История ноль. Глава 2

Я всегда был, как это говорят, не от мира сего, хотя, до по времени, это было не так заметно. В каком-то смысле, эта странность пряталась за обычными одеждами желаний: девушки, портвейн, рок-музыка, походы, костры и – море. Море было искусственным, в смысле, водохранилищем, но для нас оно было морем – своего рода копией и напоминанием о настоящем море-океане, соленом, полном тайн и чудес. Наше море было пресным, мутным от ила и песка, свободным от крабов, ракушек и прочих красивостей. Я нырял с открытыми глазами, силясь рассмотреть хоть что-то интересное, но самым интересным оставался девичий зад, затянутый в плавки, в которой можно было врезаться со всей дури, с криками и хохотом. А что? Тоже себе планета – жопа девы. Или целое созвездие.
Берег моря тянулся песчаным пляжем, но мы любили ходить на обрывы – где сосновый лес подходит к воде, обрываясь вниз метров на 5 песчаными склонами. Мы самозабвенно рыли в них пещеры, прыгали вниз, съезжая по вертикальным склонам, сооружали из огромных коряг корабли и вели морские сражения друг с другом, сидя верхом на деревянном драконе.
Самое дорогое, что может быть в жизни – это я, настоящий, а не выдуманный, продиктованный, объявленный, прописной, вымученный, построенный, вдолбленный указками ёбнутых учителей с выпученными от страха глазами. К счастью, в жизни всегда есть место настоящим учителям, тем, кто смотрит на тебя, пытаясь увидеть, смотрят, не зная, кто ты, но желая узнать, взглядом своим создавая пространство твоего самотворения.
Дело в том, что этот самый «настоящий я» – вовсе не жалкий котеночек, как может показаться от глупости. Это сама жизнь – голая и безумная, яростная и беспомощная, соглашающаяся на любой призыв, ввязывающаяся в любое приключение, неостановимо прекрасная, беспощадно хохочущая, сочувствующая и жестокая, растущая во все стороны разом, всегда, зеленым побегом сквозь асфальт, неудержимо. Здесь в пору вспомнить Лао Цзы, который любил повторять, что слабое и податливое побеждает твердое и крепкое. Эту истину постичь непросто – мы заточены на усилия, дабы выжить. Доспехи твердости и крепости похожи на многослойную луковицу, которая проросла нас насквозь, став – кровь от крови, плоть от плоти, движением души как душа.
В случае бытия человеком, слабая податливость жизни оказывается завернутой в столь плотный кокон выдумок, теорий, желаний, страхов и надежд, что на его распелёнывание уходят вереницы столетий. И такой, казалось бы, естественный процесс – вспоминания себя – оказывается почти недостижимым. Невероятно! Но факт.
Живая суть толкается, как плод, в утробе мутных смыслов и желаний. Природа обманывает сама себя, отдаляя момент встречи лицом к лицу с помощью отклоняющих импульсов, которые делают путь от себя к себе длинным и извилистым квестом в сто миллионов уровней, каждый из которых хрен пройдешь.
В этом смысле гениальное изобретение искателей незапамятных времен – безмолвная неподвижность – бьет в самую тютельку. Достаточно сесть неподвижно и перестать говорить и делать что-либо… Что остается? Правильно – остаюсь я. Больше – ничего.
Есть только проблема. Даже две. Первая – простая и временная, а вот вторая…
Тут впору вспомнить ночное небо.
Лежа на балконе, я вволю насмотрелся на звезды. А еще потом, в Крыму, на диком берегу, где огни цивилизации не мешают глядеть в черное небо, лежа на огромном камне в спальнике, слыша, как медленно растет гора слева и как шумит море – настоящее, соленое! – справа, можно было падать, медленно падать, как в замедленном фильме, в сверкающую россыпь бриллиантов.
Или августовской ночью на севере, когда уже подмораживает, лежать в пуховике на бревнах, глядя на млечное покрывало Пути и Большую Медведицу.
Первая проблема заключается в том, что бездеятельность оказывается недостижимой. По крайней мере, первое время – десять, сто, тысячу лет. Недостижимость временная, но пытается показаться вечной. Это всегда так. Лживые правители образуются сами собой – это блики света, отражения, игра тьмы и осколков. Блик не в силах ничего придумать или изобразить, он лишь всегда копирует то, отражением чего является – свет.
Подделку обнаружить легко, если посмотреть, но тут нас – людей – ждет коварный трюк. Для этого нужно остановить свой взгляд – хотя бы на мгновение, а вот его – в смысле, мгновения, всегда не хватает. Взгляд прыгает, как сбесившаяся макака – от одного к другому, третьему, десятому, тысячному, - и всегда чего-то ждет. Чего же? Чуда, блять! Чего же еще?
Взгляд ждет чуда, освобождения, наслаждения, счастья, едрить его мать!
Времени нет даже чтобы бросить взгляд на сам образ счастья, мы, по большому счету, не знаем, что ждем и ищем. Некогда думать, некогда! Трясти нужно пальму жизни, в страстном ожидании, что свалится, наконец, на голову кокос чего-то там чудесного – не знаю, чего – от которого станет хорошо. Такой приблизительно бизнес-план у нас в голове. Дурость несусветная, что заметить нетрудно, но… некогда. Поскольку трясти надо.
И вот садишься такой – поскольку устал от этой тряски бесконечной и от вагонов говна, которые валятся в ответ на голову – садишься такой, думаешь, а, ладно, была-не была, посижу, помедитирую. И тут проблема номер один встает во весь рост. Потому что сказано – истинно говорю вам: «Взыскующий истины обретет ея, оставаясь в неподвижном бездействии немом, истинно говорю вам, слушайте, слушайте!». Куда там…
Стоит сесть, закрыть глаза и рот, как волна слов, речей и диалогов, пьес, сцен, сюжетов, страстей пылающих начинает мутузить со всех сторон. Только успевай уворачиваться. Бесполезно! Отколошматят так, что мало не покажется. Могучий поток деятельности, требующей внимания и исполнения, оказывается, течет как вселенский потоп! Не только сандалии влагой напитает, до кишочков промочит, можете не сомневаться. Да уж.
Помню, работал я в университете, а должность была такая: руководитель студии импровизационных искусств. Тут были и лекции по древнекитайской философии (Лао Цзы и И Цзин), и по музыкальному авангарду ХХ века, а еще класс по композиции (музыкальной) и – перформансы.
Искусство перформанса меня привлекло как способ самосозерцания, достижения этой самой внутренней тишины простым и элегантным образом, без суеты. Медитация в действии, в точности как учили дедушки чань-буддизма.
Перформанс как спонтанное сосредоточение в действии добрался до меня через музыку. Сначала рок, потом – джаз, потом – авангард, импровизация, перешедшая в спонтанность. Тотально спонтанное музыкальное действо, без нот, подготовок и договоренностей. Причем, коллективное. Это так интересно – одно дело, когда ты один играешь без планов и партитур, а другое – когда впятером. Например. Сосредоточенное вслушивание в тишину, пока она не родит звук. И, вот, когда звук уже рожден и звучит в голове, его звучание должно дойти до невыносимости небытия и тогда – рождение звука.
Вот так, поиграв и помузицировав, я сообразил: «А почему только звуки? Есть еще краски, бумага, дерево, гвозди, огонь и зеркала!».
А еще название подкатило. Типа, крик души: «Хочу жить вечно!».
План был такой: сооружение композиции из свечей, звуков, кусков дерева и гвоздей (спасибо за идею Гюнтеру Юккеру, альбом его приключений как раз поступил тогда в мою библиотеку), бумаги, гуаши, разбитой колбы и черной нитро-краски, а также фигуры художника (куда ж без него, родимого) в центре всего. Дело планировалось неспешное, часов на 6-8, как и оказалось. Излишне говорить, что вся эта свобода происходила прямо в коридоре университета, радом с хорклассом Студклуба. Воистину, революционные были времена – 1989, 1990, 1991 годы.
Когда ползаешь молча (мне даже пришлось написать специальный плакат, который висел во время перформанса: «Я работаю и не разговариваю ни с кем», поскольку заинтересованная публика распиралась вопросами на тему: что здесь происходит? И: что это значит? Как будто можно им было все объяснить. Как сказал бы Александр Иванович Введенский: «Происходит так, что, вот так»). Так вот, когда ползаешь молча по полу, сколачивая деревянные бруски, покрывая гуашью полотно ватмана 5 на 5 метров, ударяя в колокол (время от времени), зажигая свечи, вколачивая гвозди, расставляя готовые фигуры, думать совершенно некогда. Некогда спорить с негодяем, который обидел тебя бог знает сколько колов времени назад. Некогда что-то кому-то доказывать или убегать. Это как с уловкой конспектирования лекции: писать нужно, чтобы полностью сосредоточиться на тексте, который пишешь. Так работает письмо. Сосредотачивает целиком. Без остатка. А тут – ты пишешь целую объемную композицию. Собираешь конструктор. Строишь из кубиков замок. Никуда не торопясь. Идеально. Полное безмолвие обеспечено на много часов.
Забавно, что я тогда обрился почему-то наголо, а на спину черной водолазки пришил кусок ватмана формата А3 с надписью «НЕТ» - в качестве ответа особо активным вопрошателям по поводу смысла и сути происходящего.
Вот тут-то и вылупляется причина нашей запутанности, нашей невозможности продохнуть под грузом: смысл. Проблема именно в смысле, точнее, в нашей непоколебимой убежденности в необходимости оного во всем.
Само собой разумеется, эта убежденность не дает и секунды свободного времени, чтобы в ней усомниться или хотя бы задаться вопросом: «А нахера?» или: «Откуда, черт побери, взялась эта ярая вера, что во всем, что я делаю, должен быть смысл? В смысле?». Увы. Роскошь задаться подобным вопросом недоступна бедным людям по умолчанию. Хотя, она сваливается, рано или поздно, в качестве ответа на многочисленные вопли: «За что!? Боже, почему именно я!?».
Потому.
Сам вот гляди. Разбирайся. Не маленький.

.............

© Кувшинов Александр Викторович, текст, 2026 г.
© Кувшинова Анна Николаевна, картина «Путники» (холст, акрил) для обложки, 2026 г.

Купить книгу полностью: https://www.litres.ru/74172459/