На запад

«Поступай по совести, и ничего тебе не грозит» – вот какую эпитафию хотел отец.



Серебряный дым клубился под каменным сводом. Запах жжёных листьев смешивался с запахом сырости, и слышно было, как о скалы бьётся океан. Она смотрела на серо-зелёную волну, накатывавшую на берег, и в её тёмных глазах не отражалась ни солёная пена, ни пролетающий низко баклан. Там блестела только тоска о том, что скрывает туман.



Её сердце было полно тихой скорби, и она не знала, кому могла бы её посвятить. Как не знала, кому теперь могла отдать свою жизнь.



Одиночество неотвратимо.



Сталь катаны блеснула, и Хомаре увидела отражение своих опущенных вниз губ. Однако как бы она ни пыталась отразить свет, глаза по-прежнему не проявлялись на лезвии, там были лишь выгравированные серебром и одинаковые птицы, что летели от гарды до кончика. У одной из них крылья были чуть длиннее, и повёрнута она была немного криво, отбиваясь от стаи. Журавли бесконечно рождались в запястье и пропадали в пустоте, сбегая из тюрьмы смертей. Но тот, центральный, всегда оставался – и она оставалась с ним. Однажды он покинет её, и тогда – Хомаре положила тяжёлую катану на колени – всё наконец-то будет кончено.



Грубые пальцы пробежали по гарде, вырезанной в виде лотоса, а после опустились к рукояти, которую нежно обвивал дракон. Отец сказал, что когда она встретит благородную смерть, дракон будет освобождён и взлетит выше Небес. В тайне она считала, что в таком случае умирать не станет. Ей тогда было не больше двенадцати. В те счастливые годы она могла позволить себе такую глупость.



Взгляд вновь обратился к океану. Поднимался ветер, и пещера задрожала. Это была едва ощутимая вибрация земли, и она прижалась спиной к прочной скале, чтоб уловить её. Длинные чёрные волосы слегка поднялись, костёр всколыхнулся – и через секунду мгновение превратилось в воспоминание. Она выдохнула, а мягкий сухой шелест закончился громким деревянным щелчком, что эхо разнесло вглубь пещеры. Катана погрузилась в ножны, её магия больше не могла влиять на разум. Девушка последовала за звуком, но догонять его не стала. Она прилегла на камни, развязав ленты рукавов, и уснула.



Ей, как и каждую ночь, снился отец. Это был долгий, тревожный сон, который по пробуждению она забыла. Но чувство чего-то таящегося там, в конце пути, не исчезало. Словно все ответы были слишком близко, а она не умела их видеть – подобно дальнозоркому ребёнку – и каждый раз сама отпихивала их от себя. Образы то появлялись, то вновь скрывались в полутьме. Оставалось лишь их угрожающее присутствие, а тихая боль в груди отвлекала от отдыха, и Хомаре больше не могла лежать.



Стояла глубокая ночь, и природа медленно успокаивалась. Девушка слишком хорошо умела ждать, только теперь чувство внушало ей тревогу, а та, в свою очередь, побуждала отправляться. Хомаре скрестила ноги. В слабых языках пламени, что уже потеряли свой прежний свет, ей виделось бесконечное поле подсолнухов. Она ощутила, как на сердце ложится колючая ткань, незаметно протыкая её грудь.



В сегодняшнем сне, вспомнила она, у сёдзи стояло множество таби, и по их дому разгуливали бесчисленные мужчины с чрезмерно длинными катанами, оставляя за собой серый след и погружая их дом во мрак. Быть может, сейчас ей что-то вспомнилось, а сон был вовсе о другом, но ясно было – что остаться она уже не могла.



Спустившись с горы, Хомаре держала путь на запад. Она проходила сквозь заросли, пока не вышла к небольшой речке. По ту сторону блекли в предрассветной дымке крыши низких домов. Девушка приложила руку ко лбу и сощурила глаза. С противоположного берега к ней направлялся тусклый фонарь: через время она увидела седого мужчину в саппе. Он остановился около неё, она ступила в лодочку, что покачнулась от её медленного движения, и присела напротив.



– Красивый меч.



– Я должна отвезти его отцу. – Проговорила она хрипло.



– Твой отец, должно быть, далеко?



Хомаре глянула ему за плечо, в освещаемый солнцем лес, и осторожно кивнула.



– Это дорогой меч. – Голос старого мужчины был юным. Как странно, подумала девушка, если закрою глаза, он станет молодым, а значит – уши или глаза – меня обманывают. Такими же уловками пользуется любое другое чувство, а значит, верить можно лишь Небу.



– Верно. – Хомаре опустила глаза. – Мой отец подарил мне его.



– Значит, ты хочешь вернуть подарок?



– Я его не достойна. – Тихо сказала она, вновь глядя на старика так, словно смотрела на океан. Вот, его время постепенно подходило к концу, но он, так же как волны, был бессмертен в этом мгновении.



До конца пути они не проронили ни слова. На берегу она развязала пояс. На почерневшей от дорожной пыли верёвке оставалось несколько мон, что прозвенели, когда она протянула их лодочнику. Тот покачал головой, отказавшись от денег, и Хомаре низко поклонилась ему, продолжив свой путь через оживающую деревню.



Утро выдалось холодным, а деревушка всё ещё казалась сонной, отчего создавалось впечатление, будто путь пролегал сквозь призрачный город. Однако среди всех сонных жителей ей встретилась оживлённая девушка с собранными волосами и красным поясом. Хомаре поклонилась ей, прежде чем начать диалог.



– Подскажите, как мне добраться до Нагасаки? – Её голос не приобретал излишней вежливости. Она сохраняла отчуждённость и держала руку вблизи меча. Дорога обучила её тому, чему не успел обучить отец, хотя получалось так, что это всё ещё он продолжает наставлять её на пути.



Женщина ничего не отвечала. В её суровых глазах скрывалось отвращение. Подобно ей, никто из жителей не пытался ответить на вопрос. Сколько бы она ни обивала пороги мозолистыми ногами – в ответ доносилась звенящая тишина. Только старый торговец проявил к ней внимание – плевком под ноги. Она отошла на достаточное расстояние и толкнула тележку плечом. Та покачнулась, овощи рассыпались, а торговец принялся судорожно собирать их и кричать вслед – но Хомаре была уже далеко.



Так она вновь вернулась к пристани, надеясь встретить там перевозчика. Мужчины уже не было, однако у причала стояло трое рыбаков, и Хомаре вновь попытала удачу. Те оглядели её, уже открыв рты в улыбке, но тут же осеклись, став несговорчивыми и слишком жестокими, подобно скалам, окружавшим это место. Девушка спросила ещё раз о пути в Нагасаки.



– Найми судно. – Произнёс наконец-то старший рыбак. Хомаре объяснила, что у неё нет столько денег. – Тогда отправляйся пешком.



– Постой, это слишком опасно. Юная леди не должна разгуливать самостоятельно по этим местам. Послушайте, госпожа... Здесь действительно небезопасно. Возможно, вы можете предложить пояс или... – Его взгляд метнулся в сторону меча. Она тут же развернула корпус в сторону и положила руку на рукоять. Он мгновенно спрятал хитрое лицо, вновь став скучающим.



– Куда мне идти? – Девушка уже начинала терять терпение.



– С таким же успехом ты могла бы утопиться. Ищешь смерти?



Хомаре резко выдернула катану из ножен, и в мгновение ока лезвие оказалось у шеи старшего рыбака. Она нахмурилась, от женственности и невинности не осталось ни следа. В темноте глаз блеснула совершенно не детская угроза. Ощущая её на том уровне, где лжи тела не существует, рыбак отступил на пару шагов.



Она не успела и начать говорить, как младший в компании, до этих пор молчавший, стал лепетать маршрут. Внимательно выслушав его, Хомаре удовлетворённо кивнула, спрятала катану и поблагодарила их за подсказку. Итак, ей предстояло вновь вернуться на вулканические тропы, откуда она могла бы прийти в Кумамото. Весь путь заметно удлинился, и от этого «ощущение» лишь возрастало, не позволяя ей присесть и прилечь, лишь на минуту задерживаясь за едой и питьём. Пока ноги ей не откажут, она не собиралась терять драгоценное время и отправилась из деревни сразу, как поговорила с рыбаками.



Ей часто сопутствовал голод и беспокойные ночи. Так и теперь, взбираясь на утёс, она была слаба. Стёртые в кровь пальцы саднили – она едва могла коснуться катаны, чтоб вновь взглянуть на журавлей. Питаясь природными дарами, Хомаре вышла к заброшенному храму. Он был невелик, и в него давно вмешалась зелень леса. Девушка осталась в нём передохнуть – вскурила благовония и попросила о благоприятном пути. Храм был молчалив – старое дерево продолжало гнить, а паутины разрастаться. Ничто не могло поколебить его стойкости. Он испытывал девушку, ожидая от неё вопрошаний. Однако она безмолвно оставалась внутри, ожидая не благословения, а безразличного приюта. Храм отрекался от неё, подобно родному городу. А с самого утра, когда ещё роса не успела высохнуть, Хомаре услышала шаги в свою сторону. Притворившись спящей, она стала вслушиваться в звуки. Двое юношей, заглянув в храм, вдруг прекратили разговор о своём друге. Хомаре была вовсе не той, кого они искали, но их голоса заметно изменились – они были счастливы найти и её. Девушка медленно присела, вглядываясь в их лица так же, как в лица рыбаков.



– Юки может подождать, разве нет? – Спросил один, приближаясь. – Эй, юная леди. Может, вы ждёте здесь мужчин?



– Иначе почему ты здесь одна. – Спросил другой, ещё нахальнее.



Хомаре медленно поднялась, а после щелкнула гардой. Мужчина глянул на неё с улыбкой.



– Люблю опасных женщин. – Обратился он к своему другу. – Хочешь, чтоб мы поборолись за тебя?



Она сделала шаг назад и достала клинок. Он рассек воздух, рукоять плотно легла в двух руках. Это рассмешило юношей.



– Спасибо, что разбудили. Но думаю, я должна идти. – Произнесла она отстранено.



– А кто сказал, что мы отпустим тебя, леди? – Тот, что стоял позади, вдруг преодолел расстояние между ними, отводя её катану в сторону. Он коснулся её лица, и на губах у него появилась низменная улыбка. Рука скользнула к плечу, пытаясь оголить кожу. Хомаре брезгливо отступила и подняла меч. Мгновением позже отрубленная рука лежала на полу. Девушка не дрогнула, когда кровь прыснула на лицо. А мужчина, напротив, закричал и дёрнул единственной рукой, в которой был маленький ножик. Кинулся навстречу. Второй уже оголил свой меч. Поза его была глупа и неустойчива, и Хомаре увернулась от удара.



– Я не хочу тебя убивать.



Девушка уклонялась, глазами выискивая палку, которой не причинила бы столько же вреда, сколько мечом. Однако храм всё ещё не был на её стороне. Второй мужчина подобрался к ней сзади, размахивая оружием, как дитя. Хомаре выбила меч у него из рук и провела остриём по шее. Кровь напугала мальчика, он завизжал и заглушил шаги подобравшегося безрукого – тот успел задеть её щёку. Хомаре развернулась – одним движением ослепила его, а после стряхнула кровь с лезвия. Всё закончилось тихим щелчком. Она покинула храм ещё до того, как оба мужчины погибли.



Увидев деревянные ворота сэкисё – пограничного поста – девушка замерла. Асигару уже проверяли небольшую очередь из путников. Внимательный взгляд командира проскользнул по ней, когда девушка протянула документы.



– Я не могу пропустить тебя. Ты в крови.



– Это был вопрос моей чести. – Произнесла она, не опуская головы. – Я должна навестить отца. Видите, тут пометка. Вы, конечно, не знакомы с семьями в Эдо. Объясняю: мой отец служит сёгуну. Вам же не нужны проблемы.



– Конечно. – Вдруг запереживал мужчина. – Уважаемая госпожа Кацумото, извините нас за...



– Нет. – Она прошла мимо мужчины. – Я прошу вас о пропуске, а не о раболепии. Сохраните и своё достоинство.



Хомаре прошла пост вместе с остальными путниками, и в Кумамото наконец позволила себе ночлег. Слегка полная дама предложила ей остаться и даже угостила чаем, несмотря на то, что от неё пахло смертью. Дом был пуст, и звуки в нём словно замирали, обостряя запахи и вкусы. Здесь ей было неудобно и стыдно – она не привыкла посещать гостей в таком виде. Но хозяйке до этого словно не было дела.



– Всех забрала война. – Сказала она с лёгкой улыбкой. – У меня было два сына, мой муж отправился на фронт вместе с ними. Что же, теперь я совсем одна. С тех пор здесь задерживаются такие путники, как ты... Я страшно переношу одиночество.



Ей и прежде встречались женщины, живущие одним лишь счастьем других. Они отличались излишней хлопотностью и внимательностью: подмечали даже то, что было сокрыто глубоко внутри. Подобным образом вела себя матушка – всячески заглушая внутреннюю боль работой, хотя в этом и не было нужды. И вот, в этой незнакомке, ей померещилась её ласковая мама. Хомаре не могла понять их – одиноких женщин, потому что была воспитана строгостью самурайского меча. Однако, как и любой назвавший себя самураем, она уважала их счастье, какой бы формой оно ни обладало.



– Тебе стоит переодеться. – Предложила хозяйка.



– Извините за мой вид. – Девушка расплела волосы, готовясь ко сну. – Я не намерена вас пугать.



– Я вижу, твоё сердце полно доброты. Но девушке не подобает ходить в грязном.



– Это доказательство моего пути... Не стоит, вы и так милы со мной.



Хозяйка расстроенно посмотрела на неё, перед уходом прошептав, что Хомаре не скоро выйдет замуж с таким поведением. Сделав вид, что не услышала, девушка закрыла глаза.



В этом доме ей снилось, будто отец плачет. Хотя она никогда не видела его слёз, и сон – не больше чем образ, навеянный ложью, – проснувшись, ей показалось, словно дом затопило. Она пыталась сохранить дыхание, желая разделить воздух с отцом, но сдалась и стала глотать ночной ветер с жадностью и знанием того, что сделала нечто не так. Ей вовсе не было от этого тоскливо, она как будто на секунду стала и хозяйкой дома, и своей мамой, и другими женщинами, слившись с ними в липкое ощущение гнетущей пустоты. Ей стало так же необходимо идти, как и раньше, так же бежать – как и этим женщинам. Проделанный сюда путь больше не имел значения, была только дорога вперёд. И сердце её становилось всё более чувствительным и в то же время слепым ко всему, кроме импульса. Хомаре глядела в небо, сражаясь на войне, что никому, кроме неё самой, не вредила. Но война эта была куда суровее, чем та, в которой погибли сыны и отцы. Война сердца с разумом, чувств светлых с тёмными. И непобедима она была потому, что они были связаны друг с другом. Убив одно – неминуемо умрёт другое. А потому кровь этой битвы будет проливаться столько, сколько дней её слепое сердце будет искать покоя, мечась в клетке костей.



Разбудив девушку утром, хозяйка накрыла на стол, где и завела очередную беседу.



– Твоя дорога стоит того?



– Меня там ждут. – Ответила она, прожевав рис.



– А как же твоя мама?



Этого вопроса стоило ждать, однако из уст хозяйки он звучал совсем не так, как Хомаре его себе представляла.



– Когда я уходила, то не смогла посмотреть на неё. Я знала, что она плачет и думает, что я поступаю в точности как отец. А значит – закончу как отец.



– Однако ты здесь.



– Я не могла не пойти. – Она опустила голову. – Это мой долг. Я не отправилась на войну, потому что была слишком мала, а следующая война не настанет так скоро. Нет, я вовсе не жду войны. Я лишь не хочу упустить последние мгновения, прежде чем эпоха закончится. И к тому же, я не могу обладать этим мечом, значит, необходимо вернуть его.



– Жаль. Это очень красивый подарок.



Хомаре качнула головой.



– Оно сделано, чтоб убивать. Я не стану больше отбирать им жизни, а хранить дома оружие – значит приглашать беду. Но... эта вещь всё равно мне дорога, и поэтому я не могу просто выкинуть её. В Нагасаки я отправлю матери письмо и вернусь домой.



– Ты действительно дочь самурая. – Женщина улыбнулась.



Она ещё долго суетилась, убирая, а после принесла платок, в котором Хомаре заметила несколько рисовых шариков. С напутствиями и угощением девушка отправилась в сторону побережья. Тем же вечером она стояла на Симабаре, и холодный ветер обдувал её лицо. Хомаре смотрела вслед уплывающему лодочнику. Денег у неё оставалось ровно на отправку письма, и это чувство добавило ей уверенности и свободы в своём решении. Она больше не была скована выбором, поскольку его и не было. Окрылённая знанием своего положения, Хомаре шагала вдоль узкой тропы. Когда стало темно, её вдруг приземлило – вовсе не голодом и усталостью – а знакомым запахом. Она спряталась в пещере. Пахло сырым бамбуком и мхом. Пахло так же, как от её отца – человека, чьи глаза она уже не могла вспомнить. Мама говорила, что они чересчур похожи, тогда отец – от его рук исходил шлейф дождевого утра в лесу – громко смеялся, отвечая, что Хомаре ведь его дочь.



В то утро мать, как обычно, подметила их общий способ держать палочки. Хомаре уставилась на отца – он задержался и не произнёс привычной фразы. А затем постучались: мать пошла открывать, а отец слегка занервничал.



В то утро было много крови, лязг наручников и сёгунатские лошади.



Очнувшись на холодной земле, когда солнце светило в лицо, она продолжила идти, не отвлекаясь на густой запах стухших яиц, присущий вулканическим породам. Колени болели – однако у неё не оставалось причин останавливаться. Нагасаки был впереди.



Широкий, большой город, расположенный на самом западе страны, напоминал муравейник. Множество людей – не только японцев – разговаривали на множестве языков. Она прошла сквозь пристань, дальше в город, словно знала, куда идти. Будто этот маршрут ей подсказывал кто-то сверху. Остановившись на окраине, она втянула океанский запах в лёгкие и замедлилась. Впереди расстилалось огромное, больше Японии, поле.



Она села в траву, ласково провела по ней рукой. С её щеки текла и упала на землю слеза. Она была уверена, что именно здесь её и ждал отец.



Утерев лицо, Хомаре достала катану. Взглянула на неё ещё раз, провела пальцем по лезвию. Капля крови собралась на подушечке и упала в землю. По-прежнему с трудом стучало сердце. Запертое неизвестным чувством, похожим на смесь тоски, вины и обиды, сердце не могло стучать иначе.



В лезвии отразились более не пустые, а переполненные нежностью и прощением глаза, что смотрели на журавлей, которые улетают наконец в чистое небо. Даже тот, что отличался, уступил свое место новой жизни. Девушка воткнула меч в землю – ей хотелось бы оставить его у могилы, но она не имела права просить достойного отношения к её отцу, ведь знала, что он – дезертир. Он – позор страны, а она – его дочь, а значит, на ней лежала его тень. И она всегда будет лететь чуть кривее, чем стая.



Улыбнувшись мечу, Хомаре поднялась. Поклоном попрощалась и с ним, и с полем, и с отцом. Она не проронила ни слова, но ветер поднёс её переживание и уронил в воду. Она вдохнула полной грудью, рассматривая маленький город впереди. Теперь пришла пора возвращаться.



Мать забрала её с пристани сразу, как получила письмо. Она крепко обняла Хомаре, слезами размыла грязь на её кимоно.



– Куда ты смотришь, милая? – Спросила она, ведя её за руку на корабль, отправляющийся в Эдо. Далеко, на высоком столбе, сидел журавль. Странно, ведь в Нагасаки их быть не могло. – Да так. – Ответила она, оторвав взгляд от птицы. – Да так...



Она держала руку на ножнах, в которых больше не было тяжёлого оружия, и чувствовала благодарность дерева, которому так же, как и ей, невыносима была тяжесть меча.