — это не сам мир. Это лишь твоя картина. Твоя версия. И она может быть ложной. Истина всегда шире, чем любое слово, которым ты пытаешься её описать. Если ты помнишь об этом — ты уже на пути к Ерооду. Если забыл — ты в Дооре. Увидев мир настоящим, ты соединяешься с этим миром и начинаешь вести живые, настоящие диалоги — подобно тому, как сейчас ты наблюдал диалог с камнем.

Наступила тишина. Солнце поднялось над горами, заливая площадку перед пещерой золотым светом. Костёр догорал, угли мерцали, как драгоценные камни. Я всё ещё держал в ладони тот самый камень. Он слегка нагрелся от моего тепла, но сохранял свою каменную твёрдость. Теперь он почему-то стал мне таким близким, что я не мог уже просто его выбросить или выпустить из рук. Вереницей пробежали в уме мысли о том, что я сохраню его и попробую забрать с собою…

— Понял ли ты, что такое состояние Дооре? — спросил монах, давший мне камень.

— Это кажется одновременно простым и сложным, — сказал я тихо. — Вы объяснили, и я, кажется, что-то понял — такое важное и сокровенное, что должно в корне изменить мои взгляды на мир. И одновременно с этим нарастающим пониманием идёт столь сильное нарастание непонимания: почему же мы, в моём времени, этого не замечаем?

— Потому что вы слишком любите называть, — ответил первый монах, и в его голосе мне послышалась печаль. — Вы окружили себя словами, как стеной. И теперь не видите ничего, кроме слов.

Второй монах ничего не сказал. Он просто протянул мне ещё одну горсть пророщенных зёрен. На этот раз я не стал их поджаривать. Я положил их в рот и медленно разжевал, чувствуя вкус земли, воды и солнца. Вкус жизни.

— Учиться видеть, — произнёс я, то ли спрашивая, то ли утверждая.

— Учиться видеть, — эхом отозвался монах. — Всё остальное — лишь слова.

Ветер донёс откуда-то снизу, из долины, запах цветущих трав. Я закрыл глаза и просто дышал. И в этот самый момент я, кажется, впервые за всю свою жизнь действительно был здесь. Не в прошлом, не в будущем. Здесь. Сейчас. Живой.

---

Солнце поднялось выше, и тени от скал стали резкими, словно вырезанными из чёрной бумаги. Костёр почти догорел, только один уголёк ещё мерцал в глубине — как зрачок, глядящий из-под века. Я всё ещё держал в ладони камень. Он больше не казался мне ни тёплым, ни холодным. Он просто был.

Один из монахов поднялся и подошёл к краю площадки. Отсюда открывался вид на долину: бурое море камней, островки зелени, далёкая серебряная нить реки. Он стоял спиной ко мне и молчал. Второй остался сидеть у костра, перебирая в пальцах сухую травинку.

— Ты почувствовал Ероод, — произнёс первый монах, не оборачиваясь. — Ты увидел камень, воду, огонь — без названий. Это хорошо. Но это ещё не путь. Это только первый вдох.

Я молча слушал. После того, что произошло с камнем, я уже не решался вставлять свои привычные «но» и «почему».

— Представь, что ты стоишь на перекрёстке, — продолжал он. — Ты видишь мир ясно. Перед тобой — множество дорог. И каждая из них — живая. Она зовёт тебя. Обещает что-то. Ты чувствуешь их все одновременно. И здесь начинается самое трудное. Здесь живёт Дороба.

— Дороба? — повторил я. Из моих уст это имя прозвучало иначе, чем произнёс его монах. В нём была тяжесть. В нём было движение.

Второй монах отложил травинку и заговорил мягко, почти шёпотом, но его шёпот был мне совершенно ясно слышен. Странно: мы находились на приличном расстоянии друг от друга, но его шёпот словно был неким сгустком голоса, который мог путешествовать сам по себе и теперь находился рядом со мною, чтобы я мог его отчётливо слышать.

— Дороба — это дверь, которая становится дорогой. Ты стоишь перед выбором, и выбор этот — не просто решение. Это момент, когда ты сам становишься дверью. Через тебя проходит путь. Ты открываешь — или закрываешь. И то, что ты выберешь, становится твоей реальностью. Часто надолго, но никогда навсегда.

Я перевёл взгляд на долину. Она вдруг показалась мне не ландшафтом, а гигантской картой возможностей. Каждый камешек — вариант. Каждая тропинка — судьба. Я вспомнил свою лабораторию. Тот миг, когда я стоял перед пультом хроно-поля и решал: нажать кнопку или нет? Дороба. Я тогда этого не знал, но именно оно — состояние двери-дороги — пульсировало во мне. Я выбрал. И оказался здесь.

— Но Дороба без Аборода — ловушка, — резко сказал первый монах и повернулся. Его тёмные глаза блеснули. — Если ты просто выбираешь из того, что видишь, ты остаёшься в пределах своей старой карты. Ты выбираешь между известным и известным. Это не свобода. Это перестановка мебели в старой тесной комнате.

Он подошёл ближе и присел на камень напротив меня.

— Абород — это то, что часто приходит после, или одновременно с твоим отпусканием старой версии себя и своего выбора. Это мудрость действия наоборот. Когда все дороги ведут в привычное — ты выбираешь ту, которой нет на карте. Ту, что кажется нелогичной, иной, не воспринятой остальными. Ты сходишь с протоптанного пути. И только тогда начинается настоящая дорога. Та дорога, которая позволяет быть сразу везде — и в начале пути, и одновременно в преддверии его завершения. Та дорога, которая оборачивает все дороги в одно единственное поле всех возможностей. Тогда привычные тропки кажутся просто линиями на ладони.

Монах протянул ко мне свою раскрытую ладонь. И я начал разглядывать тысячи и тысячи линий.

— Это когда ты видишь всё как на ладони, — продолжил он. — Когда ты видишь сразу многое. И это многое не вызывает в тебе растерянности, а наоборот — даёт стройную картину понимания, ясность. Ты начинаешь видеть что возможно если не всё, то очень многое. Что дороги являются дорогами лишь тогда, когда ты в своём восприятии мал настолько, что эти самые трещинки линий судьбы на ладони стали твоими лабиринтами и неприступными стенами. Они столь высоки для тебя, что тебе кажется невозможным их преодоление. И стоит только тебе осознать свою истинную природу, как вдруг ты воспаряешь над этими линиями, и они превращаются просто в крошечные трещинки, по которым можно свободно скользить своим вниманием в любые стороны — и это не приносит никаких ограничений для твоих возможностей.

— Мудрость делать наоборот, — прошептал я.

— Да. На Оборот. В обороте ты видишь всё. Без оборота видишь только одну сторону. Действовать наоборот — это не из упрямства или протеста делать прямо противоположное. А действовать по своему потому что ты видишь сразу многое, видишь, как общее течение событий несёт к обрыву. А многие бегут в том же направлении, потому что все бегут — и они следом. Как все. Ты останавливаешься. Разворачиваешься. Идёшь в другую сторону. Не против — ибо «против» это борьба с водопадом, попытка остановить его бег. Ты не борешься с течением, ты не плывёшь по течению. Ты обрёл свободу видеть себя и понимать, что сам решаешь, куда хочешь прийти в результате. И идёшь куда нужно тебе, а не куда течёт или заманивает, подавляющая индивидуальность масса. Это и есть Абород.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как где-то внизу, в долине, кричит птица. Одинокий, пронзительный звук.

Второй монах подошёл ближе, протянул руку и взял у меня из ладони камень. Он положил его на плоский валун и легонько накрыл своей ладонью. Через несколько мгновений камень снова стал мягким, податливым, а затем… он начал расти. Медленно, словно тесто, он пополз в стороны, истончаясь, пока не превратился в тончайшую каменную пластину размером с мою ладонь. Монах поднял её и протянул мне.

Я молча принял эту пластину. Она была настолько тонка, что просвечивала солнечный свет. Это не было похоже на стекло — цвет камня оставался тем же, но уже позволял видеть сквозь кристаллическую структуру.

— Это Абород этого камня, — сказал он. — Он стал широким и открытым. Он сделал наоборот тому, что ты видел прежде. Он остался тем же камнем, но он открылся и стал пропускать через себя лучи света. Видишь?

Я смотрел на тонкую пластину, как лучи света проникают вовнутрь, драгоценными искрами отражаясь от тонкой материи и проходя сквозь неё.

— Так и человеческое сознание, — продолжал монах. — Раскрываясь, начинает пропускать через себя свет знаний, свет истины, свет жизни. Что удивительно: при рождении ваши сознания ещё достаточно раскрыты, чтобы помнить многие прошлые и будущие воплощения, но со временем затвердевают, обретая защитные, оборонительные наслоения. Да, в агрессивной среде нужна защита. Но плохо, когда она становится темницей и держит человека в заложниках. Правильней было бы одевать плащ в холод и дождь, а не носить его всегда, забыв, где у него застёжки, и не понимая, как из него раздеться.