114 Рущукский

Помню тот день, когда судьба моя круто переменилась и забросила меня на самый край земли — на Курилы, в 114-й ордена Богдана Хмельницкого II степени Пограничный отряд.
После выпуска из военного училища, получив распределение, я оказался на Дальнем Востоке, в Приморском крае. Целый год я прослужил в войсковой части 2084, на отдельном военном складе горючего, что расположился в посёлке Рудная Пристань Дальнегорского района. Текла служба своим чередом, как вдруг грянуло сокращение. Моя должность — начальник учётно-операционного отделения — стала вдруг ненужной, её попросту вычеркнули из штатного расписания. Решение то приняли на самых верхах, в далёкой Москве, им, конечно, виднее, что и как перекраивать на местах.
Командир части, подполковник Гребнев, вызвал меня к себе и предложил остаться, но уже в ином качестве — замполитом. Штатного-то не было, и я временно исполнял его обязанности. Однако я наотрез отказался, твёрдо сказал:
— Хочу служить по специальности.
И вот в один из серых, будничных дней, когда я вышел на улицу, меня окликнул солдат из наряда по КПП:
— Товарищ лейтенант, вас к телефону!

Я подошёл, взял в руку тяжёлую трубку «ташки», или же ТА-57 — того самого телефонного аппарата, рождённого ещё в пятьдесят седьмом году, и представился по всей форме:
— Лейтенант Морев на связи.
— Соединяю, — донеслось до меня уже другим, дежурным голосом.
— Алло. Морев? — раздался в трубке незнакомый, суховатый бас.
— Так точно, лейтенант Морев.
— Я подполковник Стрелков, отдел кадров Пограничного Управления, — чеканил голос, не терпящий возражений.
— Понял. Здравия желаю, — ответил я, как можно спокойнее, хотя внутри всё встрепенулось.
— Твоя должность сокращена, потому есть предложение послужить на дальней границе нашей Родины, — монотонно, словно читая заученную бумагу, вещал кадровик. — На Курилах.
— Есть, понял, — коротко, по-военному, отчеканил я.
— Остров Кунашир. Пограничный отряд. Вещевая служба, — голос в трубке звучал ровно, будто перечислял пункты инструкции. — Ты согласен?
— Согласен, товарищ подполковник.
— Так сразу? Времени подумать не надо? С семьёй посовещаться? — спросил он, впервые чуть изменив тону, но всё так же сухо.
Я не удержался от улыбки, хотя в трубке меня не видели:
— Товарищ подполковник, я всё равно не знаю, где это — потому и согласен.

Отгуляв отпуск, я — уже в звании старшего лейтенанта — вместе с женой Натальей и пятилетним сыном Алексеем прибыл во Владивосток. Город встретил нас шумом, ветром с моря и суетой незнакомых улиц.
— Скоро на Курилы отправляется военный корабль, пойдёте на нём, — услышал я в отделе кадров Пограничного Управления, что на улице Светланской. — Пока располагайтесь в войсковой части 2430. Командир части вас расселит, он уже получил команду.
Войсковая часть 2430 являлась базой хранения — так называемыми окружными складами. Расселили нас, правда, по-походному: в казарме, выделив для моей семьи… бытовку. Комнату бытового обслуживания, где обычно бойцы гладят форму, подшивают воротнички и стригутся под машинку. Всюду вдоль стен стояли гладильные доски, валялись утюги, а на стенах висели зеркала. Для нас туда поставили три железные армейские кровати с казёнными матрасами.
Чтобы в полной мере передать всю остроту тех ощущений, скажу: бытовка изнутри не запиралась. И то и дело какой-нибудь беспечный солдат распахивал дверь, на мгновение застывал и с возгласом «Ой!», поспешно захлопывал её обратно. Поэтому я поставил свою кровать ближе ко входу, чтобы хоть немного преграждать путь случайным визитёрам, и охранять покой семьи. Так, в этой комнате, где пахло утюгами и казённым мылом, мы прожили целых пять дней, ожидая своего корабля и новой, неизведанной жизни на краю земли.
Наконец-то пробил час, и нам сообщили: корабль готов к выходу в открытое море. Мы прибыли в 10-ю отдельную бригаду пограничных сторожевых кораблей и поднялись по трапу на борт пограничного корабля обеспечения «Вячеслав Денисов». Надо отдать должное командиру корабля и всему экипажу — для меня с семьёй выделили отдельную каюту, и это было истинным проявлением офицерской заботы. Правда, уступив нам этот уголок, кому-то из своих же пришлось освободить его, потесниться ради нашего семейного приюта.
Впервые в жизни я, да и вся моя семья, вышли в открытое море. Всё вокруг казалось незнакомым и даже чуточку пугающим: корабельные звонки, топот матросских ног по палубе, непонятная суета, команды, перекликающиеся сквозь ветер, — всё это было в диковинку, словно мы попали в иной, неведомый мир, живущий по своим суровым морским законам.
С собой мы везли множество коробок, как заправские переселенцы, — около двадцати штук! В одних лежали книги — моя гордость и отрада, а в других… пустые стеклянные банки. Да, самые обычные пустые банки, которых у нас набралось изрядно. Перед самым отъездом супруга моя Наташа сказала с деревенской основательностью: «Банки пригодятся — на засолки». Мы же родом из деревни, где привыкли запасать всё, что под руку попадётся: там свято верят, что в хозяйстве любая мелочь когда-нибудь да сослужит службу. Однако, уже ступив на кунаширскую землю, мы без сожаления выкинули те банки, поняв, что на острове они нам вовсе ни к чему. Зато книги благополучно заняли почётные места на полках, и душа успокоилась.
Кормили на корабле на славу. Первое, второе, да ещё и добавка — стол ломился от яств, и скучать по домашней стряпне не приходилось. Уже в первый день плавания мы узнали незыблемые корабельные правила, которые чтили все.
Например, в кают-компанию строжайше запрещалось входить в шортах, в майке или тем более с голым торсом — только в форме. Правда, допускалось носить тапочки, но это было единственное послабление. А ещё существовал железный закон: место командира корабля никто не смел занимать, даже в шутку. Бывало, в кают-компании собирались офицеры и мичманы, чтобы вместе посмотреть телевизор, и тогда свободных мест на всех не хватало — кому-то приходилось стоять в проходе, прижавшись к переборке, но кресло командира всегда оставалось девственно пустым, как священный трон.
Вспоминается один случай на корабле. Мой сын Лёшка, мальчуган пяти лет, ушёл в кают-компанию смотреть мультфильмы — его позвал кто-то из добрых членов экипажа, сжалившись над ребёнком. Прошло с полчаса, и я решил проверить, как там мой непоседа. Захожу — в кают-компании пусто, ни души. Сердце моё дрогнуло: куда он мог деться среди стальных лабиринтов корабля? Я спросил у вестового, не видал ли тот моего мальца.
— Мальчик ушёл, а куда — не знаю, — только пожал плечами вестовой, и от этого равнодушного жеста мне стало не по себе.
Я поспешил за женой, объяснил ей ситуацию, стараясь говорить спокойно и даже с нарочитой бодростью: «Без паники, где-то играет, сейчас найдём». Но сам я волновался куда сильнее её: внутри всё сжалось, а в голове одна за другой проносились мрачные картинки.
Мы обошли все каюты, стучали в каждую дверь, спрашивали встречных моряков — никто не видел Лёху. Тогда я подумал: «Надо искать на палубе», — хотя сразу же усомнился: как такой карапуз мог выйти наружу? Двери там тяжёлые, с тугой стальной рукояткой-рычагом, даже взрослому не сразу одолеть.
И всё же мы нашли Лёху на корме. Он сидел прямо на заднице на холодной палубе, увлечённо играя в какую-то игрушку, которую ему, видимо, сунули сердобольные моряки. Как он умудрился выбраться — осталось для меня загадкой, покрытой морским туманом. Но самое страшное открылось, когда я увидел, где он примостился: Лёшка сидел совсем рядом с леером — тем самым ограждением из нескольких натянутых тросов, которое и бортом-то не назовёшь, — и у меня от ужаса ёкнуло сердце. Корабль шёл на полном ходу, за бортом простиралась безбрежная, серая, холодная стихия, и одна неловкая секунда могла обернуться непоправимой бедой.
Я не стал окликать сына, чтобы не напугать его резким окриком, не сделать неосторожного движения. Затаив дыхание, на цыпочках, словно охотник, подкрался к нему и в одно мгновение схватил в охапку, прижал к себе.
— Больше никогда! Слышишь — никогда так не делай! — вырвалось у меня сдавленным, горячим шёпотом. — Это очень опасно. А если бы ты выпал за борт?
Сын, конечно, ещё до конца не осознал всей опасности, глядел на меня широко раскрытыми глазами, но в них уже блеснула искра испуга. Я же дал себе слово, что на палубу он больше ступать не будет без моего присмотра. Так мы и держались до самого прихода: я — с вечной тревогой в груди, а Лёха — покорно играющий в каюте, подальше от открытого моря и коварных лееров.

В том, первом в моей жизни, морском походе я вдруг с удивлением обнаружил, что меня не укачивает. Проще говоря, качка была мне нипочём — вестибулярный аппарат, видно, с самого рождения был закалён на совесть. Жена же чаще лежала на койке, бледная и молчаливая: ей было не по себе от этой бесконечной, валкой зыби, что передавалась через стальные переборки прямо в самое нутро. Сын вроде держался молодцом, не хныкал, но по его широко распахнутым, чуть настороженным глазам я видел: и он переносит волнение моря без особого удовольствия, просто по-детски не понимая, что это за неведомая сила качает огромный корабль, словно щепку.
Я же, напротив, быстро сроднился с тем, что палуба под ногами никогда не бывает ровной и не знает покоя. Она то уходила влево, то заваливалась вправо, но стоило лишь широко расставить ноги, привычно согнуть колени — и мир обретал шаткое, но терпимое равновесие. На пути нас застал шторм, не слишком сильный, не такой, какие мне довелось испытать впоследствии, но всё же — настоящий шторм. Корабль закачало с удвоенной силой, вещи принялись метаться по каюте, словно живые, а из кают-компании то и дело доносился звон и печальный стук посуды, которая не желала мириться с морской вольницей.
Я искренне изумился, когда увидел, как плохо переносят качку некоторые моряки. С серыми, землистыми лицами, они едва передвигались по коридору, держась за поручни, и я невольно подумал: почему-то я был свято уверен, что все, кто носит тельняшку, по умолчанию стойко выносят любые шторма и океанские валики. Оказалось, это вовсе не так — человеческий организм не подчиняется ни погонам, ни морским уставам. Если человеку физиологически тяжело справляться с качкой, если его вестибулярный аппарат вступает в яростную схватку с каждой волной, то совершенно не важно — облачён ли тот человек в тельняшку или в обычный китель. Море не щадит никого.
Первый свой шторм я перенёс легко и даже с неожиданным чувством голода. Позднее, в других походах, когда судно валило с боку на бок, я неизменно направлялся в кают-компанию и с неподдельным удовольствием поглощал всё, что там подавали, вместе с другими моряками. Корабль швыряло из стороны в сторону, тарелки скользили по столам, а мы, ухватившись за края столешницы, жевали бутерброды с ветчиной, переглядываясь и посмеиваясь над собственной бесшабашностью.
На корабле вместе с нами следовали шесть молодых лейтенантов — выпускников военно-морских училищ. Весёлые, беспечные ребята, они то и дело сыпали шутками и байками, и их беззаботный смех разносился по кораблю. Им предстояло служить на острове Шикотан, где располагалась морская пограничная бригада, и они с нетерпением поглядывали вперёд, на горизонт.

Я хорошо помню их лица в тот ранний час, когда наш корабль пришвартовался к пирсу в селе Малокурильское. Было утро, туман, густой, как парное молоко, залил всё вокруг, скрыв очертания берега. Самого острова не было видно, только слышался надрывный, тоскливый крик чаек, прорезающий сырую тишину. Лейтенанты, подчиняясь уставу, переоделись в парадную форму — чёрные кители с золотом и желтые ремни, на которых висели кортики. Они готовились сойти на берег и по всей строгости доложить командиру части о своём прибытии. «Парадка» у моряков — зрелище поистине великолепное, и я, признаться, всегда мечтал быть моряком, носить такой же кортик на боку и щеголять по палубам. Но судьба распорядилась иначе, даже несмотря на мою звучную, морскую фамилию — Морев.
Туман понемногу редел, открывая взору скалистые, суровые очертания Шикотана. Корабль снялся с якоря и, маневрируя, направился в бухту. И тут я заметил, как с лиц лейтенантов стали испаряться улыбки. Двое из них, выпускники престижного морского училища из Санкт-Петербурга, смотрели на серые, обрывистые скалы и унылый берег с особым, почти обречённым выражением.
— Можно мы обратно во Владивосток вернёмся? — пошутил кто-то из них, но шутка повисла в воздухе, не вызвав смеха. Все молчали, глядя на негостеприимную землю, что поднималась из тумана.
Обречённо, сдерживая вздохи, они сошли по трапу на берег, оставляя за спиной привычный мир. Позже я встречал некоторых из них уже на службе — они, улыбаясь, рассказывали о своих буднях, о том, как освоились, как привыкли к ветрам и туманам Шикотана. Всё у них было хорошо, люди — они вообще удивительно приспособляемы, ко всему привыкают, лишь дай им время.
Шикотан запомнился мне суровой красотой своих отвесных скал, не случайно, что именно у его берегов снимали знаменитый художественный фильм «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» — я узнал об этом уже много позже.
Но рядом с этой дикой красотой въелась в память и другая, куда менее поэтичная деталь — запах. Да, именно запах. В селе Малокурильское вовсю работал рыбокомбинат, и все отходы своего производства он без зазрения совести сбрасывал прямо в бухту. Вонь стояла неимоверная, густая, она проникала повсюду, но местные жители, привыкнув к такой реальности, порой вовсе не замечали этого тяжёлого духа, витавшего в воздухе.

Через несколько дней за горизонтом показался и Кунашир — остров, на котором нам предстояло прожить целых десять лет. В бухте Южно-Курильской для швартовки к пирсу не было никакой возможности, поэтому все погрузочные работы проводились на открытом рейде. С берега к нашему кораблю подошёл плашкоут — небольшое плоскодонное грузовое судно, которое, швартуясь, плотно прижималось к высокому борту.
По верёвочному шторм-трапу нам предстояло спуститься вниз — впервые в жизни. Жена, бледная от страха, медлила, сын тоже испуганно вцепился в мою руку. Я, как мог, подбадривал их, стараясь говорить спокойно и уверенно. На палубу плашкоута сгрузили наши коробки — те самые, с банками и книгами, — и моряки, помахав нам на прощание, отдали швартовы. Плашкоут с символичным именем «Надежда» медленно отходил от борта пограничного корабля, направляясь в сторону порта. Я долго смотрел на уходящее судно, на его силуэт, таявший в морской дымке, и не ведал тогда, что уже через два месяца вернусь на этот самый корабль — уже в качестве сопровождающего груза из Владивостока.
На берегу нас встречал грузовой «Урал», и мы тряслись в его открытом кузове, прижавшись к коробкам, по ухабистой курильской дороге. Рядом с нами сидел прапорщик, представившийся Серёгой. Он окинул нас любопытным взглядом и спросил, кто мы такие и откуда.
— Так вы к нам в отряд служить? — расплылся в доброй улыбке мой тёзка. — Добро пожаловать на Горячий Пляж, вон он, уже виднеется.
Он вытянул руку в сторону берега, где среди серых сопок показались крыши посёлка и ворота КПП. Впереди был Горячий Пляж — место, где располагался штаб 114-го Пограничного отряда, и где мне суждено было провести долгие годы.
На первое время нас с семьёй поселили в общежитии, которое местные по какой-то странной привычке называли «гостиницей». Однако гостиницей там и не пахло: общий туалет, общий душ, общая кухня, где всегда пахло чем-то чужим и казённым. Первые два месяца мы прожили именно так, сжимаясь в тесной комнатёнке.
Позже мне вручили ключи от служебной квартиры — она находилась в деревянном двухэтажном доме, больше похожем на барак, чем на жильё. Показывала мне квартиру женщина, комендант зданий и сооружений пограничного отряда, и всё нахваливала:
— Хорошая квартира, недавно ремонт сделали, смотрите, как свежо.
А я ходил по комнатам, заглядывал в углы и никак не мог понять: где же здесь ванна или хотя бы душ? Удивлённо остановившись посередине коридора, я спросил:
— Где здесь мыться? Ванной комнаты я что-то не вижу.
Комендант вздохнула и, словно оправдываясь, принялась сбивчиво объяснять:
— В таких квартирах, к сожалению, ни ванной, ни душа нету. Зато у вас новый ремонт в туалете — пол свежий, смотрите, какой ровный. А унитаз, между прочим, до вас вообще провалился в подвал! Мы его заново укрепили, теперь стоит как новенький.
Я тогда не знал — радоваться мне или горевать от такой новости. Но квартира есть квартира, и она казалась куда лучше, чем тесная общая комната в общежитии, где на каждом шагу натыкаешься на чужие взгляды.
Заселившись, в первый же вечер мы познакомились с соседями. Они оказались любезными людьми, пригласили нас к себе в гости, угостили чаем и, что самое удивительное, показали нам креветку, которую ловили здесь же, в местных водах. Они научили нас правильно её чистить — сноровисто, в два движения.
— Это наши «курильские семечки», — смеясь, сказал сосед, и это название сразу прижилось.

Так начиналась моя служба в 114-м Рущукском Пограничном отряде. Она продлилась целых десять лет и оставила в моей памяти такие воспоминания, которым никогда не смыться и не стереться.